Альманах Евгения Шорстова 2.

Штын

1

Семнадцатилетняя Оля еле сдерживала слёзы. Второй день отец не отвечал на звонки. В трубке завывали гудки, и, казалось, с каждым разом паузы между ними становились всё длиннее. Сердце дочери замирало, она прикусывала губу и ждала, что на этот раз услышит папин голос, но после секундной тишины все надежды развеивал очередной гудок. Спустя полсотни безуспешных попыток дозвона появился неживой женский голос. Безразличный к чужой тревоге робот объявлял, точно приговор: «В настоящее время абонент не может ответить на ваш звонок…»

Оля сидела в маршрутке, тонкими пальчиками с отросшим маникюром гладила потрескавшийся экран телефона, писала папе в мессенджерах, строчила СМС: «Папочка, перезвони пожалуйста, я очень волнуюсь».

Позвонила мать, спросила, как дела.

— Никак, — вздохнула дочь. — Не берёт он.

— Ты в транспорте что ли? — разозлилась мама. — К нему едешь? Ума совсем нет, Олька? Ты меня доведёшь, я тебе все прогулки оборву. У меня же сердце, я от твоих похождений корвалолом травлюсь! Сколько можно доводить?! С кем ты связываешься, а? Его как из газеты попёрли, так он не просыхает поди, даже дочери родной не звонит. Небось, опять свою книгу по десятому кругу переписывает. И куда ты собралась? На алкаша этого смотреть?

— Он мне три дня назад звонил, — обиделась Оля. — Не наговаривай, мам.

Мать притихла. Девушка замерла от испуга, сообразила, что сказала лишнего.

— Не поняла, — донёсся из трубки грозный голос. — А почему ты мне об этом не говорила?

— Мамочка, мне выходить сейчас, давай позже перезвоню… — протараторила Оля и быстро сбросила звонок.

Она вышла на конечной. На улице было ветрено и сыро. Оля застегнула бордовый бомбер, проверила в заметках на телефоне адрес съёмной отцовской квартиры, вбила его в карты и пошла по проложенному маршруту. Во дворах быстро нашла девятиэтажную брежневку, позвонила в домофон. Услышала, как следом за писклявой мелодией где-то наверху раздаётся приглушённое пиликанье. Отец не открывал.

Тогда девушка отошла назад, стала прикидывать, откуда доносится звук: взгляд зацепился за деревянную раму с открытой форточкой. Оля прищурилась, заметила у окна тёмную фигуру, но та быстро скрылась за занавеской.

Мелодию перебил писк. Из дома вышел невысокий лысый мужик. Воспользовавшись моментом, девушка прошмыгнула в подъезд и поднялась на нужный этаж.

Дверь отцовской квартиры оказалась деревянной и на фоне соседских железных смотрелась очень простенько и бедно. Серая кнопка звонка в засохших пятнах краски поддалась не сразу. Оля позвонила несколько раз и прислушалась. От звука приближающихся шагов внутри беспокойной дочери всё похолодело.

— Кто? — негромко спросил женский голос.

Оля вздрогнула, вспомнив ужасное механическое «абонент недоступен», и выпалила:

— Я к папе пришла, он сказал, что тут живёт...

— Ушёл отец, — оборвал её голос.

Оля почувствовала жжение на лице, а потом уловила мерзкий запах. Она узнала его.

Год назад Оля впервые приехала на семейную дачу втроём с подружками. В одной из комнат девочки почувствовали противную вонь от батареи. Оказалось, небольшая мышка, наевшаяся заранее разложенной отравы, испустила дух, прилипнув к горячей трубе. Содрогаясь от гнусного вида разлагающего тельца, девушка сунула руку в целлофановый пакет и отодрала мёртвого грызуна от чугуна. Но чудовищный запах не уходил. Девочки пробыли в доме ещё полдня и уехали, не выдержав тошнотворного смрада.

По дороге на остановку Олей овладевала болезненно-мучительная тревога: отца нигде не было. Из головы не выходила эта странная тётка в его квартире и знакомый отвратительный запах… Девушка остановилась, задумавшись.

«Чёрт! — осенило её. — Гараж!»

Вспомнила папины слова:

«Ох, Олечка, — говорил он, — двор жуткий, машину на ночь боюсь оставлять, поставят на кирпичи — и всё. А я сейчас в такси устроился, хоть немного перебиться. Так что без гаража нельзя. Тут совсем рядом кооператив оказался. Я зашёл, договорился, взял себе конуру, — он рассмеялся. — Но мне там не жить, так, раз в недельку под капотом поковыряться…»

Оля огляделась по сторонам, прошлась от остановки до рынка, узнала у прохожих дорогу.

Ветер усиливался, накрапывал дождь. Девушка ускорилась, через сквер добралась до КПП со шлагбаумом, постучалась в окошко. Остроносый охранник спросил имя и фамилию Олиного отца, посмотрел по журналу.

— Погоди-ка, — он призадумался. — Помню, слушай. Вроде понял, кто такой. Я вечером на сутки заступил, ночью его видел, он куда-то поехал и пока не возвращался вроде. Сейчас тебе номер скажу…

Оля записала в заметках цифры, пошла мимо однотипных кирпичных рядов, покрытых рубероидом, на другой конец территории. Там, у кручи, ведущей в огромный карьер, неровной линией тянулись разборные железные коробы с двускатной крышей. Самый последний, стоящий около трёх мусорных баков, был настежь раскрыт.

Оля сверила номер: действительно, отцовский гараж. Зашла внутрь, там было темно и жутко, на полу валялись пустые банки из-под газировки, а за сложенными друг на друга шинами что-то шуршало. В нос снова ударил противный запах, резко заболела голова.

Оля вышла на свежий воздух, устало потёрла веки и внезапно будто спиной почувствовала, что из темноты позади на неё кто-то смотрит. Девушка знала, что в такие моменты нужно вести себя непринуждённо, чтобы не дать злодею лишнего повода для нападения. Боясь показать своим видом, что заметила притаившегося наблюдателя, она поправила волосы, достала телефон, сделала вид, что ловит сеть, и, недовольно цокнув, начала медленно отходить от ворот.

Мельком она всё же поглядывала на сконцентрированный в железной коробке мрак, но никак не могла разглядеть ни пару глаз, ни очертания человека, точно сама зловонная чернота и была гигантским наблюдающим оком.

Отойдя ещё на несколько метров, Оля ускорилась и побежала к КПП. Остановилась лишь оказавшись за шлагбаумом, отдышалась и, поникшая, пошла на автобус.

Дома мать рвала и метала, обзывала Олю идиоткой, стегала её полотенцем, божилась, что никогда больше не отпустит дочь на улицу. Но та сидела совершенно измотанная и даже после всех издевательств не проронила ни слезинки.

