Альманах Алексей холодного 2

Мойский призрак. Глава 1 из 4 «О мертвом художнике замолвите слово»

Круглая, исписанная крестами пуля не хотела пролезать в дуло пистолета. Металлический шарик со стуком бился о стенки дульного отверстия и елозил в руке, мокрой от кладбищенской влаги, из-за которой воздух казался мертвенно стылым и склизким. Холодное серебро в ладони обжигало кожу даже после того, как час пролежало в теплом шинельном кармане. Но Княжин терпел, пытаясь вставить снаряд в отверстие. Через минуту ледяной металл должен был оказаться в сердце, быстро поостывшем до такого же могильного хлада.

Серебреную пулю Княжин получил благодаря молодому, зажиточному дворянину Дьяконову, с которым служил в одном полку. Прознав о горе товарища, верующий офицер не поскупился на доброе слово об умершей в лихорадке жене, подарил часы с шинелью, лично заказанной у портного на Невском, и занял сорок рублей, чтобы капитан рассчитался за достойные похороны супруги. Но денег хватило лишь на снаряд.

Княжин небрежно вытащил из кармана купюру в пять оставшихся рублей, бросил ее под ноги на взрыхленную могильщиками землю. С шорохом поднявшись на ветру, бумажка полетела к мокрым от дождя, возведенным недавно крестам, от которых несло угасшей жизнью. Свежее дерево пахло хвоей и дубом, пропитавшимися смрадом местных болот. Противная весна в здешнем районе капризничала особенно люто, вынося на центральные и обставленные захоронениями площади запах гнилых водорослей, хлеща волнами реки по камням галерного берега и нещадно обдувая ветром местных гробовщиков.

Пропитые, с тусклыми, как фонари на Мойке, рожами, мужики копали яму для умершей жены Княжина: инфантильной при жизни, такой же стервозной, будто местная погода - и бледной, как серебреная пуля в руке.

Княжин прижал пулю к дульному отверстию, постучал по металлу, пока металлический шарик не провалился, стукнув по стенкам казенной части. Посадка оказалась плотной. Все-таки тридцать пять рублей были потрачены не зря. Раз снаряд входил в дуло с нажимом, значит, туго застрянет и в сердце. Ранение навылет было неуместно: желанной была судорога, которая скует грудь вместе с жаром пробитых органов – и наполнит их теплом, которое Княжин волнительно ощущал всякий раз, лаская супругу.

С момента, когда капитан поцеловал мертвую, на его устах осталась лишь мерзкая, липкая горечь. Привкус помады, которой Княжин окрасил губы умершей, вторые сутки чувствовался на языке, из-за чего сводило скулы при словах.

• Прост-т-ти, Госп-п-ди, раба твоего самоубиенного, возжелавшего б-быть с упокоен-ной… - выдавил Княжин, поправляя курок.

Щелчок пистолета заглох в стонах голосящих неподалеку старух. Громкие, престарелые нищенки окружили гроб, когда его несли мимо Исаакиевского собора. Завидев процессию под куполом, отпетое жулье из профессиональных плакальщиц принялось отгонять всех мальчишек с Благовещенского бульвара, чтобы заработать самим, поднеся поповское кадило, хоругви и другую ритуальную утварь. Ни одна из бабенок не желала делиться заработанными грошами.

• Эко рыдают, суки. Чтобы по мне так убивалиси, когда я в яму-то полезал… - процедило из-за спины редким, писклявым голоском.

Из-за ближайшего креста пахнуло сырой, болотной землей. В воздухе почувствовалась вонь гнилого дерева – и напротив Княжина, отряхиваясь от грязи с опилками, показался тощий, желтокожий старичок. Его осунувшееся лицо покрывали свежие язвы, на ввалившихся щеках белела плесень. На лбу чернели пятна раздавленных до крови червей.

Незнакомец почесал лысину, содрав приставшую корку грибка с тельцами паразитов, и прокряхтел:

– Что застыли, вашбродь? Криком плакальщиц сконфузились-то, али не видели мертвеца?

Княжин неловко опустил пистолет.

• Ты про себя что ль, отец?

• Ну, как есть, - старик неловко причмокнул отвисшей губой. – Хлипко вы на расстрел свой готовитесь. Однако ж, хорошо, что не спешите-то. Потому меня и видети, шта хотели застрелитьси да оказались меж жизнию и смертию. И место, наверное, застолбили. Куда будете ложитьси, вашбродь? Присмотрели уже могилку-с? - при этих словах старик нервно покосился на белоснежный гроб, спрятанный за толстыми фигурами кликуш.

