Альманах Дениса Васина.
Дэн безбашенный
1.
— Какой прекрасный мальчик. Нам будет очень и очень интересно поиграть вместе с тобой, милое дитя. Не бойся, мы не сделаем тебе больно. Наоборот, нам будет очень весело. Ну же, смелее, иди сюда, — в моей голове снова заскрежетал этот противный, скрипучий старческий голос. — Мы здесь. Мы ждём тебя. Иди же к нам, — не имея сил сопротивляться этому зову я встал с постели и зашлёпал босыми ногами туда, куда манил меня он.
Тринадцатую ночь подряд этот голос нашептывает мне, зовет меня, хочет, чтоб я пришёл к нему и начал с ним какую-то игру. Двенадцать ночей я сопротивлялся ему изо всех сил что только были, но в эту ночь у голоса наконец-то получилось сломать мою волю. И я поддался.
Медленно, как в бреду, я выхожу из своей комнаты, тащусь в кухню. Мне нужно туда. Голые ступни обжигает леденяще-холодный пол, пронзая плоть ледяными иглами. Густая тьма заволокла собой всё окружающее пространство. Она не позволяет что-либо разглядеть, но мне это и не нужно, я ступаю как по ночной тропе, чувствуя её ступнёй и ни за что не собьюсь с неё.
— Да, мальчик, иди к нам, мы ждём тебя, мы хотим с тобой поиграть, — продолжает скрипеть противный голос, но мне он уже не так противен, он начинает мне нравиться. — Молодец, какой же ты молодец, иди к нам. Мы очень хотим поиграть. Мы так давно не играли ни с кем, что нам стало очень грустно.
Я ускорил шаг. Казалось, что коридор от моей комнаты до кухни бесконечен, а клубящаяся в нём тьма осязаема и липка. Она обволакивала меня со всех сторон густой непроглядной пеленой.
— Наконец-то ты пришёл к нам, — радостно воскликнул голос, когда я вывалился из тьмы коридора в просторную кухню. — Подойди к кухонному столу, малыш, мы здесь.
Я побрёл в указанном направлении. Обошёл огромный обеденный стол, рассчитанный на всю мою многодетную семью. Нас пятеро: отец, мать, я, младший брат и самая мелкая сестра, и скоро мать родит ещё одну сестру или брата. Подойдя к кухонному столу, я увидел большой разделочный нож. Он слабо мерцал алым светом. Этот свет растекался по кухне, рассеиваясь в окружающей тьме. Клинок был весь испещрён неизвестными мне знаками и письменами, и эти надписи перетекали друг в друга словно языки пламени, создавая завораживающее зрелище.
— Да, мальчик, это мы. Возьми же нас скорее, и мы начнём нашу игру, — уже не скрипучим и раздражающим голосом, но мелодичным, более ласковым и даже наверное женственным, прозвучало в голове, и я как заколдованный взял со столешницы нож.
— О да, — раздалось многоголосье тысяч и тысяч голосов на разных языках. — Да начнётся веселье.
Как только я сжал ладонь на рукояти ножа, сверкнула алая вспышка, заполняя собой всё кухонное пространство. Свет был настолько ярок, что я на мгновение ослеп. От испуга я вздрогнул всем телом, стиснул зубы до скрипа, мышцы напряглись до боли, рука сжалась на рукояти с такой силой, что ногти до крови впились в ладонь. Я остолбенел, застыл как статуя, превратился в камень. Всё тело пронзила всеобъемлющая боль, а нож в руке начал впитывать мою кровь, сочащуюся из рваных ранок, оставленных ногтями. Вместе с кровью в нож утекала и моя душа, и сама жизнь. Взамен же я напитался извращённой в своём существе, иссиня-черной, беспросветной, гнилой, больной и неестественной не-жизнью.
Болевой спазм длился целую вечность. Мышцы от напряжения местами полопались, проявляясь кровоподтёками на коже. Суставы начали щёлкать, а кости хрустеть. Кожа натянулась до треска. Капилляры в глазных яблоках лопнули, окрашивая в кровавый цвет белки. Челюсти сжались до такой силы, что я услышал, как крошатся зубы. Изначальная тьма перекраивала меня. Она растекаясь по телу от кончиков пальцев до самой макушки. По мере продвижения её по телу я изменялся. Кожа посерела, стала грубой и жесткой, продубленной и толстой как у прожженного моряка. Мышцы налились силой и объёмом словно я всю жизнь не вылезал из спортзала таская тяжелые железки. Сухожилия стали словно стальные канаты, любому армрестлеру на зависть.
Спустя какое-то время, что показалось вечностью, адская пытка трансформации закончилась. Моё тело, моё сознание, мой разум — всё изменилось. Того меня больше не было. Мышцы расслабились, сухожилия и кости перестали хрустеть и щёлкать, челюсти разжались, и я сделал первый вдох. Вместе с вдохом ушла боль, как и не было её никогда. Глаза распахнулись, и бешеным взглядом я осмотрел окружающее пространство, затем новое тело и зажатый в руке мерцающий нож — Губитель Душ. Улыбка расколола лицо пополам, обнажая острые зубы. Я полностью осознал нового себя.
— Я в этот мир пришёл! — грубым, не своим и каким-то неестественным, потусторонним голосом пробасил я.
— Да, мы теперь есть. Мы теперь одно целое. Теперь нам можно начинать игру — убей их всех. Накорми нас, мы хотим есть, мы хотим человечины, — ласково, но требовательно раздалось в голове многоголосье.
— Да. Пора разобраться с ублюдками, что мешали нам жить! —сказал новый я и двинулся прочь из кухни, сжимая в руке мерцающий нож.
2.
Выйдя в общий коридор, ведущий в гостиную и комнаты, я пошел в ближайшую спальню. Это была комната моей младшенькой сучки-сестры. Эта мелкая тварь бесила меня с самого момента своего появления на свет. Нет, она начала меня бесить ещё раньше. С момента, как только начало расти пузо у мамаши. Да, именно тогда я её возненавидел. Мне было десять лет, когда мои придурковатые предки решили родить еще одного ребёночка. Мне и так жилось не очень сладко, потому что приходилось делить всё внимание родителей надвое с братом, и это меня тоже бесило, но я терпел, а тут ещё и это случилось. Уроды. Ненавижу! Ну ничего, сейчас я поквитаюсь с мелкой сучкой за пять лет пренебрежения мной. Пять лет эта тварь забирала на себя всё внимание и любовь, что должны были быть моей. Моей и только моей!
— Дэни, ты уже взрослый, иди в свою комнату и не мешай мне заниматься нашей девочкой. Всё, иди, я занята. Ути-пути, а кто это здесь такая сладкая, такая любимая, такая вкусная бусинка? Пописала, моя малышка, давай мамочка поменяет нам памперс, — это моя мамаша, сюсюкаясь с мелкой сучкой, говорила мне, а я, глотая горькие слезы и обиду, шёл к отцу, надеясь получить от него толику любви. Но нет, он был занят средненьким уродцем.
—Так, сын, я сейчас занимаюсь твоим братом, а ты иди займись своими делами. Ты уже большой парень, найдёшь, чем заняться, — и я шёл к себе и находил, чем заняться. Я рисовал сатанинские пентаграммы, рисовал смерть с окровавленной косой на кладбище среди свежих детских трупов, рисовал демонов и чертей, придумывал заклятия и призывы в этот мир адских тварей. Я хотел, чтобы они пришли и убили этих маленьких ублюдков, что лишили меня родительской любви и заботы.
Я подошел к двери в комнату сучки Виолетты. Эта мелкая тварь спит. Я слышу, как она дышит. Как мерно бьётся её сердце. Обоняю её противный запах. Как же она воняет. Меня передернуло от этого запаха. Лицо скривилось, а ладонь сильнее сжалась на рукояти ножа. Клинок почувствовал мое отвращение и полыхнул вспышкой алого света.
В голове раздалось многоголосье:
— Мы хотим её плоти. Мы хотим её крови. Начнём нашу игру с неё. Да начнется кровавая баня!
— Да, — оскалившись, прорычал я.
Глаза вспыхнули адским пламенем, с обнажённых в оскале клыков начала капать тягучая слюна. Я хочу сожрать её сердце. Хочу ощутить на своих губах её горячую кровь. Хочу видеть ужас в её глазах. Я хочу её убить. Я всегда хотел её убить. И сейчас я её убью.
— Мы хотим её. И мы подскажем тебе, как мы хотим с ней поиграть, да, — прошелестел маслянистый голос.
Я схватил дверную ручку и резко распахнул дверь в спальню младшей сестры. Эта сучка спала в своей кроватке, укутавшись в пуховое одеяло и мирно посапывая. Лунный свет из окна освещал её кровать, выделяя из окружающей темноты.
— Смотри, вот она, эта мелкая тварь. Это она забрала всё внимание, заботу и любовь родителей. Из-за неё у них не осталось для тебя времени. И сейчас пора расплатиться с ней за всё. Мы хотим её нежное сердце. Да, сердце, прямо сейчас, — нашёптывал Губитель Душ.
Я подошёл к кровати, склонился над спящей сестрой, втянул ноздрями её запах, оскалился и резко схватил эту тварь за горло. Она моментально проснулась, испугалась и попыталась закричать, но мои пальцы с силой сжались на её горле, не давая ей ни то, что закричать, но и вздохнуть. Она забилась в панике, пытаясь высвободиться из захвата. Рот беззвучно раскрывался в попытке сделать глоток воздуха. Глаза расширились от страха. Но тщетно. Я крепко сдавил её гортань, обхватив пальцами и проникая ногтями под кожу. Сестра хрипела и мычала, а я улыбался, видя, как эта сука сходит с ума от ужаса, от осознания того, что я, её старший брат, сейчас её убью, от того, что она задыхается, от того, что с ней происходит. Я видел ужас в её глазах, и это мне нравилось.
Мои ногти наконец-то прорвали кожу и погрузились вовнутрь горла. На белую постель брызнула горячая красная кровь. Я сильнее сжал ладонь и почувствовал, как захрустел пищевод. О, как же сладко слышать этот хруст под аккомпанемент жалобного мычания и бульканья. Да, сука, сдохни. Кровь хлещет из рваной раны на шее, она залила всю постель, мою руку, но мне это не мешает, даже наоборот. Это заводит. Я улыбаюсь — как же мне нравится видеть предсмертную агонию.
Сдергиваю с неё одеяло и отшвыриваю прочь. Тщедушное тельце уже не трепыхается, лишь мелко подрагивает. Она обмочилась, но это даже хорошо. Теперь в комнате стало вкусно пахнуть кровью, мочой и страхом. Так пахнет смерть. Заношу над грудью мерцающий нож и медленно, с наслаждением погружаю в яремную ямку промеж ключиц. Клинок вошёл в плоть как в подтаявшее масло, не встретив на своем пути никакого сопротивления. Хлынула тёмно-красная кровь, тело затряслось в предсмертной конвульсии, а я с наслаждением потянул нож вниз к животу, рассекая грудную клетку. Кости под режущей кромкой расходились в стороны словно мягкие хрящики, обнажая горячие внутренности.