Вечером того же дня матери позвонили с незнакомого номера. Рассерженная, она кинулась к Оле и, размахивая мобильником, запричитала:

— Подох папка твой, всё, преставился, сука такая! — И вдруг завыла, прикрыв лицо руками.

Дочку будто прошибло током. Никак не получалось унять тремор, челюсть время от времени непроизвольно дёргалась. Оля упрашивала мать поехать в морг вместе, но та лишь отмахивалась и шептала себе под нос то оскорбления, то молитву.

Сидеть в одиночестве было невыносимо. Оля заперлась в комнате, включила свет, фоном поставила комедийный сериал, а сама завернулась в одеяло и тихонько заплакала.

Каждый удар дождевой капли о подоконник отзывался дрожью в её груди. Крутились жуткие мысли. В памяти всплыл гаражный мрак, фантазия взяла непроглядную тьму, свернула её на манер воронки и превратила в огромную круглую пасть. Тёмный кошмар освободился, взмыл в воздух, растянулся, что резиновый, и поглотил неподвижно стоящую жертву.

Проваливаясь в сон, Оля почувствовала, что падает, ноги её дёрнулись, и она тут же проснулась. Тем временем в прихожей кто-то зашуршал пакетом.

— Солнышко, — позвал её мамин голос, — подойди сюда.

Дочь подкралась к двери, легла на холодный пол, заглянула в щель и в ужасе завизжала, отскочив назад. С той стороны на неё смотрела мать. От широко раскрытых глаз по её бледным щекам тянулись чёрные подтёки. Испуганная женщина тоже вскрикнула и зычно выругалась.

— Мамочка?! — глухо крикнула Оля, прикрыв дрожащими руками рот. — Что у тебя с глазами, мама?!

— Тушь потекла, что… — растерянно отвечала женщина. — Ты не отзываешься, а я тень на полу увидела и полезла посмотреть… тьфу, чтоб тебе пусто было! Никто меня не жалеет!

— Прости, пожалуйста, прости! Я не хотела пугать.

Оля поднялась с пола, сдвинула шпингалет и вышла в прихожую. Мать стояла у зеркала, влажным ватным диском смывала поплывший макияж. Рядом с ней на комоде лежал плотный бумажный пакетик.

— Ну что там? — тихо спросила дочь.

— Ох, Оленька, кошмар какой-то, он на себя-то и не похож. Меня там чуть инфаркт не стукнул, до сих пор грудь горит, не отпускает. Я сейчас с ритуальными услугами договорюсь, потом всё расскажу. Посмотрим вместе, что он там в блокноте понаписал. Посиди пока, подожди.

Она скомкала в кулаке грязный диск и ушла на кухню. Оля дождалась, пока мать начнёт разговаривать по телефону, и аккуратно раскрыла пакет. Внутри, помимо отцовских документов, лежал тоненький блокнот с эмблемой отеля. Девушка схватила его двумя пальцами, вытащила, быстро ушла в свою комнату, раскрыла на первой странице и начала читать.

2

Я делаю эти записи, сидя с бельевой прищепкой на носу.

Правда в том, что книгу мне уже не закончить. Так пусть хоть предсмертная записка расцветёт литературной розочкой, как бы глупо это ни звучало.

Я понимаю, что скоро умру, и не могу позволить себе ограничиться парой сухих и коротких строк.

Всё началось вчерашним вечером.

Огромное поле выкошенной пшеницы, посреди которого я очнулся, одной своей стороной уходило далеко наверх и обрывалось у линии горизонта, а тремя другими утыкалось в ряды высоких деревьев.

Я сидел совершенно нагой и никак не мог прийти в себя. Грудь сковала тоска. Немного собравшись с мыслями, я подскочил на месте, готовый броситься наутёк, но тут же в отчаянии упал на колени, осознав, что я совершенно не понимаю, где нахожусь и куда нужно бежать.

Над моей головой собирались тяжёлые синие тучи. Поднялся ветер, и всё вокруг пугающе зашумело. Жнивьё драло ступни, до спазмов в суставах прошибал холод.

На небе виноградной лозой выросла молния, и оглушительный гром сотряс всю округу.

Я рванул к лесополосе, силясь успеть миновать её до следующей вспышки.

На горизонте полыхнуло синим, я выскочил на большак и побежал прочь. Из проколотого неба на землю низринулся ливень. Грязь под ногами противно хлюпала, точно жвачка в неприкрытом рту. Дождевые капли больно ударялись о макушку и плечи. Я бы так и упал там, уткнулся носом в чёрное месиво и обернулся гумусом, если бы не мелькнувшие вдалеке крыши.

Дождь усиливался, а я, нелепо покачиваясь, всё шёл вперёд. Наконец передо мной вырос небольшой хутор в три дома. Я заполошно бросился к первому, всем весом ударился о дверь, та распахнулась, и моё обессиленное мокрое тело грохнулось посреди узких сеней. Пролежав так с минуту, я приподнялся и прополз в открытую комнату. Внутри пахло тёплым молоком и хлебом. От старинной печки в углу исходил приятный жар, я сел рядом и вскоре согрелся.

Когда к онемевшим конечностям вернулись чувства, я поднялся и осмотрелся. В углу напротив печки стоял лакированный стол с дюжиной книг в коленкоровых обложках. Меж них затесались сдобный батон и толстый фотоальбом в красном бархате. В другом углу, под бледным прямоугольником окна расположился массивный деревянный сундук. Ближе к выходу обнаружился широкий эмалированный таз с водой, на дне его застыло ржавое пятно.

Я решил, что лучше извиниться перед хозяевами за наглость, чем терпеть боль до их прихода, и вымыл в тазу руки и ноги. Обтёрся найденной на сундуке ветошью, поднял тяжёлую крышку и заглянул внутрь. Среди цветастых лоскутов и старомодных платьев нашлась льняная рубаха и вельветовые штаны, я оделся и закрыл сундук.

Дождь не иссякал, стёкла дрожали от грозных точечных ударов, в щелях душераздирающе завывал ветер. Я приблизился к столу, принюхался: от батона тянуло растительным запахом плесени.

Внимание моё привлёк альбом. На нём лежал деревянный амулет, точь-в-точь мышиная морда. Я отложил странный талисман в сторону, аккуратно откинул бархатную обложку и стал разглядывать старые фотографии. С бледно-жёлтого изображения на меня глядели маленькие девочки в длинных платьицах, с соседней карточки серьёзно смотрел усатый мужчина в военной форме царской армии и безразлично взирала грустная дама, спрятанная за белым дефектом, будто за гигантской паутиной.