Губы незнакомца плотно сжались, на подбородке проступила темная жидкость, похожая на грязную воду из дождевой лужи. Княжину показалось, что это слюна, но рассудок отмел предположение как вздор: не может жидкость брызнуть из-под плотно, даже плотоядно, сцепленных уст. В старческом рту жадно чавкнуло, так что кадык поднялся выше и опустился. Дед сглатывал слюну, словно был возбужден формами престарелых, осунувшихся теток возле могильной ямы.

• Вы же в ту яму полезети, так-с?

• Да с чего ты взял, отец? Неужели не видишь, что я жив, а она для супруги моей…

• Ну, всяко бывает-ти, - пролепетал старик, блуждая взглядом среди теток, - вот здешний мой товарищ, из офицерских могил-то который, лежит вмести со своею женою: несчастная Настасья не выдержала, когда пришла депеша из польского фронту с известием о смерти. Потом, дождавшись похорон, напротив мужниной могилы прострелила себе грудь. Такая судьба-с. И вы решили-то, как я погляжу…

• Вздор это, - Княжин ударил рукой по кресту, уперев пистолет в грудь старика, – ты кто таков, что порочишь офицерскую память? Чтобы русский воин почивал, накрытый женской юбкой...

• Не гневайтесь, вашбродь. Порочити никого не хотел, а сам тут местный, и зовусь Исаем Фомичом. И пашпорт имею-с, - залепетал старик, отнимая руку Княжина от креста. Затем лихорадочно подвернул ворот куртки, вынул из-под ткани желтую, как сам же, испачканную землей бумагу и показал подшитую корочку, на блеклом вкладыше которой тускнели буквы имени вместе с датой смерти.

• Тысяча восемьсот семнадцатый… - вслух прочитал Княжин, покосившись на старика.

Тот виновато поглаживал прибитую к кресту деревяшку, на которой чернел выписанный краской «Фомич».

• Мертвый, что ли…

• Как есть, вашбродь, - улыбнулся старик, обнажив коричневые, потрескавшиеся зубы. – Вы ли не знали, раз пулю взяли серебреную?

• Так я для себя, чтобы смерть была красивой, офицерской… - капитан неловко помял липкую от грязи бумагу.

Слова на ней расплывались перед глазами в темную муть, вместе с очертаниями ветхих, трухлявых крестов. Мир темнел. Переставал улавливаться запах мокрых, отдающих хвоей распятий. Сконфуженное сознание различало лишь смрад гнилой земли да отсыревших деревянных досок, которыми пропах старик.

• Вижу, вы сконфужены-то, вашбродь. Думал, вы знает-ти, как мы опосля смерти бродим-то по земли. У нас так заведено-с. Иоанн Богослов давно писал, шта нет душам смертных покоя до Страшного Суда. Вот тогда восстанет наш брат из могил, двинет на Суд да там и решится, куда дальше – в рай али в пекло. А пока и та, и та инстанция закрыты-с. Переучет у них, что ль. Такая вот извечная-то проблема русского человека: двери желанной жизни не отворились, вход в прошлую уже закрыт, а настоящую нужно выдержать, потому как удовольствия она не приносит.

• Ну д-да, не п-приносит, - неуверенно кивнул Княжин, опершись о крест.

Ноги уже не держали, и холод, обжигавший ранее руки, теперь распространялся по всему телу до колен, заставляя их дрожать. Мысль, что покойные восстают из гроба будоражила рассудок, опьяненный смертью жены. И вселяла надежду - смутную, пугающую, заставляющую ждать, подставив оружие к виску: чтобы не стиралась грань с потусторонним миром перед желанной встречей.

Княжин обнадеживающе улыбнулся, начав просовывать шомпол в дуло пистолета.

Железный набалдашник стукнул по стенкам казенной части, и пальцы капитана потянулись за порохом. Когда щепотка легла на полку кремневого замка, Княжин щелкнул по предохранителю, поднес дуло к виску - но по рукам хлопнуло липкой, сырой пятерней: Фомич сжал кисть капитана и отвел ее в сторону, выпучив глаза.