— Да, — прорычал я, увидев ещё сокращающееся сердце мелкой сучки.
Отпустив раздавленное горло, я погрузил руку в разваленную грудину и схватил сердце. Потянул его наружу. Оно билось. Я сдавил кулак и резко дернул на себя, вырывая его из тела. С влажным хлюпаньем лопнули вены, разбрызгивая во все стороны кровь. Я, довольный, распрямился, держа в левой руке горячее сердце, а в правой удовлетворённого содеянным Губителя душ.
О, как я был счастлив в этот момент. Наконец-то я расправился с этой мразью. Вот оно, её сердце, в моей руке, и сейчас я его буду жрать. Поднеся ко рту горячее сердце своей сестры, я с жадностью впился в него зубами. Откусывая куски, почти не жуя, проглатывал их, спеша быстрее съесть всё без остатка. Не прошло и минуты, как с ним было покончено.
— Какая она вкусная, мы довольны, мы очень довольны, но нужно ещё поиграть с ней, — сытый голос прозвучал в голове.
Я осмотрел представшую взору картину: белое постельное белье превратилось в красное, вскрытое от пупка до горла тело, всё в крови, и этот дурманящий запах — запах смерти.
Я схватил труп сестры за ногу и потащил из кровати. Захотел повесить тварь на её же кишках. Перевернул тело и запустил в живот руку, доставая из него бледные осклизлые внутренности. Намотал их на шею сучки, приподнял её и зацепил за люстру. Она повисла, болтаясь посреди комнаты. Вот теперь я почувствовал, что полностью удовлетворён первым актом игры «убей их всех». Теперь можно идти к следующему уродцу, что мешал мне своим существованием.
3.
На миг задержавшись в дверном проеме, я оглянулся и посмотрел на болтающийся на своих кишках распотрошённый труп сестры. Искажённое в страшной гримасе лицо с вывалившимся изо рта языком. Выкатившиеся из орбит остекленевшие глаза с застывшим в них ужасом. Разорванное горло с раздавленной гортанью. Вскрытая грудная клетка с разведёнными в стороны ребрами. Обнажившиеся бурые лёгкие. Всё залито кровью. Красота. Я ощутил эстетический экстаз от сотворённого. Но мне захотелось добавить ещё один штрих в эту картину. Я вернулся к висящей сестре, развернул её спиной к себе и впился зубами в тощую жопу. Вырвал кусок плоти из ягодицы, разжевал и проглотил. Теперь картина завершена.
Я оскалился окровавленным ртом в улыбке.
— Да, она так гораздо красивее, — удовлетворённо прошелестело в голове, а я же прорычал, глядя на труп сестры:
— Так тебе, сука тупая. Повиси тут, а я пойду к нашему средненькому братику, нужно и с ним сыграть в игру, не правда ли? — сказав это, я вышел из комнаты сестры в коридор, затворив за собой дверь.
Иссиня-чёрная тьма клубилась во всём доме. Она не пропускала внутрь ни падающий из окон лунный свет, ни звуки ночного города, ни завывания ветра, поднявшегося на улице. Как и не выпускала из дома звуки происходящего в нём. Мне это было только на руку. Я мог, не стесняясь, творить всё, что угодно моей новой чёрной душе. А угодно мне было убивать.
Ублюдки. Брата и сестру я убью за то, что они лишили меня любви родителей, а родителей убью за то, что родили этих мразей.
Ступая по ледяному полу в кромешной тьме, разгоняемой лишь алым светом, исходящим от ножа, я подошёл к двери в комнату брата. На дверном полотне висел постер с нигерской рожей какого-то расфуфыренного рэпера с надписью: «рэп моя жизнь». А ниже лист белой бумаги с написанным корявым почерком моего братца-имбецила предупреждением — стучать.
— Ага, блять, стучать. Сосать! — я сорвал лист, скомкал и бросил на пол. — Ненавижу тебя и твой рэп! Как один известный металхэд сказал: «Эй нигер, рэп — это кал». И с этим я полностью согласен. Но мой младший братик-дебилоид слушает рэп. Я же люблю дэт- и трэш-метал. А этот ублюдок назло всегда включал нигерскую блевотину, когда я слушал нормальную музыку, чем бесил меня до крайности. Сейчас же время пришло, и я вобью тебе в мозг вместе с зубами всю мою ярость и злость. За всё сейчас отомщу.
Я вошёл в комнату Макса, быстро осмотрелся и приблизился к кровати. Схватил одеяло и сдёрнул его, отбросив в сторону. Этот ублюдок проснулся. Сонными глазами посмотрел на меня, взгляд сфокусировался, он узнал меня и его зрачки моментально расширились в ужасе. Он подскочил на кровати и закричал:
— Дэн ты чего? Дэн? Ты что? Что с тобой Дэн?
Страшно сука тебе? Это очень хорошо, бойся тварь, бойся, сейчас я буду тебя убивать, — промелькнула моя мысль в голове и тут же ей вторило многоголосье демонов, — Мы хотим его печень. Да. Нам нужна его печень. Давай же скорее начнем с ним играть.
Обнажив в оскале зубы, я нанес удар ножом в живот брата. Он подавился очередной фразой, всхлипнул и замолк на полуслове, лицо его исказила гримаса боли. Он заскулил на одной ноте, рефлекторно схватился руками за место удара, опустил голову вниз, к груди, уставившись обезумевшими глазами на мою окровавленную руку держащую рукоятку ножа, торчащую из его тела. Всхлипнув, начал заваливаться на бок, обратно на кровать. Упав, скрючился в позе эмбриона мелко подрагивая и подвывая. Кровь толчками вытекает из раны, заливает прижатые к ней руки. Я чувствую, как он дрожит. Дрожь передается мне через нож. Я слышу, как он скулит и с хрипом часто дышит.
Ему больно. Ему очень больно. А меня это еще больше заводит. Как же я давно об этом мечтал. С того самого момента, когда отец принес домой этого ублюдка, завернутого в одеяло, перетянутое голубой лентой с бантом из роддома. Для всех родственников это был праздник. Мама улыбалась и была счастлива. Отец был слегка пьян и тоже счастлив. Надо полагать, второй сын родился. Все радуются и утирают слезы счастья, один лишь я стоял, насупившись сжав кулаки. Это была всепожирающая ненависть с первого взгляда.
Я перевернул скрюченное тело брата на спину, убрал его руки от раны и развернул клинок поперек живота. Медленно, с наслаждением и улыбкой начал разрезать его. Макс заорал, задёргался, но я прижал его свободной рукой к кровати, не давая ему сильно трепыхаться чтоб он не мешал мне резать его плоть. Вскрыв его живот, я запустил во внутреннею полость руку ища там печень. Нащупал ее, с удовольствием сжал на ней пальцы и потащил наружу. Братик всё это время визжал как свинья. Вырвав горячую печень, я тут же вгрызся в неё зубами.
Какое же это блаженство. Мой враг повержен, валяется в луже своей крови, и я над ним торжественно стою, поедая его печень. Он еще не умер и даже в сознании, смотрит как я — победитель, ем его — побежденного.
— Смотри на меня маленький ублюдок. Смотри как я тебя ем, инаслаждайсяэтим зрелищем,—говорю ему в промежутках между укусами. — Но это еще не всё. Где-то здесь прячется твой любимый котик Юрик… А ты помнишь, как этот урод появился у тебя? Молчишь сука. Ну ничего молчи-молчи, я за-то помню. Я помню! — брат начал закатывать глаза теряя сознание, но я схватил его окровавленной рукой за лицо, встряхнул. Он пришёл в себя, а я продолжил. — Куда ты падаль собралась, мы еще не закончили. Я хотел щенка. Помнишь я попросил отца разрешить завести собаку, но отец наотрез отказал мне, и ты тут же захотел котика и его тебе подарили. Вот как он появился. Ты назло мне попросил кота, а не собаку. Ты ублюдок все делал назло мне. А сейчас смотри что я делаю с тобой и твоим блохастым котом. Кис-кис-кис, Юрик-Юрик, кис-кис-кис, иди сюда котяра рыжая.
Кот услышал, что я его зову и зашипел откуда-то из-под кровати. Я заглянул под нее увидел в дальнем от меня углу вздыбленного кота. Морда его была искажена в угрожающем оскале. Он громко шипел и рычал. Недолго думая, я метнул в него нож. Клинок вошел в грудь кота и вышел из спины. Кот громко мяукнул, подавился и завалился набок.
— Заткнулась тварь, — удовлетворенный метким броском сказал я. Выпрямился и отодвинул кровать чтоб достать насаженного на нож кота.
— Смотри — это твой любимый котик Юрик. Бля почему ты его назвал Юрик? Дебил. Да и хер с ним. Сейчас я буду сдирать с тебя кожу, бесполезный ты кусок говна, а затем с твоего любимого котика. Я сдеру с твоей поганой рожи улыбочку что меня так бесит. Я с тебя вообще все сдеру. Классно я придумал да? — обратился я к дрожащему и часто дышащему в предсмертии брату. Он ничего не ответил, испустив последний вздох он умер.
Я извлек нож из кота, а его самого бросил пока что на пол за ненадобностью. Потом схватил уже мертвое тело брата, перевернул на живот и приступил к его свежеванию. Слегка воткнув в темечко острие клинка, плавно повел им вниз по позвоночнику до копчика. Кожа расходилась в стороны оголяя сырое красное сочащиеся кровью мясо. От копчика повел клинок сперва по правой ноге до пятки, затем по левой. После надрезал руки от подмышек к запястьям. Губитель душ ликовал, он мелко вибрировал от удовольствия, он впитывал в себя еще одну душу, а вместе с ним ликовал и я.
Сделав все надрезы, я начал сдирать с тела кожу подрезая ее ножом в местах, где она не хотела отделяться от мяса. С этим я споро справился и уже минут так через тридцать шкура моего младшего братца украшала пол наподобие прикроватного коврика, а я же приступил к освобождению его тела от внутренних органов.
Окровавленная туша с вскрытым животом, будто это сундук с драгоценностями, лежала на кровати, а я вытаскивал из неё всё содержимое: кишки с желудком и пищеводом, почки, селезенку, сердце и всё остальное. На месте я оставил только лёгкие. Буду делать из этого ублюдка черного ангела. Да.