Я принялся листать, дошёл до середины, и меня передёрнуло. Взгляд успел зацепиться за что-то на предыдущей страничке. Я перелистнул назад и шёпотом выругался от неожиданности.

Фотография датировалась 1959 годом. На узкой койке с чугунным изголовьем лежала отвратительная старуха с вытянутым лицом на манер крысиного. Рядом, сложив тоненькие ручки на животе, сидела миниатюрная девочка.

Мой лоб взмок от ужаса, я с недобрым предчувствием покосился на окно, затем на дверь — никого. Пролистал немного вперёд и снова наткнулся на страшное фото.

Тварь имела тело взрослой женщины, стояла на деревянном крыльце в шикарном пышном платье и босоножках на высоком каблуке, но вся её голова была покрыта волосами, глаза — две точки, а из-под длинного носа выглядывала пара острых зубов. Ледяная лапа страха сжала моё сердце, когда я понял, что поражённая немыслимым недугом дама стоит на крыльце дома, в котором я сейчас нахожусь.

Всё это походило на фантасмагоричную постановку какого-нибудь эпатажного фотографа. Я не хотел больше видеть это, но назойливое любопытство взяло верх, и пальцы сами листали твёрдые картонные страницы с мерзкими образами.

Чем новее становились фотографии, тем более изощрёнными оказывались уродства. Громадная крыса-мать, имеющая человеческие конечности, стояла на четвереньках, перед ней тремя мохнатыми комочками валялись крохотные дочери. Вместо пухлых младенческих ручек у них свисали искривлённые, что сухие ветки, трёхпалые лапки.

Я перелистнул в последний раз и на крайнем изображении увидел себя, лежащего в поле.

В средостении точно лопнула склянка с кипятком. Я остервенело принялся перелистывать альбом в поисках изображений, которые пропустил, пока рассматривал проклятых крыс. Таких фото оказалось немало среди прочей мерзости, и каждое из них обнаруживалось в сопровождении моей давящей сердечной боли. Мужчины менялись, они были разного возраста, телосложения и национальности, но композиция оставалась неизменной: все лежали без сознания на чёртовом поле скошенной пшеницы.

Уже трясущимися руками я вытащил свою фотографию и прочёл надпись на обороте.

«Отец, осень 2022», — врезалось мне в память раскалённым клеймом.

Я вспомнил, как утром разбирался в гараже и уловил краем уха мерзкий писк. Чёрный грызун с белой головой вынырнул из-за башенки зимней резины, опрокинул пустую банку из-под газировки и уже собирался юркнуть под машину, как взвизгнул и с хрустом лопнул под моим тяжёлым ботинком. Я убил его механически и даже немного испугался, когда осознал произошедшее. Окровавленное тельце не шевелилось. Подёргиваясь от омерзения, я подобрал трупик в газетный кулёк и выбросил его в мусорный бак.

А потом я опять услышал писк. Мириады крыс кликушествовали, сыпали проклятиями и призывали к ответу за смертоубийство. От этого становилось дурно. Я зажмурился, заткнул уши пальцами — не помогло. Тогда попытался закричать, и поначалу мой хриплый крик диссонировал на фоне треплющей рассудок какофонии, но вскоре силы покинули меня, и я упал в чьи-то тонкие мягкие лапки.

Мне не верилось в случившееся. Я вымок в собственном поту. Из чадившей печки в комнату потянулся удушливый запах, а глазки лежащего на столе мышиного амулета вдруг вспыхнули жёлтым. Голова моя закружилась, от духоты сдавило гортань. Закравшийся в душу ужас подстегнул меня. С колотьём в висках я выскочил на улицу и опрометью припустил прочь от странного хутора. Бежал полями, невзирая на ливень, перемалывал ногами грязную земляную кашу и не смел останавливаться.

К вечеру вышел на большое село, нашёл церквушку, сел на холодную паперть, стал молиться.

Из-за резных дверей показалась старушонка в платочке. Она посмотрела на меня, поморщилась и сказала:

— Вот штын-то стоит! За версту крысой тянет, подлец! — И, перекрестившись, трижды сплюнула.

Глаза мои задёргались, мышцы лица стянул чудовищный спазм, словно челюсть прокололо огромной иглой. Не помня себя от нахлынувшего зверства, я схватил бабку за грудки, затряс её, как тряпичную куклу, и сквозь зубы прошипел:

— Что ты знаешь?! Отвечай, тварь старая, что ты знаешь?!

Лицо её резко побледнело, колени подогнулись, и старуху потянуло вниз. Я положил её у ступеней, огляделся — никого.

Вошёл в церковь, быстро окинул взглядом помещение, отыскал жестяную урну для пожертвований, пытался сорвать маленький замочек, но лишь до боли передавил себе пальцы.

Из закутка церковной лавки выбежала пухлая женщина в чёрной юбке и белом платке, набросилась на меня, стала колотить по плечу веснушчатыми кулачками. Я легко оттолкнул её, затем вытряс из банки чуть больше ста рублей, разложил монеты по широким карманам и босыми грязными ногами прошлёпал по кафельной плитке к выходу.

На заборе у церковной калитки сушились чьи-то резиновые сланцы. Я бездумно свистнул их, обутый пошёл по усыпанной щебнем дороге и вскоре вышел к асфальту.

Автостанция нашлась быстро. Издалека я увидел стоящий рядом с ней белый «ПАЗ».

В кассе выяснилось, что денег мне немного не хватает, но сердобольная кассирша, осмотрев меня через окошко, скривила рот, точно раскусила кислый аскорбиновый шарик, и даром выдала заветную ленту автобусных билетиков на вечерний рейс.

В салоне «ПАЗа» стоял запах свежей выпечки: мужик в клетчатой рубашке с аппетитом поедал горячий пирожок с картошкой. Я прошёл к одиночному сиденью в самом конце. Небольшой пассажирский скоп недовольно забухтел. Они мельком оборачивались, бросали на меня полные отвращения взгляды, принюхивались и, поморщившись, выдыхали через рот. Я недоверчиво косился на них, потом несколько раз, уже в дороге, обнюхивал себя, но ничего не чувствовал.

Город встретил меня в сумерках. Я сошёл неподалёку от своего района и завернул в круглосуточный, там работала одна знакомая. Я выпросил у неё бутылку водки в долг, а на украденную из церкви сотню купил несколько плавленых сырков. Продавщица выдала товар и, поморщившись, спешно захлопнула окошко. Отходя от киоска, я видел, как она размахивает костлявой ладонью перед носом, словно отгоняя дурной запах.

Запасной ключ от квартиры, припрятанный в электрическом щитке, я быстро выудил двумя пальцами. Дома первым делом бросил водку в морозилку, а сам вымыл разбитые ноги и щедро залил их перекисью. От пережитого стресса разыгрался аппетит. Я поставил сковородку на огонь, вскрыл банку говяжьей тушёнки и вилкой выскоблил желейное месиво, оно с шипением расползлось по тефлону.