• Неть, неть, вашбродь! Так не по фешине-с. Я понимаю, шта вам нужно подольше побыт-ти между нашим и вашим миром. Но что, когда выстрелит? Пока не время, одумайтесь-то, меня послушайте-с. Вот вы сейчас взволнованы, а я к вам подошель только ради выгодной сделки. Раз уж вы офицер и вздумали стрелятьси, то во гробу вам нужна благородная, красивая жизнь. Так?

Княжин неловко отвернулся от старика, приставив дуло покрепче к виску.

• Ну, ладно-с! Воть, давайте так-то поступим. Вы сейчас стреляйтесь, как задумали. Затем прыгнити в мою, уютную, обжитую за год могилу. А я подожду, когда вашу выроют, да в нее, свежую и сырую, полезу. Могильщик-то наш увидит-ти, пожалеет меня и даст новую, попросторней. По рукам? – старик протянул потрескавшуюся от грибка ладонь.

Княжин лишь брезгливо поморщился.

• Раз своя изба не мила, почему не можешь прыгнуть в любую другую?

• Э-э-эх, вашбродь, было бы так просто-с! Перед тем как покинуть прежнюю могилу, нужно заселить в свою нового постояльца, чтобы гроб-то не простаивал-с. Иначе нашему могильщику не выгодно. Так вот-то оно: даже мертвым русский человек может попасть в место получше, только если запрыгнет туда с чужого горба, или гроба, - при этих словах старик грузно вздохнул и покосился на белоснежную домовину за кликушами.

Картина перед тетками заставила его снова сжать губы, проглатывая слюну. В мутных глазах старика читалась зависть. Бесцветные, слившиеся с белками зрачки лениво сновали между век, словно наслаждались видом кружевных черных перин, на которых почивал труп мадам Княжиной.

• Не даст, свежа еще…

• Ты о чем это? – капитан неуверенно схватил Фомича за руку.

• Говорю, могильщик вам-то квартиры не даст, с ним нужно заранее договариваться, к тому же я очередь занимал-с. Что поделаешь, судьба нашего мертвеца такая, что даже после смерти – в очередях. Тем более, прописка нужна на кладбище, что у меня имеется, - старик вывернулся из хватки, ткнув пальцем в кусок желтой бумаги.

На ней, вокруг грязных и покрывшихся плесенью букв, виднелась печать со словами: «квартира дубовая, одной сажени в длину и полтора аршина на ширину, площадью четыре квадратных метра, обложенная иконами и прочей бытовой утварью».

Возле печати Княжин различил восковое пятно, от которого пахло ладаном. Старик не врал, и документ правда лежал в могиле, обставленной по-церковному.

• Значит, ты упокоенный…

• Ну, насколько-с может быть упокоенным наш человек. Без хорошей квартиры-то даже мертвый, как живой, не чувствует покоя. А я вам предлагаю свою, благодатно обставленную келью, - старичок лукаво подмигнул белесым глазом, ухватил Княжина к ближайшему распятию.

Под ногами треснули доски, в нос капитана ударило прогорклым запахом воска, на губах почувствовался раздражающе-сладкий дым. Напротив показалась могильная яма, в которой чернел гроб с тлеющими свечами. Под огарками виднелся мутный, грязный от копоти предмет квадратной формы. Его покрывало полотно с намалеванными лицом и рогами.

• Странный какой святой в твоей келье, - проговорил капитан, - или то Спаситель с большим терновым венцом?

• Значит-с, интересуетесь-то сделкою. Это хорошо! В келье – портрет моего знакомого. Нас с ним познакомиль сосед-покойник. Мирон-то, который утопленник, оказался из предприимчивых хохлов. Чтобы не ждать в очередях на келью, после смерти, – здесь же, в тени моего креста, - продал душу Рогатому да пошель к нему в наймы нести службу извозчиком. Конечно-с, на квартирку так быстро накопит-то: но ему не привыкать, у малороссов все за деньги.

Фомич брезгливо поворошил икону, толкнув ее поглубже в кашу из огарков.

– Пущай там и плавитси, как и хапуга Мирон!

• Украл, что ли, портрет Рогатого да тебе подкинул?