Снова перевернул его на живот и вонзил Губителя промеж правой лопатки и позвоночника. Лезвие с влажными щелчками отрезало от позвоночного столба ребро за ребром сперва справа потом слева. Отрезав все рёбра, я отложил в сторону нож и принялся выворачивать их наружу. Затем в образовавшиеся отверстия я вытащил его лёгкие. Прекрасно. Вот оно, рождение черного ангела.
Затем я поднял тело на руки и понёс его к стулу. Усадил его так чтоб спинка стула была у него промеж ног, а вскрытым животом насадил его на спинку чтоб он не падал. Ноги развёл широко в стороны, а руки подвязал его же кишками за запястья и вздернул кверху, привязав их по разным углам к гардине у потолка.
Хорошо получилось. Кровавая картина. Задом наперед сидит на стуле ободранный труп, воздев руки к потолку… а там что? А вот что. С потолка к нему летит такой же, как и он ободранный его любимый кот. Да так и сделаю.
Я схватил труп кота и начал сдирать с него шкуру. Ободрав эту тварь, я растянул его в разные стороны вставив внутрь туши какие-то палки от конструктора, найденные здесь же, так чтоб было похоже, что он во время прыжка растопырил в стороны лапы, и привязал его кишками к люстре ориентируя на сидящего брата.
Отойдя, я окинул взором перспективу. Как же они прекрасны. Ободранный человек и стремящийся к нему в объятия, такой же ободранный, питомец. А на полу две шкуры — человеческая и сверху кошачья. И всё залито кровью. Идеально. Я счастлив как никогда. Вот и этим двум ублюдкам настал конец.
— Какой же ты молодец. Ты хорошо играешь в нашу игру. Но нам пора переходить к следующему этапу воплощения в жизнь твоей мечты, — ласковый женский и одновременно хриплый мужской голоса заговорили в моей голове. Я согласно кивнул услышанной мысли и вышел в холодную тьму коридора.
4.
— Нам осталось самое интересное: твоя глупая мамаша что как свиноматка каждые пять лет выплевывает из себя очередного ублюдка, мешающего тебе нормально жить, и твой папаша хряк-осеменитель. Они сейчас в своей спальне опять занимаются этим мерзким сексом. Несмотря на то, что она опять беременна, он все-равно тыкает в нее своим членом… — зашипели голоса в голове рассказывая о родителях, а я наливался всепожирающей ненавистью и яростью по отношению к ним. Как они могут так поступать со мной, со своим первенцем. Ненавижу! И сейчас я вымещу всю свою злобу и ненависть на них. — Нам нужно подождать, когда они закончат и взять их по одному. Свиноматка пойдет в ванную комнату подмывать свою дыру, а хряк пойдет на террасу покурить, тогда-то мы их и возьмем. И только потом приступим к наказанию.
Я согласно закивал голосам в голове и решил затаиться в непроглядной тьме коридора. Подошел к колонне что были по обе стороны коридора и как бы делили его пополам. Там, дальше коридор упирался в ванную комнату и туалет, на право был выход на террасу, а на лево в родительскую спальню.
Я замер вжавшись плечом в угол между стеной и колонной превратившись в сплошной слух. Подобно дикому зверю перед прыжком на свою жертву я ждал, когда они уже натрахаются и выйдут из спальни.
Время замедлилось до невозможности, я чувствовал, как в висках стучит мое черное сердце, а они всё еще не закончили трахаться. Мое терпение начало давать трещину, и я хотел уже ворваться к ним в спальню, как могильную тьму коридора разорвал электрический свет, ворвавшийся через открытую дверь комнаты. Затем из дверного проёма вывалилась обнимающаяся парочка. Мамаша в объятиях отца пятилась спиной и целовала его в губы задрав к нему лицо. Он же облапил эту суку одной рукой за талию, другой за задницу и тащил ее к ванной отвечая на ее поцелуй. Уроды блять. Ненавижу вас. Ненавижу. Мои кулаки сжались до хруста, ненависть переполняла все мое существо и выплескивалась наружу, расходясь волнами в пространство. Ничего-ничего, совсем чуть-чуть вам осталось наслаждаться друг другом. Я вам скоро устрою ночь любви.
Отец дотащил мать до двери в ванную комнату и остановился продолжая ее целовать. Потом, рукой, что держал ее за задницу, полез к ней промеж ног и засунул туда пальцы. Мамаша сладостно застонала, но уперлась своей ладошкой ему в грудь отстраняя его.
— Ну давай девочка моя. Я уже готов, еще на один заезд, — громко прошептал папаша, прижимая мать к себе и сильно сжимая ее жопу.
— Тиши ты дурак. Детей разбудишь, — игриво зашипела на него мать. — Нет уж, на сегодня всё. Мы и так три раза сегодня, давай оставим что-нибудь на утро. Я хочу с утра проснутся от твоего игривого язычка во мне, — она схватила отца за задницу, укусила за нижнюю губу, развернулась и скрылась в ванной комнате. Отец же со стоячим членом пошел на террасу курить.
Фу блять. Как же противно мне это было видеть. Отвращение меня переполнило, поделив пополам ненависть к ним. Мне захотелось стереть с себя эту мерзость что я сейчас увидел. Мне казалось, что я покрыть сног до головы вагинальными выделениями матери и спермой отца. Мерзость.
— Нам пора, он сейчас ни о чем не думает кроме как о том, как драл свою сучку, — требовательно зашипело многоголосье, и я ринулся к двери на террасу.
Выскочив на террасу, я увидел голую спину отца. Он опирался локтями на перила отставив задницу. Курил после скачек на мамаше. Я стремительно подошел к нему и резко присел. Он, наверное, что-то почувствовал и предпринял попытку повернуть голову чтоб краем глаза заглянуть себе за спину, но в этот момент я безжалостно взрезал широким махом обе ноги отца. Кожа, сухожилия идаже кости разошлись и папаша, издав крик боли завалился на голую жопу. Да и я ему помог это сделать. Подтолкнул его.
Потрошитель с легкостью распорол не только плоть, но и кости. Так что ступни папаши держались только на лоскутах кожи спереди. Он раззявил рот в крике боли, но кричать долго я ему не дал: с силой ударил навершием рукоятки ножа по темени. От удара отец потерял сознание, а я подхватил его под мышки и потащил обратно в дом.
Я притащил бессознательное тело папаши в кухню по пути оставляя кровавый след. Почти отрубленные ступни так прикольно болтались, пока я его тащил, чтовызывали у меня улыбку. Усадил его на стул за обеденным столом и плотно примотал скотчем к нему не забыв перетянуть кровоточащие раны чтоб он не вытек и не сдох раньше времени. И рот заткнул кляпом, соорудив его из кухонного полотенца. Закончив с ним, я пошел за мамашей.
Эта скотина до сих пор намывала свою дырку в ванной комнате. Я не стал ломится в ванную, а решил подождать пока она сама выйдет и тут я ее встречу.
Ждать долго не пришлось, минут через десять дверь в ванную начала открываться и из освещенного проема вышла она закутанная в полотенце. Она улыбалась и вытирала волосы склонив голову к левому плечу. Сделав пару шагов в темноту коридора, она потянула дверь обратно закрывая ее, в этот момент я нанес удар. Отточенный, стремительный, не оставляющий шансов на выживание, смертельный удар в сердце со спины под лопатку. Она даже не всхлипнула. Она вообще не поняла, что умерла. Я ударил, провернул клинок и тут же извлек его. Она рухнула на пол бесформенной кучей вытекая на кафель и окрашивая его в красный цвет. Подхватив тело, я потащил ее к отцу.
Ввалившись в кухню, я увидел, что отец пришел в себя и пытается освободится от пут, но не тут-то было, я на славу примотал этого урода к стулу исключив любую возможность ему освободиться. Единственное что он мог делать это бешено вращать глазами и мычать. Что он и делал.
— А, очнулся падаль, — констатировал я факт его возвращения в этот мир. — Смотри что я тут приволок. Нашу мамашку. Правда она чуть-чуть того, сдохла, но это ничего, это нам не помешает, а даже наоборот подсобит, а то если бы она была еще жива, то начала бы верещать как сука, когда я буду вырезать из её пуза наше основное блюдо, а так она смирено будет лежать на столе, — сказал я, широко улыбаясь и смотря на агонию обезумевшего отца.
Он дергался всем телом, что-то мычал, скорее всего проклятия и угрозы, но всё тщетно, армированный скотч прекрасен в своей простоте и крепкости.
— Да ладно тебе, не дергайся. Всё-равно ты ничего не сможешь сделать. Ничего. Смирись и покорно прими свою участь, — проговорил я и взвалил мертвое тело матери на обеденный стол.
— И так, дорогой мой родитель, сейчас мы приступим к финальному раунду нашей интереснейшей игры — убей их всех! Наконец-то это свершилось. Почти одиннадцать лет мы шли к финалу, с того самого момента как вы решили завести второго ребёночка, а потом и третьего и вот в этом году и четвёртого. А меня вы спросили? Грёбаные вы идиоты! Вы меня спросили, хочу ли я этих ублюдочных братиков и сестричек, а? Нет. Вы только о себе думали. А как же я, а папа, я же твой первенец, твой наследник, первый сын, но вы наплевали на меня и начали каждые пять лет рожать очередного ублюдка. Каждые пять сука лет. И про меня забыли. Что я хочу, чем занимаюсь, что происходит в моей жизни, есть ли у меня подружка, друзья, вам вообще на всё это стало насрать. Уроды, какие же вы уроды! Ненавижу. Ненавижу вас. Всех. Что ты крутишь своими буркалами ты урод? — я подбежал к отцу и приставил острие клинка к его глазу. — Что ты сука молчишь? — закричал я в его глаза. Неимоверная ненависть в этот момент вскипела во мне, и я еле удержался чтоб не проткнуть его голову вонзив клинок в глаз. Совладав с собой, я отпрянул от него и отошел к противоположному торцу стола. — А теперь, дорогой мой отец, я убил их всех. Я начал с мелкой, распотрошил ее и повесил на её же кишках. Потом средненького освежевал. Содрал с него кожу и сделал из него черного ангела. Знаешь как это? Нет? Ну это когда легкие из спины достаешь, и они как будто бы крылья. И кота его поганого тоже убил. Слышишь ты, говно, этого вонючего кота, что ты подарил ему по первому требованию. Помнишь ты, урод? Я попросил щенка, но ты отказал, а ему сразу же купил и подарил. Какая же ты тварь. Но ничего, сейчас они все сдохли. Все! И ты скоро тоже сдохнешь. Только ты сперва отведаешь на вкус своего последнего ублюдка. Сейчас я только вырежу его из этой туши, — я похлопал ладошкой по животу матери, — и мы будем ужинать, а потом ты сдохнешь, — отец продолжал дергаться примотанный к стулу, а я же, поудобней перехватив Губителя душ, приступил к распотрошению мамашиного трупа.