Внезапно от вида мяса мне сделалось нехорошо. Тогда для успокоения расшатанных нервов я решил выпить. Достал из морозилки бутылку, откупорил, вмазал две стопки подряд и закусил сырком. Горло противно зажгло изнутри.

Вернулся к плите, собирался поставить кипятиться воду под макароны, но вдруг застыл над сковородкой и уставился на шипящее красное мясо. В животе забурчало, он болезненно втянулся. Я ощутил во рту солоноватый привкус, и тут же зловонная рвота тёмно-жёлтой струёй вырвалась наружу, я не успел даже прикрыть рот, как содержимое желудка уже заполнило горячую сковороду с тушёнкой.

Я выключил газ, бросился по коридору в ванную, сел на колени перед унитазом, готовясь к новому желудочному залпу, но рвать больше не тянуло.

Разделся, залез в ванну, принялся обливаться тёплой водой, но легче почему-то не становилось, будто грязь не смывалась, а множилась. Глотку рвала изжога, откуда ни возьмись появилась одышка. И тогда странное чувство охватило меня, точно вместе с грязной водой в слив утекает часть моего нутра.

Я взял шершавую мочалку, полил её шампунем, натёр ноющие бока, колени и бёдра, а когда стал смывать с себя пену, то с ужасом обнаружил в некоторых местах покрытые шерстью нарывы. Выскочил из ванны, встал перед зеркалом, присмотрелся: казалось, что моя кожа — это просто некачественный чехол для антропоморфного крысиного тела. Нарывы походили на протёртые дыры в бежевой ткани.

Опустошённый, я возвратился на кухню. Оттуда в коридор уже тянулась вонь поджаренной рвоты. Я распахнул окно, глотнул воздуха. Взял сковородку, пошёл с ней в уборную, но едва не уронил всё на полпути, заметив среди перемешанных с тушёнкой кусков сырка чёрный крысиный хвостик.

«Что же вы со мной сделали?..» — чуть слышно лепетал я, ощущая на щеках горячие ручейки слёз.

Даже думать мне было тяжело, ванная меня сильно разморила, а увиденное после окончательно и беспощадно сломало. Я решил, что утром схвачу полис и побегу к доктору. Кое-как добрался до разложенного дивана, свернулся на нём калачиком, закрыл глаза и вскоре задремал.

Проснулся с пульсирующей болью в затылке от звонка домофона. В непроглядной тьме комнаты витали в воздухе светящиеся цифры электронных часов: без пятнадцати три. Сердце сжалось от жути, а звонящий всё не унимался. Я вышел в коридор, наощупь выискал трубку рядом с входной дверью, приложил к уху.

— Кто? — спросил я и сразу откашлялся от дерущей боли в горле.

— Отец? — прошептал из трубки сиплый мужской голос.

От скул к вискам мелкой россыпью побежали мурашки. Дыхание участилось, в груди больно полыхнул страх.

— У тебя сестра моя в квартире, — продолжал голос, — открой!

Я чуть слышно отнял трубку от уха, повесил её на место и, заледеневший от перепуга, пошёл к кухонному окну. В коридоре завизжала мелодия домофона, от неожиданности я споткнулся и едва не упал.

Выглядывая из-за портьеры, я хотел рассмотреть, кто сейчас стоит внизу и звонит мне в квартиру, но обзору мешал козырёк над входом в подъезд. От нарастающей тревоги я стал задыхаться. Полуночный гость представлялся крупным и ужасно злым, а дверь в квартиру у меня была деревянная, совсем ненадёжная.

Тогда я кинулся в комнату, замотал ноги бинтом, спешно оделся, вышел в подъезд и понёсся вверх по ступеням. С последнего этажа залез по сваренной из арматуры лестнице на чердак и выбрался на крышу.

Резкий порыв воздуха сдёрнул с моего сознания пелену. Я перевёл дух и вволю надышался.

Опомнившись, спустил до колен спортивные штаны и осмотрел бёдра. Шерстяные пятна стали значительно крупнее, кожа вокруг них слезала лоскутами и скатывалась в бледные жгуты.

Глаза защипало, я стиснул зубы, натянул штаны обратно, приблизился к парапету и, опершись на него, бросил взгляд вниз. Тут же до меня донеслось знакомое пиликанье домофона.

В ушах зашумел ветер.

— Сестра в квартире… — прошептал я и, присев на корточки, зажал рот и тихонько завыл.

Над далёкой промзоной сверкнула полоска молнии, глухо громыхнуло. Проклиная себя за слюнтяйство и слабость, я гуськом пятился по крыше, и лишь спустившись на последний этаж крайнего подъезда, смог разогнуться и стремительно ринуться вниз по лестнице. Оказавшись на улице, сразу забежал за угол и прислушался, нет ли погони. Потом украдкой выглянул — чисто.

Оставалось единственное место, куда можно было податься — гараж. Я пошёл по освещённой улице в километре от своего дома. Охранник на КПП, заметив меня, приветственно кивнул и улыбнулся, но вдруг изменился в лице и задёргал острым носом.

— Фу, — буркнул он, — мышами какими-то тянет.

Я быстро прошёл мимо. Сначала направился к мусорным бакам, у которых потерял сознание утром. За ними нашёл присыпанный песком мобильник и свои тяжёлые боты.

Обнаружил больше пятидесяти пропущенных от моей Оленьки, но перезванивать не решился: хотел сначала во всём разобраться и очень боялся, что и она учует штын.

Внутри гаража всё лежало на своих местах. Я завёл машину, пробил в интернете адрес недорогого отеля на другом конце города и двинул туда.

Охранники на парковке смотрели на меня с отвращением, субтильный паренёк на ресепшне медлил, постоянно отходил и никак не мог заселить меня. А смуглая уборщица у лифта, совсем не стесняясь, зажала нос и отказалась ехать со мной в одной кабине.

В номере я сразу пошёл в ванную, снял повязки с ног. Смотреть на это было невозможно: кости деформировались, пальцы срослись и вытянулись, ступни окончательно приобрели вид крысиных. Я не чувствовал запаха, но никак не мог сделать глубокий вдох.

Залез в душ, подставил под воду руку. Упругие струйки принялись безболезненно сдирать тонкую кожицу, обнажая короткий коричневый мех. Тогда, опустив с горя голову, я заметил, как на сером кафеле блестит голубой ручеёк. Тяжесть разлилась по телу, и я понял, что собственноручно вымываю из себя остатки души.