Нож плавно распускал плоть материнского тела. Из раны хлынули околоплодные воды, смешанные с кровью — словно корова обоссалась. Я даже отпрянул на шаг назад. Так обильно воды вышли. Быстро срезав всю плоть с живота, я увидел сморщенное синемудое существо, лежащее на правом боку и поджимающее к себе ручки и ножки, а к животу его тянулась осклизлая кишка-пуповина. Блять, какое же оно противное. Меня всего передернуло от этого зрелища.
— Эй, говно, ты видишь? Вот это вот вы хотели родить?! Ну и убожество, — я схватил это за ногу и потянул из вскрытого трупа матери.
— И вы уроды хотели, чтоб у меня был еще один братик или сестричка ублюдок. Ты посмотри на это уродство. Посмотри, — я поднес плод к глазам отца. Он же еще яростнее начал дергаться, но толку от этого было ноль.
— Кстати, а это кто вообще должен был получиться? Мальчик или девочка? — я было хотел поднести его к своим глазам и рассмотреть, что там промеж ног, но передумал и бросил его обратно в живот матери, — А похер кто это. Сейчас мы его сожрем и все тут.
Я подошел к плите, включил газ, щелкнул пьезой, водрузил сковороду на весело загоревшийся огонь и наполнил ее оливковым маслом.
— И главное блюдо сегодняшнего вечера — жареный ублюдок. — громко, подражая какому-нибудь конферансье, закричал, схватил тельце братика или сестрички, хер их там разберет, перехватил пуповину ножом и швырнул тушку на сковороду. Горячее масло тут же зашипело, забрызгало, а по кухне начал растекаться дурманящий запах жареного мяса.
— Папочка, а вы придумали этому уже имя? — повернувшись от плиты к отцу спросил я его. — Ах да, у тебя же морда заклеена ха-ха-ха. Сейчас я тебе ее размотаю. Тем более как ты будешь пробовать с заклеенной рожей наше главное блюдо?! И мне похер как вы его назвали понял? Я буду звать его — Падаль. Да, именно Падаль. Самая маленькая и последняя Падаль, больше у вас не будет таких, ха-ха-ха, ибо больше некому рожать. Скоро Падаль приготовиться, и мы будем его кушать. Или ее, ты там не рассмотрел? А похер. Ладно, давай уже я послушаю что ты мне скажешь… — я подошел к отцу и приступил к удалению кляпа.
5.
Маленький труп шкворчал на сковороде зажариваясь румяной коркой. В кухне очень вкусно пахло жареным мясом. Готовился молочный не поросенок, но человечек. Дэн периодически обливал его кипящим маслом и переворачивал с бока на бок посыпая солью и черным молотым перцем.
Отец Дэна уже перестал кричать и дергаться на своем стуле, а лишьтолько выл в голос. Когда Дэн освободил его от кляпа он сразу же начал орать на весь дом, угрожать неминуемой расправой и убийством, что он этого так не оставит, он мол его породил, он же его и убьет, потом грозил полицией и пожизненным сроком, затем вообще начал умолять и просить о пощаде, в конце концов Дэну это надоело и он прекратил этот словесный понос легко и просто. Дэн засунул руку в рот отца, схватил его за язык, вытянул наружу и резанул ножом отсекая его. Кровь фонтаном хлынула, заливая все, но Дэн, недолго думая взял большую столовую ложку набрал из сковороды кипящего масла и влил его в рот отца прижигая рану и вообще весь рот. А отрезанный кусок языка кинул в сковороду к жарящемуся ребенку.
Отец перестал орать, но начал скулить на одной ноте и очень этим раздражал.Дэн закричал на него, но это не возымело результата.Тогда Дэн проткнул отцу левый глаз. Глаз лопнул и потек по щеке, но отец так и не перестал скулить. Дэну хотелось заткнуть этого урода, но ничего не получалось. Отец скулил и скулил. Он вообще уже ни на что не реагировал. Похоже окончательно сошел с ума.
— Эй, папаша, ты слышишь меня? — задал Дэн вопрос мычащему отцу, но в ответ услышал только всё то же раздражающее мычание. — Вот же сука а. Как ты меня бесишь! Ну да и хер с тобой ублюдок, — с размаха вонзая нож в темя безвольного отца прошипел Дэн.
Примотанный скотчем к стулу, с отрубленными ступнями, выколотым глазом, отрезанным языком и торчащем из темени ножом, отец семейства в последний раз дёрнулся и окончательно затих.
— Наконец-то ты заткнулся, — с облегчением сказал Дэн, перекладывая на большое блюдо зажаренного ребёнка.
***
— Малой, ты вообще запоминаешь, что я тебе говорю? Или ты, такой же тупой, как и все эти малолетние дебилы? — спросил полицейский, что сам был старше напарника едва ли на пару лет. Он сплюнул на брусчатку пешеходной дорожки и искоса посмотрел на шагающего рядом молодого, недавно принятого на службу, парня.
— Да господин карпорал первого ранга, я все запомнил, — ответил ему тот.
— Ну и что ты запомнил, а самое главное, что ты из этого понял а? — не унимался старший наряда пешего патруля номер девять.
— Я понял, что служебный пистолет нужно всегда носить в кобуре с патроном в патроннике чтоб в случае чего не тратить время на заряжание пистолета, тем самым сокращая время реагирования на какую-либо угрозу, — монотонно пробубнил молодой полицейский. Он совсем недавно закончил школу полиции и, не более чем две недели назад, был назначен в этот патруль. Старшим этого наряда был карпорал первого ранга Котовский, по прозвищу Свирепый Кот или сокращенно Скот.
— Ха бля, молодец, запомнил. А если какая херня случится то, как действовать с оружием? — задал сотый уже наверно за этот вечер вопрос Скот.
— Сперва я стреляю на поражение и лишь потом в воздух и громко предупреждаю о своем намерении применить оружие на поражение и не в коем случае не ранить бандита, а убивать насмерть, господин карпорал, — снова монотонно забубнил молодой.
— Точно мля, шаришь. А почему нужно делать так ка я сказал, а не так как в федеративном законе и в инструкции написано?
— Потому что пошли они все на хер и пусть сдохнут они, а не мы. А, если серьёзно, то от трупа отписаться будет легче чем от раненого, да и вообще с трупом разборок будет меньше во всех отношениях, только нужно не забыть этому трупу еще первую медицинскую помощь оказать на всякий случай.
— Правильно рядовой Алпидонис, — похвалил Скот напарника и ученика.
Пеший парный патруль номер девять, патрульно-постовой службы городского департамента полиции, в том числе пролегал через частный сектор с богатыми домами в которых жили не менее богатые хозяева этих домов. Маршрут на пятьсот метров заглядывал на территорию этого сектора. Первый дом на этом отрезке принадлежал одному успешному топ менеджеру из какой-то межгосударственной компании и в этом доме сейчас старший сын менеджера жестко расправлялся со своей семьей. И именно сейчас мимо этого дома шли полицейские.
— Это что?! Ты видел малой? — резко остановившись и насторожившись словно охотничий пёс учуявший запах, но еще не до конца осознавая его и не взявши след, старший патруля обратился к напарнику.
— Что? — непонимающе переспросил молодой полицейский.
— Как будто вспышка алым была со стороны дома и будто бы крик, но такой глухой, знаешь, далекий что ли… ничего такого не заметил? — уже более осознанно, но еще не до конца понимая показалось ли это ему или нет высказал свою мысль Скот.
— Нет, не заметил, — слегка растерянно ответил молодой.
— Пойдём-ка посмотрим, что там и как, — принял решение старший патруля и двинулся к невысокому заборчику что огораживал территорию заинтересовавшего дома.
Зайдя во двор, полицейские разошлись друг от друга на пять-шесть шагов как того требовала инструкция и настороженно двинулись в глубь участка. Скот шел несколько впереди, за ним правее и сзади Алексис. Они прошли по лужайке ничего подозрительного не заметив, но сам дом излучал какую-то тревогу что ли и давил на сознание полицейских своим молчанием и абсолютно темными окнами.
Скот подошел к краю террасы, оглянулся ища взглядом молодого напарника. Алексис как раз подошел к стене и посмотрел на старшего. Они переглянулись, Скот кивнул и пошел вдоль ограждения террасы. Алексис за ним. Дойдя до противоположного конца ограждения террасы Скот остановился и присел на корточки. Что-то потрогал на полу террасы, а потом растер промеж пальцев. Сзади к нему подошел Алексис и тихо спросил:
— Что там господин карпорал?
— Знаешь, что рядовой Алпидонис, похоже это кровь. И кровь свежая. Давай-ка оружие к бою, я пока доложу по радио в дежурку и вызову ГНР[1], и пойдём на досмотр дома, — расстёгивая кобуру произнёс Скот.
Быстро пробубнив в радиостанцию адрес и обнаруженные признаки предполагаемого преступления Скот посмотрел в глаза напарнику, кивнул ему и сказал:
— Не ссы молодой. Сейчас заходим внутрь дома через террасу, медленно, без спешки и суеты осматриваем его, если в доме никого нет и всё спокойно, то даём отбой ГНР и продолжаем патрулирование. Если в доме кто-то есть, то представляемся и объясняем, что мы тут делаем. Ты молчи, я сам буду разговаривать. Ну, а, если же обнаруживаем признаки преступления, то тогда работаем жёстко, всех кладём мордой в пол и лишь только тогда разбираемся что там и как. Как понял?
— Так точно господин карпорал, я всё понял, — неуверенно проговорил молодой полицейский.
— Раз всё понял, тогда пошли, — сказал Скот, и они перебрались на террасу.
***
Дэн поставил блюдо на стол рядом с вскрытым животом мёртвой матери, втянул носом вкусный запах жаренного мяса, зажмурился и с блаженной улыбкой протянул:
— Вкуснятина. Слышь папаша, говорю твой последний ублюдок получился очень аппетитным. Ты молодец, постарался на славу, когда драл эту суку, — кивнул в сторону мёртвой матери.
— Давай же скорее отведаем этого прекрасного блюда. Мы хотим съесть его. Всего без остатка, — проявился молчавший, пока Дэн расправлялся с отцом и матерью, голос. Сейчас это был уверенный мужской баритон. — Отпразднуем праздничным ужином завершение нашего увлекательного приключения. Мы со всеми расправились. Все, кого ты так ненавидел мертвы и теперь тебя ждёт новая жизнь.
Дэн утвердительно кивал в такт говорящему в голове голосу. На лице была счастливая улыбка. Он представлял открывшиеся перед ним перспективы. Никто и ни что теперь не будет мешать наслаждаться любовью родителей. Вот они, рядом. Папа, мама и он. Всё. И никаких ублюдочных братиков и сестричек. Теперь он будет жить с родителями так как хотел и как мечтал последние десять лет. Всё тепло их сердец только его. И ничего страшного в том, что родители мертвы. Наоборот, это очень даже хорошо. Теперь они ни на что не будут отвлекаться и будут всегда только с ним.В эти минуты Дэн был по-настоящему счастлив.Такого чувства он никогда не испытывал. На душе было светло и спокойно. Больше ничто его не гложет и не требует отмщения. Все его враги мертвы. Он вытащил из головы отца свой нож, сел на стул и приступил к праздничному ужину.
***
— Здесь явно что-то случилось, — ни к кому конкретно не обращаясь прошептал себе под нос Скот, когда полицейские перебрались на террасу и медленно пошли по кровавому следу ведущему в дом.
Идущий позади молодой полицейский нервно сглотнул и тихо проговорил в спину старшего:
— Может подождём подкрепление?
— Нет, — сказал, как отрезал Скот. — За мной.
Алексис ничего не ответил, лишь-только нервно кивнул и крепче сжал рукоятку служебного пистолета.
Они вошли в дом и оказались в общем коридоре. Налево была ванная комната и туалет, прямо большая спальня, а на право сам коридор ведущий в глубь дома. Свет нигде не горел и поэтому полицейские включили фонарики с голубыми светофильтрами. Осветив окружающее пространство, они обнаружили еще один кровавый след ведущий в темноту коридора, а у открытой двери в ванную лужу крови. Скот жестами указал напарнику взять на прицел коридор, а сам быстро осмотрел спальню и ванную комнату. Ничего подозрительного, не обнаружив он двинулся в глубь дома, кивнув Алексису указывая следовать за ним.
Электрический свет фонариков еле-еле разгонял клубящуюся тьму и рассеивался не далее, чем в паре метров. Тьма сопротивлялась свету. Поглощала его, не давая ему распространиться. Полицейские продвигались вперёд, идя вдоль стен стараясь не наступать в кровавый след. Они не спешили, тщательно освещая свой путь. Окружающее пространство давило на психику, заставляло нервничать, и как будто шептало в сам мозг — бегите, бегите от сюда. Здесь вы умрёте. Но стражи порядка, хотя и испытывали желание развернуться и быстро бежать из этого дома, всё же превозмогали свой страх и продолжали медленно продираться сквозь почти осязаемую тьму.
По правую руку полицейские увидели появившуюся из тьмы дверь. Перед ней на полу валялся скомканный лист бумаги. Молодой полицейский хотел было наклониться и поднять комок бумаги, но Скот остановил его, взяв за плечо.Алексис вздрогнул и посмотрел на напарника. Тот отрицательно помахал головой, а потом так же молча указал на дверь. Алексис кивнул, соглашаясь и подошел с боку к ней берясь за ручку. Посмотрел на старшего, тот снова утвердительно кивнул, и Алексис потянул дверь на себя.
— Святой Кататоний. Да что ж здесь твою мать произошло? — ошарашено воскликнул Скот войдя в комнату. За ним следом вошел молодой и как только увидел, что находилось в помещении согнулся в три погибели освобождая желудок от ужина.
***
Дэн расправлялся с жареным мясом и попутно высказывал родителям все свои претензии, накопившиеся за последние десять лет. Он не спешил, наслаждаясь не только вкусом, но и самим процессом. Отрезал по маленькому кусочку от тельца, накалывал на вилку и окунал его во вскрытый живот матери, обмакивая мясо в крови как в каком-нибудь соусе и лишь только потом отправлял в рот. Мясо было настолько нежным, что его не нужно было даже пережевывать, оно само таяло во рту. С блаженным выражением лица, он проглатывал получившуюся мясную массу, с минуту смакуя после каждого раза послевкусие.
— Хоть на что-то ты сгодился папочка, — проглотив очередную порцию произнёс Дэн, повернувшись к мёртвому отцу.
— Нам хотят помешать насладиться праздником, — раздался встревоженный голос старой женщины в голове Дэна, он резко вскочил со стула, схватил нож и ненавидяще посмотрел на отца.
— Ах ты тварь, ты всё-таки умудрился кого-то вызвать на помощь!? — прошипел разъярённый подросток и со всей силы пнул примотанный к стулу труп.
***
Полицейские стояли в комнате и ошарашено смотрели на ободранный кровоточащий труп ребёнка, усаженный на стул. На подвешенный к люстре и такой же ободранный труп животного. На сорванную человеческую кожу, на которой сверху былакошачья шкура, лежащих подле кровати как какой-то коврик. На кровь, что была везде. На это всё. И не могли поверить своим глазам. Этого просто не может быть, потому что каким нужно быть уродом чтоб такое сотворить? Но это было.
Скот стоял прямо перед насаженным на стул трупом держа в опущенной руке пистолет, а его напарник, Алексис, проблевавшись находился в дверном проёме опиравшись плечом на косяк и прикрыв глаза руками. Свой пистолет он засунул в карман форменной куртки, чтоб не возиться с неудобной кобурой на поясе. Сказать, что они были в шоке — ничего не сказать.Служивший уже четвёртый год в полиции карпорал первого ранга Андреас Котовский, ни с чем таким в своей практике не сталкивался. Что уж говорить про Алексиса Алпидониса. Самое страшное, что с ним происходило в жизни — это ночь, проведённая в багажнике генеральской Волги во время военной службы по призыву. Да и то он тогда был пьян и не успел как следует испугаться. Сейчас же зверская картина жестокого убийства предстала пред его взором.
Алексис убрал руки от лица и хотел сделать шаг к своему напарнику, как в этот момент почувствовал сильную, острую боль в районе левой лопатки. Из горла вырвался испуганный вскрик, и он задохнулся на вдохе теряя сознание.
Услышав вскрик напарника, Скот резко развернулся на каблуках уходя с возможной линии стрельбы вниз и вправо, вскидывая оружие. Он приземлился на колено и без какого-либо промедления вдавил спусковой крючок. Не целясь, просто в сторону возможного нападавшего, чтобы напугать его и выиграть время для прицельного выстрела. За какую-то секунду он высадил три пули и лишь после этого его зрение выхватило диспозицию, и он прицелился.
В дверном проёме стоял полуголый подросток, выпачканный с ног до головы в крови и держащий в руке обыкновенный кухонный нож. У его ног лежал без сознания напарник Котовского. Мальчик улыбался и жадно смотрел на полицейского. С кончика ножа капала кровь. Скот прицелился и нажал на спусковой крючок. Раздался оглушительный выстрел, яркая вспышка огня на долю секунды заполнила собой всю комнату и погасла, Скот даже прикрыл глаза чтоб не потерять зрение. Вместе с угасшей вспышкой одиннадцатимиллиметровая пуля с влажным ударом пробила насквозь голову подростка, вынеся наружу добрую часть мозга и пол черепной коробки.
Видя, как заваливается на спину только что застреленный подросток, Скот со всех сил сорвался к лежащему на полу напарнику. Быстро проверив у него пульс и почувствовав слабо бьющийся живчик, он облегчённо выдохнул, сел на пол,опёрся спиной о стену, вытащил радиостанцию и начал вызывать дежурного по этому проклятому городу.
— Конец —
[1]ГНР — группа немедленного реагирования.
Жажда секса
Где-то в аду.
— Эй братва, давай завязывай трудиться, подходи что расскажу, отвечаю за базар — это просто звиздец какая история! Да брось ты уже эту поганую железяку и подходи послушай. Давай-давай присаживайся. Эй краснокожий? Да ты, именно ты, который думаешь, что не ты. Тоже иди сюда послушай, что скажу. Да успеешь ты еще работу на работе поработать. Вот правильно, ну ее на хер эту работу! Пусть работает трактор, он железный, ему полезно, а у нас перекур. В общем и целом, дело было значит так…
— Позвала значит меня в гости, одна ну очень какая жирная бабища. Не баба, а прямо мега-свиноматка. Отвечаю, вот те крест, а точно, здесь же нельзя, извиняйте. Значит пригласила меня эта свиноматка к себе, ну сами понимаете, для чего…На туда-сюда, так сказать. Вот без капли вранья и преувеличения. Она прямо в лоб мне говорит.
— Привет малыш. А ты, что сегодня ничем не занят раз пьешь с утра? — спрашивает и не дожидаясь моего ответа продолжает. — Давай сегодня вечером ко мне завалимся, а? Повеселимся… Отлюбишь меня куда только захочешь, — и улыбается тварь такая, жирной мордой.
Ну, а я,что?!Честно говоря,хоть и был пьян, ноот такого предложения обалдел. Да что там обалдел!Явот как был, так и выпал в осадок там, где стоял! Рототкрыл и не знаю, что ей ответить. Вот те… а точно-точно, тут ни-ни, забыл, никаких крестов. Вы ж парни не видели какая она необъятная. Яеё вспоминаю, и рука сама тянется осенить себя крестом всемогущим. Ну ладно, всё,больше не буду, отвечаю. Эх… Но да ладно, черт с ним, с её телесами необъятными. Думаю, я: — Да и хер с ним, подумаешь толстуха,пойду,да и отлюблю её, пусть порадуется, прыгая на моем агрегате. Да и я уже, давно в женщине не был… Я так-то кого только не трахал, а такой толстухи никогда у меня не было.
Я захлопнул варежку, прокашлялся, втянул соплю, отхаркнул и сплюнул зелёную ей под ноги. Потом как перданул вонючим термоядом, аж самому противно стало. Глаза режет, чуть слёзы не текут, а она стоит, жирными телесами потрясывает, колышется вся, вдыхает мои говногазы и видно, что кайфует.
— Э-э-э, н-у-у да, давай, — выдавил я из себя, а сам думаю, как я буду пробираться через эти залежи жира. У меня же пипетка не полметра. Но потом такой, представил себе как я её в позу покорности загну, телеса разойдутся в стороны и явят мне во всей своей красе её прелести, а там я уж разберусь и отработаю.
— Вот и хорошо, договорились котик. Жду тебя сладенький сегодня в двадцать три часа. Для особо тупорылых — это когда на улице уже темно, маленькая стрелка часов на цифре одиннадцать, а большая на двенадцати, хи-хи-хи. Видишь вон тот маленький пятиэтажный домик? Третий подъезд, пятый этаж, квартира прямо. Да ты там не ошибёшься. У меня как раз сегодня предки на дачу уехали, вот мы с тобой и повеселимся пока их нет,ага,— родила она эти слова и растянула жирные губыв лукавой улыбке, сверкая поросячьими глазками.
— Д-д-да, д-д-договорились, — почему-то заикаясь проблеял я. Видать еще в шоке был от такого предложения, хотя внутренне я уже согласился на всё с этим чудо‐юдо ходячим жирокомбинатом.
Она же жеманно прикрыла глазки и громко, и протяжно как перданёт. Потом засунула в свою необъятную жопу руку, по-чухалась там, глаза ее расширились, и она проговорила, извлекая руку из жопы.