Из ванной я вышел ужасно усталым. Взглянул в зеркало, увидел новые нарывы на груди и на шее. И тогда я вдруг почувствовал штын. Выворачивающий душу смрад заполнил номер. Я выбежал на балкон, но запах не исчез. Лишь когда я носился из стороны в сторону, штын слабел и не душил меня.

Тогда я до боли зажал нос бельевой прищепкой, которую нашёл на сушилке, и решился написать, что со мной произошло. Сейчас, когда картина сложилась, ко мне пришло печальное осознание.

Я помню фотографию предпоследнего «Отца» в красном бархатном альбоме. Черты лица смазались в памяти, но белые, что снег, волосы замерли статичным кадром. Образ медленно растворяется, становится прозрачным, и на его месте появляется трупик раздавленной мною крысы: из складок чёрного меха торчат переломанные косточки, а на белоснежной голове багровеют кровавые капельки.

Прошло около трёх часов с того момента, как я сел делать записи. Я всё хуже и хуже соображаю. Постоянно слышу пронимающий писк. Замечаю, что стремительно теряю в росте и в весе.

Теперь же частичке человеческой души, ещё сохранившейся во мне, настало время выбирать: ждать, загибаясь от сводящего с ума обращения в грызуна, или собрать последние силы и встать под холодный душ. Тогда всё чистое, непорочное и свободное от греха лоснящейся струёй исчезнет в тёмном сливе, и нечто древнее, явившееся в людской мир исполинской крысой, сжалится и заберёт себе в дар лишь моё пустое бездушное тело.

3

Блокнот выпал из обессиленных рук и глухо стукнулся о ковёр. От страха Оля прокусила нижнюю губу, по дрожащему подбородку потекла кровь. Девушка пыталась проглотить скопившуюся слюну, но та не лезла в скомканное ужасом горло. Оля подавилась, с хрипом прокашлялась. Перед глазами бегали уродливые мушки, и всё отчётливее чувствовался гнусный штын.

На периферии зрения ясно обозначился большой мутный комок. Девушка ощупала распухшую кровоточащую губу и медленно повела взгляд влево. В дверном проходе, высунувшись из-за угла, на неё выпученными красными зенками смотрела оскалившаяся женская физиономия. У Оли не нашлось сил даже возопить от испуга, когда разинувшая рот гостья тихонько процедила: «Сестрёнка».

Прихожую заполнил громкий мамин визг. Лицо неизвестной женщины сделалось серьёзным, и Оля заметила на нём отчётливые черты грызуна. Сознание её на миг помутилось, а когда девушка пришла в себя, то рожи в проёме уже не было.

— Уйди! Уйди! — кричала мама.

Оля подскочила и бросилась на шум.

Кухонным ножом раскрасневшаяся мать кромсала тело жуткой женщины. Та поначалу дёргалась и извивалась, а потом перестала сопротивляться, уменьшилась и мигом ссохлась, как спущенный воздушный шарик, обратившись мёртвой крысой. Мать отползла от маленького сморщившегося трупика и застонала, отчаянно хватая синими губами воздух. Но дышать было нечем, квартиру бесповоротно осквернили зловонием.

Оля пыталась поднять маму, чтобы вытащить её в подъезд, но окоченевшие от пережитого кошмара руки лишились всякой силы. Девушка открыла окна, включила заляпанную жирными пятнами вытяжку, намочила носовой платок — положить матери на лоб. На бегу и не заметила, как наступила на изрубленную тушку грызуна. Под босой ногой противно хрустнуло, на светлом линолеуме зардел мерзкий мазок. Оля поскользнулась и, падая, стукнулась коленями о пол. Вскрикнув от боли и силясь отдышаться, она с лишком проглотила гадкого воздуха. Во рту осели короткие жёсткие волосинки.

Оля захрипела, схватилась за живот. Её обуяло чувство, будто внутри зародилось что-то постороннее. Она с трудом водрузила платочек на мамин лоб, потрогала её бледные обвисшие щёки, поднесла трусящиеся пальцы к ноздрям — всё. Мамы больше не было.

Входная дверь распахнулась, спину остолбеневшей от горя дочери обдало сквозняком. Взор застилала молочная плёнка, в ушах нарастал зубодробительный писк.

Вернувшись в сознание, Оля обнаружила себя, укрытую одеялом, на чугунной кровати посреди тусклой горницы. Задубелая шея не давала крутить головой. Припухшая губа ещё ныла, адски першило пересохшее горло, забитый нос не пропускал воздух.

Девушка хотела согнуться и приподняться на локтях, но от резкой боли в животе ей прострелило поясницу. Решила хотя бы выбраться из-под дурно пахнущего одеяла, но не смогла сбросить его. Пошевелила кистями и пальцами, нащупала толстые узлы плетёных верёвок на запястьях. От досады она поджала губы и заплакала.

В комнате кто-то зашуршал. Из мрака выплыла сухопарая человекоподобная крыса в длинной ночной рубашке и, сгорбившись, нависла над кроватью. На белой, замусленной бурыми пятнами ткани открылся неглубокий вырез: дряблая серая шея твари переходила в мохнатое туловище с отвратительными проплешинами.

— Поганый выводок… — по-старушечьи пробурчала крыса.

Зарёванная Оля вздрогнула и еле слышно выдавила из себя:

— Вы кто?

— Пасть! — строго приказала старая уродина.

Скрюченной мохнатой лапкой она сдёрнула одеяло. Под ним, точно огромный волдырь, вздулся Олин живот.

— Отче смыл себя, догадался, — бубнила старуха, — и дочку убили. Вот змея, пожрала братца, мне не донесла, гнилушка, не сиделось дома-то, к тебе пошла. А матерь твою я не смогла жевать. — В гневе она ударила Олю по лицу, потом отшатнулась и тихо простонала: — Ох, не успею, подохну.

Оля вжалась в жёсткую перьевую подушку, закашлялась от поднявшейся пыли. В раздутом брюхе что-то дёрнулось, на покрытой растяжками коже чётко вырисовался отпечаток крысиной лапки.

Воодушевлённая старуха едва не подпрыгнула от радости. Она принесла небольшой амулет и положила его Оле на грудь. У жуткой резной головы грызуна вдруг замерцали глазки. И чем ярче они сияли, тем больнее кололо живот.

— Рви ей чрево, рви, — шипела уродина, задыхаясь. — Ой, не могу.

От пупка в разные стороны поползли кровавые порезы, словно невидимые лезвия синхронно рассекли натянутую кожу.

Голодная крыса опёрлась лапами о кровать, наклонилась и широко раскрыла пасть, готовая целиком проглотить новорождённое существо.

Оля стиснула зубы, зажмурилась и что было сил резко выгнула спину. Залитый красным живот звонко шлёпнулся о крысиную морду. Истощённая от голода тварь не смогла удержаться и, тоскливо пискнув, упала на пол. Раздирая собственную плоть, она жалостливо хныкала и кряхтела, пока не издохла. Мерцающий амулет свалился рядом с ней и погас.