— Ой, кажется, я обосралась, мне пора, — захихикала она и поднесла испачканые пальцы коричневым к лицу рассматривая то, в чём была рука.
Я чуть не блеванул. Вот падла а. Вот же убожище-то а! Но от намерения заняться с ней сексомэто меня почему-то не оттолкнуло. Я уже все решил. Раз свиноматка хочет, значит будем ее драть.
— А, ты, знаешь,что? – спросил я её. Она же подняла лохматую бровь в немом вопросе. – Ты вот только не забудь подмыться и побриться, хорошо. А-то я не люблю сквозь вонючие дебри пробираться – слегка смущаясь сказал я.
— Ладно. Так уж и быть, сделаю как ты просишь, — соглашаясь ответила она и развернув свою жирную тушу побрела к себе домой. Она переваливаясь как пингвин с ноги-тумбы на такую же ногу-тумбу распространяя вокруг неимоверную вонищу.
Так, думаю я, нужно сперва подзаправиться, время до вечера еще весь день впереди, а потом уже идти на случку с этим чудовищем. Да, решено. Сперва иду в алкомаркет и затариваюсь по полной, а там на синем глазу и этот бегемот за красну девицу сойдёт.
Купил я значит водяры— три пузыря по литру,пиваса — четыре сиськи по полтора, закусочки всякой,ну и всякого там по мелочи — сигареты, жвачка, презервативы, сухарики там и так далее.В общем и целом, готовился к первому в моей жизни сексу с офигенно-жирной бабищей. Вот братва, отвечаю, если бы не тот факт, что я ни разу в жизни не трахалтакой жирухи, то хер бы я согласился на такое приключение. Крест на пузе, барабан на шею. Отвечаю за базар. Век воли не видать.
Короче пришёл я с магазина домой и решил, не откладывая в долгий ящик, прибухнуть слегка. Ну значит, чтоб разогнать, так сказать, кровь по тушке. Ага. Литр съел. Две сиськи пива сверху всосал. Сходил посрал жидко. А-то ж, потекла жижа после жижи (пиво Жигулёвское, подпольная кличка — жижа) ха-ха-ха мля.Ладно, хер с ним. Времени до одиннадцати вечера еще много, думаю дай телек посмотрю. Врубил этотзомбоящик, а там…Святой Кататоний, весь мир сошёл с ума.
ВСоединительных Штатах местные деятели затеяли охоту на нелегалов и бомжей. Они значит отлавливают их и, никого не стесняясь, на органы разбирают и тут же продают. А то, что как запчасти никому не подошло — на мыловарню. И всё, всех, устраивает представляете. Игосударство и Кататоническую церковь и гражданское общество — всех. А, что здесь у нас, под боком у Федеративной Империи, в этой сранойГейропе? Гомосеки значит бунтуют там.Борются они за свои права, марши и протесты устраивают. Хотят, чтоб им в жопы долбится разрешили везде, где они только захотят. А еще чтоб сам Папа Педорский Ебанарий двадцатый разрешил Кататонической церкви браки их гомосячие освещать. А в Дранглии что? Лесбиянки лижут друг дружке прям у дверей в парламент. А один какой-то зоофил вышел замуж за коня и на камеру журналюгам рассказывает: —у коняшки балда длинная, толстая, берёшь её так в руку и давай наяривать. Потом берёшь балду в рот и причмокивая насасываешь, —урод мля!И он, сука такая,с улыбкой продолжает:— берешь, — говорит, — сперму конячью языком по нёбу гоняешь, а она такая вязкая, с комочками и вкусная.— фу, какие же они тамвсе конченные! Тут еще морда этой дуры расфуфыренной вылезла… Ну этасука, сосущая голова, что врёт с экрана на всю Федеративную Империю про то, как, кто, кого иза что. Как же её…А ладно, похер, чтоб она залупой подавилась. Короче звиздец полный. Остановите землю, я сойду. Выключил я этот адский ящик и пошел еще прибухнуть. А-то отпускать стало, а до случки еще три часа.
Значит на часах пол одиннадцатого вечера, я собрался и готов идти на случку с бегемотом. Мудя даже побрил, только вот лицо специально не стал скоблить, думаю увидит, что не брит, тогда не попросит полизатьежа. Не, я так-то люблю языком пилотку по вылизывать. Нырнуть в дырочку и пощекотать её изнутри, ух кайф, но её лизать я что-то не хотел. Одеколоном брызнул на морду… ладно вру, какой к чертям одеколон, водкой протер морду и нормально. Хватит того, что яйца побрил да трусы почти чистые надел, три дня как после стирки, даже вонять еще не начали и пятен нет. Сложил в пакет оставшиеся две сиськи пиваса и пузырьводки, в кармансунул презики и вышел из дома.
Иду по улице до её дома и думаю: — ох сейчас как натрахаюсь. На год вперед. Отвечаю. Отдеру её до потери сознания. В подмышки насую. И в жировые складки присуну. Мля хочу в ухо ей кончить. Да мля, да. Так и сделаю.
Я-то сам уже с год, как только дрочу. Обе руки уже натер до мозолей. Вот они, бедняжки мои. Правая Даша и левая Маша. Девочки мои, с детства со мной и ни разу не отказывали. Ни голова там никакая не болит, ни месячных нет, ни еще какой херни, всегда готовы и всегда хотят. Да, хорошо иметь таких подружек. Так за думами я и дошел до её квартиры.
После третьего удара в дверь она открыла и своими необъятными телесами закрыла весь дверной проём. Жирными боками она упиралась в стены тесной прихожей. Одет этот бегемот был в какую-то бесформенную тряпку. Такая разлетайка. Ну знаете такую же ерунду носила эта старая проститутка, примадонна мать её, Пугачёнкова. Ага, вот, что-то такое. Да и странно было бы, если б эта самка слона носила что-то другое, на неё хер что налезет.
Открыла значит она дверь и стоит смотрит на менямаслеными глазами. А я на неё. А она на меня. А я на неё. Стоим и тупо пялимся на друг друга. Играем в гляделкимля.
Ну сука отойди ты падла такая с прохода, я ж не протиснусь! — ору я в голос про себя.
Наконец-то до её заплывшего жиром мозга дошло, что я стою и не захожу не просто так, а потому, что она мешает мне это сделать. Слава тебе яйца, самка человека попятилась назад, освобождая прихожую от своих телес.А у меня опять мысль в голове зудит: – а достану-то ли я своим причиндалом до ее дырок?! Да думаю, плевать, напихаю ей в рот, в жировые складки, в подмышки, в ухо, вон и ноздри у нее огромные, туда тоже суну. А еще можно будет одноглазую пираткуматерщинницу ей сделать.Что братва, не знаете как это? Тогда слушайте:
— Дрючишь ты значитсвоюненаглядную в рот. Чувствуешь, что вот-вот, сейчас уже кончишь, достаёшь богатыряизо рта, додрачиваешь и спускаешь ей в открытый глаз.Глазадски жжёт.Баба от боли начинает орать и материться. Трёт рукой глаз.А ты в это время, со всей дури, как дашь с ногилоукикв бедро чтоб ногу отсушило. Вот вам и одноглазая пиратка матерщинница ха-ха-ха. Во, вспомнил.Можно же еще усы дракона сделать. Что тоже не знаете как?! Не ну как так-то а?! Опять валяешьсвоей чучундре в рот. Чувствуешь, что вот-вот, сейчас, вот оно уже, сперма брызнет из залупы. Хватаешь эту дуру за уши и со всей дури на себя натягиваешь, прижимаешь к паху и держишь так пока в самую гортань ей не на кончаешь. Она давится, кашляет, чихает, сопли, слюни, сперма, все это вперемешку из носа вылетает и свисает с ее морды. Вот это и есть усы дракона. Такие дела.
Ладно, похер на эти сопли, продолжу. Значит освободила она проход, и я прошёл в прихожую её засранной квартиры. Это просто полный звиздец пацаны! Куда я мля попал!? Куда не посмотри везде и всюду мусор, грязь, какая-то херня валяется, грязные тряпки, огрызки, банки, бутылки, чего там только не было!?Да всё что только можно себе представить.Глаз зацепился за коричневые запятые, которыми были усеяны все стены. Оказалось, что эта сука, самка собаки, перданет, палец в жопу засунет, говнину выковыряет и об стену так херак пальцем, вот тебе и запятая.Сношаются быки с конями. Да у меня дома, у холостого мужика,в натуре, ито не так засрано. Я даже полы раз в год мою. А тут же просто жопа. Из-под мусора полов вообще не видно. И вонища стоит ужас.Приторно-сладкой гниющей тухлятиной. Я когда только в подъезд зашел сразу же почувствовал этот смрад. С каждым этажом вонь усиливалась и усиливалась, даже глаза заслезились, но жажда секса взяла своё и пересилила моё отвращение.
— Приветусики сладенький мой, — сказала жиробасина, как только я вошел. — Дверь закрой за собой и проходи. Ах да, можешь не разуваться, у меня тут маленько засранно всё. Хи-хи-хи.
Что млять!? Что!? Маленько засрано!? Совсем млять, самую малость!? Да ну тебя на хер, падла ты дебильная! Я развернулся и хотел былосквозануть в ночную темень из этого логова мутанта, как её жирная рукалегла на моё плечо. Пальцы с длинными и грязными ногтями сжались. Мля, мне так больно стало, что я аж присел.
— Куда же ты сладенький? – с удивлением в голосе спросила она и развернула меня обратно к себе лицом. – Мы еще ничего не начали, а ты уже бежать намылился? Нет уж, дорогой мой мальчик, так дело не пойдёт. Давай-ка ты проходи в кухню, писюнчик мой ненаглядный, и будешь отрабатывать,— ласково, с улыбкой, сказала она, а я же, скорчившись от боли в плече ничего не успел ответить, как она швырнула меня как ссаную тряпку в двернойпроём ведущий в кухню.
Поднявшись на ноги, я осмотрелся. Иметь мой рот тремя херами сразу! И два в жопу! Сказать, что я охренел от увиденного, ничего не сказать. Да я в дохералиард раз больше, чем охренел! Я был в галактическом ахере вселенского масштаба! Мля буду пацаны! Кухня полностью была завалена человеческими костями. Черепа, ребра, руки, ноги, позвоночные столбы. Всё млять, всё, понимаете?Любая запчасть от человека. От мала до велика. Мои глаза вылезли из орбит наружу. Волосы по всему телу встали дыбом. А яйца с членом втянулись обратно в тело так что стало гладко как у куклы.
Мой взгляд упал на еще совсем свежий костяк. Он был полностью обглодан, ни кусочка мяса не осталось. Борозды от зубов на костях видно. Я представил как эта жирная тварюга раскрываетпасть, суёт в неё человечью ногу, урча и порыкивая впивается в неё зубами. Прокусывает кожу, впивается в мясо, брызгает в разные стороны кровь. Она сжимает челюсти, они неумолимо движутся навстречу друг другу, рвут плоть, кровь пачкает морду. Она с рычанием дергает головой отрывая кусок. От места укуса до рта тянутся нити сырого мяса что не перекусили зубы. Движением башки она рвёт их. Не жуя, жадно, как будто у нее сейчас отберут этот кусок, она глотает, давится им, но всё равно проглатывает его, проталкивая кусок вглубь по пищеводу, но не в коем случае не выплюнет. Проглотив, кусает снова и всё повторяется. И так раз за разом, укус за укусом, пока не сжирает всё тело оставляя лишь обглоданные кости.
Драть меня неграми! Куда я попал? Пакет с алкашкой вывалился из руки глухо стукнув о кости. Я всё понял. Мне конец. Ни черта я не потрахаюсь сегодня. Вот непруха-то а. Целый год дрочу в кулак…, да я даже этого гиппопотама готов отодрать. А тут такой облом.Я повернулся к стоящей в проходе адской твари и спросил:
— Так что не полюбимся?
Вот такая вот история со мной приключилась пацаны. Знал бы что всё оно так обернется, хер бы я согласилсяна это ипошёл бы к ней! Дрочил себе спокойно в Дашку и Машку и дальше бы дрочил, и горя бы не знал. Но вот угораздило же меня попасться на лохматую ловушку. Ой мля, все беды от баб, но и без них никуда — дилемма. Ладно парни, разговорился я что-то, передохнули и будет. Давай, продолжай,сука сатанинская, нехер отлынивать от работы. Крути свою шарманку, адская ты тварь.
Собравшиеся послушать байку грешника адские твари разошлись по своим рабочим местам и приступили к выполнению служебных обязанностей. Краснокожий демон, что пытал рассказчика, рыгнул пламенем, потёр лапыи начал исполнять наказание. Огромная машина для четвертования пришла в движение под воздействием усилий демона. Он медленно крутил рукоять барабана, на который наматывались раскаленные добела цепи что своими концами растягивали прикованное за руки и ноги висящее тело в разные стороны. Суставы с хрустом начали выворачиваться из суставных сумок. Кожа лопалась. Мясо медленно рвалось. Кровь сочилась по обнаженному телу. Грешник орал благим матом. Демон в оскале улыбался. Их ждала вечная вечность адских мук.
— Конец —
Неожиданная встреча
Где-то в Аду.
— А, ёбаный ты пидарас, ты тоже тут, гондон! — самоходный вонючий кусок говна с неимоверной экспрессией и надрывом в голосе пропердел своей жопомордой обращаясь ко мне.
А я бля смотрю на эту огромную коричневую ползучую какаху на маленьких ручках-ножках и понимаю, что я эту тварь вроде бы как знаю.Бля… осеняет меня озарение узнавания дерьмоебала этой образины.
— Ебать, Сашулька, ты ли это?! — восклицаю я в удивлении, тем, что еще осталось от моего ебальника.
Ах да, забыл представиться: Кабанов Дионис Николаевич, тридцать два года, сдох от удара тупым предметом по голове. Кирпич блять случайно упал наебало. Вот я и сдох. Неожиданно. А учитывая то, что я, в земной своей жизни, был нихуя не праведник, вот я и попал прямиком сюда, в Ад, на муки вечные. Да бля… Вот теперь варюсь в котле. Уже стопятьсот десятый год, наверно, но это не точно.
Мой левый глаз плавал отдельно от остального тела в кипящем бульоне, компанию ему составлял мой же разваренный скальп и куски отслоившейся кожи с волокнами мяса. Они так красиво всплывали вместе с пузырями и робко показывали расплывшиеся мои же татуировки. Правый же глаз пока еще держался на жгутике нервов хотя и вывалился из глазницы и свисал из-за края чана, в котором моя тушка варится. Им-то я и увидел это ползучее говночудо адской эволюции.
— Что бля, узнал пидарас?! Да, я. Вот бля работаю тут говножоркой. Говно жру значится за демонами. А ты смотрю варишься… Ой, погодь, твой демон-истязатель срать сейчас будет.
Огромный, рогатый, краснокожий уёбок со страшной рожей, что контролирует мою варку и время от времени подкидывает угля в топку под чаном, да окунает мое распухшее ебало своей кочергой поглубже, отклячил жопу, поднял хвост, поднатужился и как ебанул охуенным потоком жидкой говнины. Сашулька, дерьможрица (жрица от слова жрать) ебло своё раззявила и под поток говна его подставила. Демон срет, она жрёт. Фубля ёпта. Я даже блевануть захотел от этой картины, хотя у меня нечем уже давно было это делать. И еще бля причмокивает падла. Вот же сука а.
Демон просрался, Сашунькиным хвостом подтёр свою жопу, пнул говножрицу, рыгнул пламенем и попиздел куда-то по своим никого не ебучим демоническим делам.
Я с горем пополам вцепился разварившийся рукой за край чана и подтянул свое ебало к нему. Напрягся. Подтянулся. Ага, хуй там я подтянулся. Моё мясо разварилось за эти годы варки до такого состояния что хуй я смог вытащить ебальник из-за края. Хорошо хоть ебало из бульона торчит и глаз свисает и видит, что там происходит.
— Слышь ты, говнопоедальщица, а ты как меня узнала-то? У меня ж из чана только одно это буркало и видно, — решил я зачем-то узнать в общем-то безразличную для меня информацию.
— Да ебать по блятскому взгляду твоего ебучего глаза! Падла ты ебаная! Вот как. Ты, сука такая, думаешь почему я здесь, в аду, жру говно, а не в раю с ангелами песни пою, а бля? — пропердело это хуй пойми-что, слизывая с пола остатки поноса.
— Да я ебу почему?! Потому что ты шлюха ебаная вот почему!
— Ах ты ёбаный ты в рот! А кто отъебал меня на могиле? Кто? Сука ты ебаная! Помнишь?
— Ох ебать, нашла бля что вспомнить, сама ж дура тогда мне дала. Хули ты сейчас верещишь падла…
Где-то в проклятом городе.
Два друга, начинающие рок-суперстар музыканты, Димитрий —шестнадцати лет, ритм, вокал, и Дионис —семнадцатилет от роду, бас, бэк вокал, встретились субботним летним утром во дворе шестиподъездногохруща, в котором эти молодые дарования Имперской рок сцены проживали. Дионис жил в третьем подъезде, а Димитрий в первом. Встретились они на крыльце второго.
— Здарова Губа, — сказал волосатый и лохматый Дин с выражением дебила на дебильном лице, своему закадычному другану.
— Здарова лохмандяй, — ответил блондинистый красавчик Димитрий по прозвищу Губа. Его так прозвали из-за огромного рта и большой нижней губы. Девчонкам она, эта губа, почему-то о-о-очень нравилась…
— Сам ты хуй лысый, — громко ответил Дин с наигранным возмущением.
— Да мне похуй, — с широкой улыбкой во всё ебало ответил Губа.
— Ну, что куда двинем? — спросил Дин.
Так-то у Дина было прозвищеБешенный, он сам себе его придумал, но из-за длинных волос, его все звали обычно лохмандяем или волосатым пидаром, ну или просто пидаром.
— Да мне похуй, — повторился Губа, не прекращая растягивать ебало в тупой улыбке.
— Ты что еблан объебенился уже? — недоуменно вопросил Дин.
— А что, нельзя? — с вызовом спросил-ответил Губа.
— Хули нельзя или льзя?! А я, что на сухую буду?! Ебать ты урод Губа, — разочарованно возопил Дин.
— Да ладно братан, есть у меня еще витамины-витаминовые,маленькие, кругленькие и очень торкучие, — успокаивающе сказал Губа.
— Отлично, а у меня есть упаковка бытового газа бля. Закинемся колёсами,газом задышим, приход будет вообще пизда. Ну что тогда погнали на погост и там за торчим, — предложил Дин и они двинули в сторону старого кладбищенского комплекса.
В самом центре кладбища находился древний мемориальный комплекс, посвященный памяти каким-то пиздаглазым, невинно-убиенным, уебанам. Когда-то давно, ещёво времена второй великой асиопской резни, ипончуйские милитаристы, на этом самом месте, захреначили под тысячу коречуйскихгражданских уебанов. Само кладбище с восьмидесятого года не принимало жильцов и фактически было закрытым вот уже двадцать лет. Вот на этом-то мемориальном комплексе устроили себе место для тусовки неформалы-металлисты. Свою группировку они обозвали Мерзкая мощь. Сюда и направлялись два будущих рок идола миллионов ничтожных людишек для того, чтоб заторчать.
Путь их пролегал через областную клиническую больницу, а конкретно через ту часть, где располагался колледж, что обучал младший медперсонал. Медсестер и фельдшеров в нём растили. Колледж состоял из двух корпусов: учебного и общежития, и большой спортплощадки. Но все, и учащиеся, и горожане, называли это учебное заведение просто и без затей — центральное пиздохранилище или ЦПХ. Потому что в нём учились одни бабы. И бывало, когда у этих пёзд проходила физкультура, подойдёшь после занятия к общаге, и такой духан пиздятиной вокруг неё стоит, ух бля… Дин с Губой даже пару раз дрочили на этот духан.
Друзья пиздячили по аллее и громко обсуждали как они сейчас охуенно объебашутся. Как вдруг из маленького лесопарка, что рос возле учебного корпуса и был у местных учениц чем-то вроде курилки, выплыли две знакомые пизды, будущие фельдшерицы.
Семнадцатилетняя Кристина, мать её ети, и её шестнадцатилетняя подружка Александра. Кристя к своим годам, во все дыры была уже разъёбанатак, что там ветер свистел. Два аборта, три выкидыша. А хуй как она любила сосать, о-го-го. Бывало, в неё по три хуя за раз засовывали, да… ух баба — шлюха человек. А вот мелкая ее подруженция, Сашка ёбаная замарашка, та еще ни-ни, ни в одной дырке хуя не чувствовала и в руках не держала. Дура, ебанутая бля. Да она и уёбищная была, если честно. Ни рожи, ни сисек, ни жопы, фубля короче. Только, что и есть— это ебательные дырки. Н вот бережет она их для, ебать его в рот, рыцаря на белом единороге.
— О, Губа, смотри, шалавы выплыли, гы-гы-гы, — тупо заржал Дин.
— Ебать ты уёбок лохмандяй, — с осуждением сказал Губа и позвал эту ебаную шлюху.— Кристя.
Чернявая девка с охуенно большой жопой – хули разъёбан пердак конкретно — обернулась на окрик, вместе с ней обернулась и мелкий крысеныш Сашулька, заулыбалась и помахала рукой.Друганы подошли к бабам и заговорили:
— Здорова шлюхи, гы-гы-гы, — сказал дебильный дебил Дин.