Девушка так и не раскрыла глаз. Её искусанные губы растянулись в облегчённой улыбке, а рот стал медленно наполняться тёплой кровью.

Оля и не догадывалась, что одним болезненным ударом оборвала жизнь ненасытному чудовищу. И, конечно, не видела то омерзительное существо, что вырвалось из её живота, рухнуло с кровати и, сжав в маленьких зубках амулет, убежало прочь. На поиски нового отца.

Чем пахнет земля

Основано на реальной истории Игоря Болдырева — единственного жителя одной из деревень нашей области. Имена и детали могли быть изменены.

В 16 лет Игорь хоронил бабушку. Он стоял у гроба и боялся наклониться к бледному телу. Представлял, как бабушкины глаза открываются в тот момент, когда он останавливается в паре сантиметров от её серого морщинистого лица; и как рвутся тонкие нити на губах, и раскрывается зашитый старухин рот.

Мать шептала: «Если не хочешь — не надо, главное мысленно попрощаться». Но Игорь не смел отступать. Вцепившись в руку матери, он проговорил про себя: «Никогда тебя не забуду, ба, и дом наш не забуду, не продам…» Затем робко наклонился и, тихо причмокнув, коснулся дрожащими губами маленькой иконки в золотой рамочке, что лежала на бабушкином животе. Боясь сдаться, он не рискнул разгибаться полностью и, нависая над гробом, стал перемещаться к лицу покойницы. Миновав мраморные кисти с бледно-синими ногтями, он снова вспомнил о страшной гримасе. Чтобы подавить нарастающий ужас, Игорь задержал дыхание. Зажмурившись на миг, он поцеловал бумажный венчик на холодном старушечьем лбу и тут же быстро выпрямился и громко вздохнул.

Бабушка по-прежнему лежала недвижимой восковой фигурой.

Когда лакированная шестиугольная крышка ложилась на мрачный ящик, парень заметил, как лежащая внутри старушка повернула голову. Её глаза приоткрылись, а губы задрожали и в мгновение расползлись в добрую улыбку.

Игорь позвал мать, но та, утирая слёзы, не обратила не сына внимания.

Крепкие руки деревенских мужиков взялись за молотки и за полминуты вогнали в крышку несколько гвоздей. Парень знал, что настоящее прощание случается не во время жутких поцелуев в лоб, а именно теперь, когда последнее ложе родного человека заколачивают и превращают в простой деревянный ящик, каких миллионы гниют под людскими ногами.

С тех пор прошло много лет. Игорь схоронил обоих родителей, обзавёлся собственной семьёй, в середине девяностых стал заниматься бизнесом, сколотил состояние. И про обещание своё не забыл: в конце нулевых заново отстроил бабушкин дом в деревне, правда, занимался не сам, а поручил все работы строительной компании.

Потом Игорь прогорел. Разменяв четвёртый десяток, развёлся с женой и бросил детей. С финансами тоже не ладилось. Партнёры по бизнесу подставили, сказали решать: уходишь сам с частью денег или без всего и по этапу. Остался у него один надёжный оплот, куда можно было податься.

Новый дом он впервые увидел в 2015. Приехал в деревню в обед, прошёлся по родным местам и чуть не взвыл от отчаяния, с тоской осознав, что его малая Родина мертва. Большая часть домов скрывалась за разрушенными заборами, остальные либо совсем покосились и развалились, либо сгорели. И ни одной живой души не встречалось на опустевших улицах. Единственным напоминанием о некогда дышащем жизнью поселении оказались ещё рабочие линии электропередач. Игорь смотрел на чёрные провода и страшился, что ток в них скоро тоже иссякнет.

Обратно он шёл поникший. В его воображении деревянные остовы вдруг вспыхивали и в мгновение обращались теми сказочными образами, что Игорь принёс с собой из беззаботного детства. Но зацепиться за светлую мысль он никак не мог, та ехидно ударяла исподтишка, точно на долю секунды пойманный аромат старого дедовского одеколона или бабушкиных оладьев, и тут же испарялась, оставляя после себя неясное и тяжелое чувство.

От старого дома ничего не осталось, теперь на его месте возвышалась роскошная двухэтажная дача с двускатной крышей и модными стеклопакетами, заделанными под дерево. Из окна второго этажа открывался потрясающий вид на пруд, мерцающий в лучах солнца, и дремлющий на другом берегу лесок, в котором скрывалось местное кладбище.

Первое время всё шло гладко. Игорь подмазал кирпичный забор и сменил замки на всех дверях. Каждый день он вставал рано и занимался делами по двору.

Воскресным утром он решил навестить бабушкину могилу. Пошёл через плотину на другую сторону пруда и остановился у небольшой ложбинки, где каждое лето детства играл с мальчишками в футбол и догонялки. В голове возникло горькое воспоминание: стоящая на плотине бабуля машет ему, маленькому, рукой и кричит: «Игорюша, давай обедать!»

На глазах навернулись слёзы, Игорь хотел даже немного всплакнуть — успокоить нервы, — как вдруг заметил краем глаза силуэт: кто-то прошмыгнул мимо деревьев у пруда. И эмоции мигом отступили. Игорь попятился, наклонил голову в надежде рассмотреть человека, но тот пропал.

Игорь сделал шаг, потом ещё один, и с каждым таким движением его страх постепенно сходил на нет, превращаясь, скорее, в выдуманную подсознанием отговорку, лишь бы не идти на старый погост и не смотреть на мраморную плиту с чёрно-белым портретом.

Однако, подходя к кладбищу, Игорь вновь заметил силуэт, но на этот раз вполне явственно. Среди кривых, будто пальцы старой ведьмы, ветвей деревьев копошилась сгорбленная старуха в сером бушлате. Игоря постепенно брало колотьё, он и сам не понимал, отчего вдруг его — здорового мужика — так затрясло от вида обыкновенной бабушки. Наоборот, на душе должно было стать теплее, ведь родная деревня оказалась не вымершей: ещё пульсировало в ней дряхлое сердечко. Но сколько он себя не успокаивал, паника всё нарастала, то перехватывая дыхание, то болезненно отзываясь в груди.

Игорь миновал кладбищенскую ограду, приблизился к деревьям и тихо поздоровался, боясь напугать одинокую старуху. Она, даже не взглянув на него, спросила: «Ты, Игорёк?»

Игорь окаменел, раскрыв рот от удивления. Какого чёрта она знает его имя? Может, увидела, как он выходил из дома, и вспомнила маленького внучка односельчанки?

— Я, — ответил он, опешив.