— Бля лохмандяй завали ебало а! — вызверился Губа и уже мило сказал девкам. — Привет девчонки, а мы вот пиздуем на погост, заторчать хотим там, хотите с нами?
Мелкая уебанка надулась на слова Дина, а Кристина улыбаясь во всё ебало сказала:
— Привет Димитрушка, губошлёпик ты мой ненаглядный, — вот шлюха ебаная подумал Дэн, — конечно хотим, очень-очень хотим с вами, — и никак не отреагировала на реплику Дина.
Губа обнял ее за талию и потянул за собой. Мелкая уебанка осталась стоять и тупо моргать глазёнками. Дин посмотрел на неё, отхаркнул соплю и сплюнул зельмана на асфальт. Сказал:
— Хули ты уёбище лупаешь? давай попиздавали, — и пошел за обнимающейся парочкой.
Вот же Губа пидарас, сейчас вкинемся и он пойдет с этой шлюхой куда-нибудь уединится. Будет пиздёнку ей нализывать… Гандон. Ебанина блядь. Вырастил же сука эту губищу пиздализальную. Урод. А я что? Я тоже хочу лизать пизду. Почему бля только ему достаются нормальныепизды, а мне вот такие уёбки всегда? Сука. Типа, лучшая подружка каждой красивой бабы, что досталась Губе, достается мне. А все эти блядь подруги страшные уёбки! Красивая баба она хоть и дура ебаная, но не тупая. Нет, она сука продуманная. Подружка, да еще и лучшая, должна быть страшной, гадкой, сморщенной жабой, чтоб она сама на фоне этого вот уёбища еще лучше выглядела. Вот блять и в этом случае всё было именно так. Да блять, как и во всех остальных случаях. Вот и что мне с ней делать там будет? Она ж ёбаная девственница. Даже неподрочит, ни то, что за щёку взять или проткнуть даст. Ну Губа ты и пидар, родился сука смазливым, уёбок. — Кипело говно в мозгу Дина бешеного пока он шагал позади и смотрел в спину Губы обнимающего за талию с охуенной жопой Кристину. И на Кристинину жопу Дин тоже смотрел и его взгляд завораживала эта увесистая жирная жопа. Она так переваливалась из стороны в сторону и сотрясалась при каждом ее шаге — ух бля, так и зарылся бы ебалом промеж этих булок и вылизал бы всю. Бля…
Дин обернулся и посмотрел на пиздующую за ним скособоченную крыску Сашулю, — ой бля, ебать быка в жопу. Ну что ж за ёбаный ты в рот. Где блядь справедливость? Почему мне всегда достаются эти уёбки? А конкретно этот уебан еще и не даёт. Пизда…
Сашулька зыркнула на Дина и ускорила шаг обгоняя его, стремясь быть ближе к своей самой лучшей, самой близкой, самой красивой, да вообще самой-самой присамой, подруге. Знала бы ты идиотина что эта самая подруга о тебе думает.
А Губа тем временем лил елей в уши Кристины. Хотя этого и не нужно было делать, она и так даст ему и не раз, и проглотит, но он по-другому не мог. Пиздабол по жизни хули с него взять.
Губа что-то напёздывал в ухо Кристине. Кристинина пизда во всю текла и благоухала, намочив трусы и обтягивающие жирную жопу леггинсы. Сашулька ковыляла на шаг позади от своей лучшей подруги и походу с недоумением на ебальнике принюхивалась к знакомому запаху возбуждённой пиздятины. Дин шагал позади всех и пялился на мокрое пятно промеж булок на жопе Кристины.
Только они вошли на территорию кладбища, свернули с центральной аллеи и запетляли по тропкам промеж могильных оградок в тени густых сосен как Губа с Кристиной пропали из вида. Видать завалил он её на ближайшую могилку да наебывает пиздёнку, — подумал Дин, продолжая идти к мемориальному комплексу пиздоглазых мучеников.Сашулька же за озиралась, занервничала, начала искать взглядом подругу, в глазах её виделся зарождающийся страх.
— Да не ссы ты, ёбаная дура, — с успокоением обратился к Сашке Дин. — Сейчас они поебутся и придут к памятнику. Ты ж сама видела, как дырка Криськина текла. Пойдём, всё норм. Пока они ебутся мы газа подышим, баллоны у меня с собой, — постучал по боку джинсовой безрукавки Дин и подтолкнул её вперёд, приглашая идти дальше.
— Дин? — впервые за сегодня Сашка обратилась к этому дебильному дебилу.
— Хули тебе? — грубо буркнул супер-басист, с которым она хочет потерять девственность вот уже год как, но никак не решается сказать ему об этом.
— Я… ну… это… — начала мямлить что-то она.
— Да выплюнь ты хуй изо рта и говори по-человечески! — вызверился он на ее жёванину.
— Бля, какой же ты всё-таки урод Дин.
— Заебала, хули ты хочешь? Что ты там жуешь себе под нос, хуй что разберешь. Лучше бы отсосала мне.
— Нет, — выпалила она, хотя очень и очень хотела проглотить его хер.
А вот разгоряченный запахами и видами Кристины мозг Дина уже не мог управлять верхней головой и передал управление нижней, а там одна мысль — ебать,ебать всё, ебать всё что шевелится, а если оно не шевелится, расшевелитьи ебать. И Дин поддался этой мысли. Схватил Сашульку за тощую талию, повалил на ближайший могильный холмик и сорвал с неё тряпки. А она, и не сопротивлялась этому.
На следующий день Сашулька за каким-то хуем рассказала своей ебанутой мамаше, что она вчера еблась на могиле и уже нихуя не девственница и ебать она хотела этого ёбанного принца на ёбаном единороге. Маманя как водится вскипела, раззявила ебало в диком оре, схватила провод от пылесоса и отхуярила свою дочь-проститутку этим проводом до кровавых рубцов. Потом пришел с работы не менее ебанутый папаша и нахуярил их обоих. Мать за то, что она родила такую же, как и она сама дочь проститутку, а дочь за то, что она такая же проститутка, как и её мать. Сам же глава семейства получил конкретных пиздов от пришедшего наряда полиции, который вызвали соседи,слыша, как он пиздит своих жену и дочь. На беду отца, на вызов отправили ближайший пеший патруль. И это был патруль номер девять. Скот и Бока. Эти два уёбка долго не церемонились. Нахуярили дебошира до потери сознания и утащили бессознательное тело в ближайший околоток. В общем и целом, пизды получили все.
Мамаша с разбитым ебалом зализывала синяки и ссадины сидя за столом в кухне в компании бутылки с водкой. Папаша лежал с разбитым ебалом и сломанным ребром в обезьяннике горотдела. А Сашулька с исполосованной спиной и жопой пошла на кладбище прихватив с собой верёвку и кусок мыла.
Потом были похороны.Сашульку хоронили в красивом белоснежном свадебном платье. Как девственницу. Но вот как ни умоляла мать с отцом попа Кататоника, а в церкви её не отпевали — нельзя. Её-то и нашел через неделю, колышущуюся на ветру, этот самый поп, что шел через старое кладбище до своего прихода. Так что с отпеванием никак не получилось. Этот гадский поп еще и настаивал, чтоб её похоронили за околицей кладбищенской. Нельзя говорит таким на освященную землю. Но тут его быстро послали на хуй и даже пару раз съездили по ебалу, так что поп быстренько сдристнул с глаз долой чтоб не забили его родственники покойной в порыве праведного гнева.
Сам же виновник смерти Сашульки на похороны не пришел. Да он и не знал, что случилась такая хуйня. Да ему вообще было похуй на Сашульку и на то, что она учудила. Дура ебанутая. Он-то и узнал, о том, что она кони двинула только через год, и-то случайно. Вообще похуй. После этого случая он еще прожил четырнадцать лет пока его неуебал по башке кирпич, метко запущенный чьей-то рукой.
Где-то в Аду.
Я напряг все оставшиеся мышцы в потуге всё-таки вывалить свое ебало из-за края чана. И мне это удалось. Моя разваренная туша вывалилась на половину из огромной адовой кастрюли. Я оперся о край грудной клеткой. Вареное мясо пластами слезало с меня, падало наземь, и распространяло до одури вкусный запах. Я аж захотел сам себя начать есть. Но вместо того, чтоб начать отдирать от себя куски вкусного мягкого мяса и запихивать его себе в рот я с горем пополам и со всей доступной мне аккуратностью взял в руку болтающийся на нерве глаз и вставил его обратно в глазницу. С первого раза это не очень-то и получилось. Глазное яблоко провалилось в дыру глазницы и там провернулось так что я сейчас видел внутренность моего черепа. Пришлось поправлять глазик пальцами. Наконец-то справившись с этой нетривиальной задачей, я сфокусировал зрение на толстой коричневой говняжке на коротких ручках-ножках с ебалом моей давнишней знакомой.
— Ну и уёбище же ты. Впрочем, ты всегда такой была. Вот и хули ты сюда приползла чтоб ныть мне про свою ебучею судьбу? Как видишь я тоже нихуя не с гуриями ебусь в раю, а варюсь уже хуй знает сколько лет в этом ёбаном котле. И мне похуй на тебя. Похуй — понимаешь?!
— Да нет, еблан ты тупорылый, не для этого, не переживай. Я всего лишь хотела сказать, что тот кирпич что уебал по твоей тупой голове был пущен мной в теле моего отца, а это состояние лишь плата за то, что я на часок вселилась в тело отца и убила тебя пидараса. Вот. А теперь съебись обратно в чан.
Бля, вот же сука паскудная. Это она падаль меня уебала. Она, ёбанная шлюха, — такие мысли пронеслись в моем вареном мозгу. Глаз обратно закатился в глазницу так что я не мог видеть ожившее говно с рожей Сашульки, но мне было всё равно. Я издал что-то наподобие смеха и сказал:
— Да мне похуй. Иди на хуй дура.
В этот момент мой экзекутор вернулся с неведомых ебеней. Увидел, что я наполовину вылез из чана, состроил задумчивую гримасу на тупой демонской роже. Взял огромную кочергу и со всей силы, от плеча, как уебал по моей многострадальной туше. От охуенного удара мой единственный глаз выскочил из глазницы и полетел хуй знает куда. Пока хватало длины нерва у летящего глаза, я мог видеть окружающую картину. И я увидел, как демон с брезгливой рожей пинает коричневую говняжку и отправляет её в полёт до кипящего лавового озера, где она добросовестно вспыхивает и сгорает к чертям собачьим. Потом жгутик нервов рвётся, и я проваливаюсь в вечную вечностьадской тьмы.
— Конец —
Написано для антологии «Экстремальное чтиво 3. Бизарро»
Автор: Денис Васин.