— Чем земля пахнет, Игорёк? — спросила она.

Отвечать Игорь не стал, сразу понял, что несчастную одиночку взял маразм. Но та настаивала:

— Чем земля-то пахнет, а? Игорёк? Думаешь, слезами? На кладбище-то все плачут.

Тогда Игорь заметил, что своими руками она копается в кладбищенской земле, разбивает плотные комья ногтями и пропускает чёрную кашицу между пальцев.

— Игорёк… Или солью человеческой, думаешь?

— Извините, — начал он, поморщившись. — А вы из какого дома?

— Сла-а-ва Богу ты вернулся, — громко протянула она и натужно, через зубы, задышала. — Родителями она пахнет, Игорёк, и бабушкой твоей. Думаешь, закопал и всё, отделался? Тысячу лет глупые люди не могут додуматься взять и забыть про тело без души, да, Игорёк? Ты хоть знаешь, куда душа эта улетает? А что от неё тут остаётся? Э-эх! Иди, иди, она рада будет, иди.

Внутри Игоря всё опустилось. С тревогой он обернулся к памятникам и увидел, что почти все они наполовину ушли под землю, а когда он снова решился взглянуть на старуху, то не обнаружил её на прежнем месте.

«Чёрт меня за нос водил! — подумал он. — Закружил голову. Вовремя же я отвернулся!»

Игорь громко покрыл воображаемого черта матом и про себя прочитал «Отче наш». Молиться вслух ему было неловко.

Среди поваленных железных памятников, припорошенных снегом, бабушкина могила нашлась быстро. Сердце Игоря сжалось. Покосившееся надгробие походило на врытый в мёрзлую землю ромб. Портрет потрескался и выцвел, будто засвеченный негатив. Лицо виднелось лишь наполовину, добрые глаза смотрели в душу неблагодарного внука, родной взгляд вскрывал давно забытые душевные гнойники и высвобождал всю накопившуюся гниль, и та выливалась наружу со слезами. Игорь упал на колени и захныкал. И вдруг холодный ужас ударил ему в спину, он вспомнил жуткие похороны и странную улыбку из гроба. И сию же секунду кто-то торжественно прошептал ему на ухо: «Вот она, бабушка!»

Игорь истошно завопил и быстро обернулся, встретившись взглядом со старухой в бушлате. От неё тянуло чем-то сладковато-цветочным, так пахли прикованные к постелям обитатели хосписа, в который молодой Игорь определил свою мать.

— Бабушка придёт, ты иди в хату, не сиди на снегу, — говорила старуха, пятясь.

Игорь дождался, пока жуткое жёлто-коричневое лицо пропадёт из его поля зрения и поднялся. Убедившись, что поблизости больше никого нет, он выбежал с погоста и опрометью понёсся домой. До вечера его лихорадило, ломило конечности, сводило суставы. С наступлением темноты он заперся в комнате и до самого утра лежал при включённом свете, боясь, что страшная галлюцинация повторится.

Справляясь с последствиями пережитого, Игорь убедил себя, что родные стены защитят хозяина от любой опасности, и следующие несколько дней не покидал огороженного участка.

Одним поздним вечером он сидел на своём любимом месте — в кресле у окна на втором этаже — в темноте и сквозь стекло вглядывался в небо, искал единственное знакомое созвездие — Большую медведицу. Вдалеке завораживающим чёрным бархатом стелились пустые поля, окружавшие тёмный кладбищенский лес.

Ту злополучную пару жёлтых огоньков, вспыхнувших среди деревьев, Игорь заметил сразу. И тут же понял, откуда они светят.

В груди заклокотало. Игорь вжался в спинку кресла. Его дрожащая пятерня чуть слышно застучала по стене в поисках выключателя.

Огоньки же, подобно двум застывшим гигантским светлячкам, поначалу оставались неподвижны, но потом резко дёрнулись, одновременно проплыли в сторону, а затем исчезли на несколько секунд и появились уже в другом месте — на берегу пруда. Огоньки были чьими-то глазами.

Наконец, отвернувшись от окна, Игорь нашёл выключатель. Одновременно с озарившим комнату светом в его мелькнула жуткая мысль: он же выдал себя существу на кладбище, той жуткой инфернальной старухе!

Его руки окропило мурашками, от плеч к вискам спазмом скользнул колючий ужас, и на лбу выступил холодный пот. Игорь повернулся к окну и, окоченев от испуга, до боли в кистях вжался в кресло. С той стороны на него пристально смотрело перекошенное от кошмара лицо. Игорю понадобилось с четверть минуты, чтобы опомниться и сообразить, что он испугался собственного отражения.

Обострившийся слух уловил странные громыхания и шорохи, доносившиеся с первого этажа. Позже Игорь списал их на звон в ушах, но спускаться и проверять всё равно не осмелился. Успокоившись, он укутался в одеяло и вскоре задремал.

Проснулся в обед. Сидя с чашкой кофе, он вспоминал все известные ему признаки порчи и атрибуты чёрных магов, о которых он по молодости читал в популярных дешёвых журналах с мистическими историями. Несколько часов Игорь потратил на поиск воткнутых в мебель так называемых могильных игл, проверял углы на наличие подозрительных символов, выведенных чёрным маркером у самого плинтуса, и с энтузиазмом рылся на чердаке, впрочем, в глубине души искренне надеясь, что ничего страшного не найдёт. Но поиски его увенчались успехом в совсем неожиданном месте. Рядом с холодильником на кухне часть нового, заделанного под паркет линолеума немного выступала вверх, прикрывая люк в полу. По прикидкам Игоря, в старом доме здесь находилась задняя веранда с погребом.

Чуть выше плинтуса нашёлся и выключатель, подогнанный по цвету к обоям. Игорь щёлкнул его, затем приложил усилие и поднял люк. Из-под пола потянуло сырой землёй. После ещё одного хлопка по выключателю погреб заполнился холодным светом нескольких ламп, установленных по периметру. Они осветили пустые деревянные полки, приставную лестницу и огромную дыру в стене.

Игорь уже хотел спуститься, гонимый вниз жгучим интересом, но в голове вдруг полыхнуло ужасающие осознание.

«Если я в первый раз свет выключил, — думал он, захлопывая люк, — значит, всё это время он там горел!».

Вспомнились ночные шорохи на первом этаже, стало не по себе. Но никаких сомнений у Игоря не было: в дом забираются какие-то люди, возможно, даже живут здесь, пока никого нет. Рабочие, без сомнения, сговорились с ними и специально оставили в погребе странный проход.

Игорь прижал люк тяжёлыми баулами, в которых хранил привезённые консервы, побежал наверх, достал из сумки фонарик и кобуру, вытащил оставшийся ещё с девяностых годов пистолет и, вогнав патрон в патронник, стал заново осматривать дом.

Не отставала навязчивая мысль, что незваные гости всё ещё находятся внутри. Игорь боялся спуститься в погреб и оказаться запертым там. Ужасался даже думать о том, что будет делать, если люк над его головой захлопнет чья-нибудь рука, а потом она же щёлкнет по выключателю.

Осмотрев все комнаты, Игорь вернулся на кухню, убрал с люка баулы, спустился и шагнул в чёрный зев.

Фонарь у Игоря имелся хороший, дорогой, но даже его мощного луча не хватило, чтобы осветить весь длинный коридор, который тянулся далеко вперёд и вниз, через каждые несколько метров расползаясь в стороны новыми ходами, точно дом пустил неосязаемые для человека толстые корни. Пригнувшись, Игорь шёл только прямо, не сворачивая, и лишь на мгновение запускал белый луч в боковые закоулки, но те тоже расходились всё новыми и новыми коридорами. В катакомбах запах сырой земли вытеснил все прочие. Игорь очень боялся задеть согнутой спиной рыхлый потолок и спровоцировать обвал. А ход вёл его всё дальше и ниже. Прикинув, Игорь решил, что сейчас находится под прудом. Пройдя ещё немного, он очутился в просторном гроте без ответвлений, дальнейшая дорога шла в гору. Уже тогда Игорь понял, в чём дело, и до колик в сердце перепугался.

«Продам на хрен этот дом, — сквозь зубы прорычал он, заикаясь. — Сволочи, что же наделали тут?..»

Стоило ему умолкнуть, как луч выхватил из темноты отвратительное коричнево-синее лицо. Игорь вскрикнул, опустил фонарь и выставил вперёд руку с заряженным пистолетом. Из темноты коридора на него глазели два жёлтых огонька, точь-в-точь те, что метались по кладбищенскому лесу прошлой ночью.

Вопя от ужаса, он несколько раз нажал на спусковой крючок и выпустил в огоньки всю обойму. По катакомбам глухо пронёсся старческий стон.

Игорю стало плохо и тошно, к горлу подкатила рвота. Он понял всё и сразу: ночные гости создавали шорохи, когда уходили из дома, а не забирались в него! А все эти жуткие ответвления ведут не в пугающие хтонические чертоги, а прямиком к сотням могил с ушедшими под землю надгробиями! И дело здесь вовсе не в доме, пустившем мистические корни, а в оживших упырях, что прорыли себе ходы к единственному уцелевшему жилью в вымершей деревне.

— Игорюша! — сбил его с толку до боли знакомый бабушкин голос. — Больно мне!

Игоря стошнило, он обронил пистолет и едва удержал фонарь. Ноги сами понесли его обратно. Чёрные комья валились с потолка, Игорь цеплял их то головой, то плечами. Выбравшись на кухню, он вытащил приставную лестницу и в исступлении начал тянуть на себя стоявший рядом холодильник. Тот с грохотом обрушился на пол, разворотив розетку, к которой был подключен, и надёжно перекрыл вход в проклятый погреб.

От беготни чертовски жгло грудь, боль отдавалась в спину и в левое плечо, дыхание постоянно сбивалось, но Игорь не сбавлял темп. В глазах его мутилось, когда он собирал самые необходимые вещи, а во время поисков ключей от машины с ним чуть не случился обморок. Пробегая около злополучного окна второго этажа, он вновь увидел огоньки, теперь их стало в десятки раз больше, они носились по лесу, прыгали, взмывали над деревьями и снова опадали. Всё вокруг Игоря плыло, казалось мягким и газообразным, он не мог больше держаться на ногах и постоянно спотыкался, хватаясь за сердце.

Сидя у двери рядом с лестницей на первый этаж, он пытался отдышаться. Мысли его стали неразборчивы, в голове будто не было ничего, кроме дум о смердящих комьях мокрой земли. Игорь впал в ступор и вышел из него лишь тогда, когда противно хрустнуло окно, и за побелевшим, похожим на комок паутины стеклом он увидел иссиня-чёрное лицо со светящимися глазами. Упырь, оглушённый от сильного удара, надсадно драл глотку. Его крики походили на помесь пронзительного женского вопля с оглушительным стрекотанием огромного кузнечика.

Игорь пересилил себя, поднялся и, позабыв о собранных вещах, с одними лишь ключами от машины в руках побежал вниз. С кухни тоже доносился крик, он, словно обрётший физического воплощение, схватил беглеца за горло и впился зубами ему в самую душу. Кричала родная бабушка перепуганного Игоря.

«Игорюша, падаль такая! — глухо вырывались звуки из-под холодильника. — Я сгнила, а всё равно ходила присматривать, а ты не ехал! И теперь дом продавать вздумал?!»

Обвинения тормозили его, но не могли остановить. Игорь выскочил на улицу и, даже не взглянув на упыря, прилипшего полусгнившим телом к треснувшему стеклу, сел в машину и ударил по газам. Он мчал вдоль столбов, проклиная себя за длинный язык и за нелепые слова, сказанные не в том месте. Слёзы застилали взор, а непрогретая машина никак не поддавалась и не набирала нужную скорость. Игорь посмотрел в зеркало заднего вида и до боли закусил язык, увидев, что за ним бежит целая стая желтоглазых нежитей. Он и не заметил, как приблизился к крутому повороту. Испуганно завизжавшие тормоза лишь на миг отсрочили неизбежное. Игорь зажмурился и приготовился к удару. Машина съехала с асфальта и рухнула в кювет.

Однако в себя он пришёл уже дома. Игорь сидел в своём кресле напротив треснувшего окна, сжимая в руках изгвазданную в земле шёлковую ткань. В мгновение он сообразил, что держит бабушкин саван.

С тех пор Игорь Болдырев живёт один в целой деревне. Немногочисленные друзья, в том числе и мой коллега, который нас познакомил, возят ему продукты и семена для огорода.

Погреб он заколотил, памятник на кладбище откопал и восстановил. А машина так и осталась лежать в кювете. Таинственным образом из неё пропал двигатель, аккумулятор и даже руль, а все четыре колеса, равно как и бензобак, оказались чем-то пробиты.

Своими глазами я видел и машину, и заколоченный люк на кухне, и тот самый кусок ткани, похожий на саван. Также, попрощавшись с Игорем, я ради интереса заехал на кладбище, и действительно, во всём лесу приличный вид имела лишь одна могила.

Вот она — Болдырева Надежда Анатольевна — смотрит с памятника и улыбается как-то по-лягушачьи.

Своего Игорюшу она, может быть, спасла, дала бестолковому внуку шанс на искупление. Справедлива ли эта участь — судить не мне. Меня их семейные тайны касаться не должны.

2021