• Хуже, вашбродь! Надысь, позарившись-то на большую выручку, собрал он четверых приезжих в упряжку, штабы Рогатому Господину было привольнее кататьси по первопрестольной. И за меня, не упокоенного художника, замолвил словечко-с, предложив барину его портрет моей кистью в обмен на желаньице. Естественно, и с меня пожелал взять процент. Только на радостях опилси и растеряль лошадей у Зеленого моста, вместе с милостию.

Старик жадно облизнул покрывшуюся слюной губу, покосившись на лицо мертвой Княжиной за крестом.

• А я бы свое желаньице использовал…

Капитан брезгливо поежился от мысли, что мертвец смотрит на его жену. Вздохнул, пытаясь собраться, неловко повертел пистолет, дрожащей рукой отложил его в кобуру под шинель.

Пальцы не слушались, отворачивая плотное сукно, еле поворачивали пуговицы на вороте, что защищал от холода. Но в глубине души Княжин был рад промозглой, сырой погоде. Она отрезвляла, пронимала тело ледяным ветром, заставляя держаться в себе и не терять сознания. Восставшие мертвецы, сделка по обмену могилы и, главное, исполнение желания в обмен на службу черту не укладывались в голову. Но, почему-то, наполняли теплом область под сердцем, намекая на мысль, как это можно использовать.

• Так, говоришь, Рогатый исполняет желание…

• Как есть, вашбродь, любым способом. Главное, сделать господину приятное. Я, было, как закончил писать, встал перед его портретом, перекрестился наоборот, слева направо да снизу вверх и начал молиться с бранью, дабы Рогатый могилку мне подыскал в царской усыпальнице, на Сенатской. Жаль, Его Превосходительство не исполнили-с. Рога, как сказал Мирон, на портрете оказались кривыми. Но вас-то не должно беспокоить.

Фомич притянул Княжина поближе к могиле.

– Вы вот-та, ложитесь, а я вас и того, сам… - рука старика потянулась к шинели, из-под которой торчал пистолет, и схватила за дуло, приставила его к виску капитана.

Голову Княжина проняло холодом: он почувствовал, как скользкий, мокрый из-за кладбищенской изморози металл обжигает кожу. Затылок проняла волна тока, скользнувшая по шее и ниже нее, к груди. Княжин тяжело задышал, снова припал к кресту, ощущая, как слабеют ноги. В солнечном сплетении чувствовался тяжелый, сковывающий движения жар. Из-за него перехватывало дыхание и давило на ребра, как будто на грудь опускали могильную плиту.

• П-пос-стой, не н-нужн... – капитан в страхе повернулся к мертвецу, пытаясь выхватить оружие. И замер, увидев на желтом лице ухмылку. Гнилые губы Фомича расплывались, обнажая пару коричневых, потрескавшихся клыков. По ним, словно в предвкушении, скользил покрытый пеной язык. Он упирался в ряд трухлявых зубов всякий раз, когда старик сглатывал слюну при взгляде на тело женщины в гробу. Кадык Фомича ходил вверх и вниз как заведенный. Старик трясся от похоти.

• Вв-от для чего т-тебе нужна келья поп-просторней! Н-нет, мертвяк, не ты с нею венчался… – Княжин, что есть силы, метнулся на Фомича, ударил его по руке латунным наконечником оружия.

Пистолет отскочил. Прогремел выстрел, сменившийся треском досок и хрустом свечей в могиле. Над крестами запахло гарью пороха, в которой почувствовался запах обожженного мяса. Поморщившись, Княжин брезгливо сглотнул и покосился в могилу. Там, посреди присыпанных землей свечей, лежало тело покойника. Голова его была размозжена о крышку гроба. Из-под желтой, покрытой грибком лысины торчала серебреная пуля, по краям которой стекала белесая жидкость.

• Не кровь же… - капитан наклонился, чтобы принюхаться, но на глаза ему попал смуглый, как труп, испачканный копотью образ.

Вместо святого, из-под налета проглядывала рожа тощего, чешуйчатого черта: такого, о котором часто рассказывал верующий Дьяконов.

Княжин встал, переведя взгляд с иконы на орущих кликуш. За их толстыми фигурами, возле гроба, виднелись зеленые мундиры офицеров. Которых, как и Дьяконова, можно было использовать ради исполнения желания.

Мойский призрак. Глава 2 из 4 - «Игра»

Княжин помял шершавую, облезлую карту. Изображенная на ней бубновая госпожа прикрывалась красным веером и стыдливо косилась на холеного валета в другой руке. Словно чувствовала себя неуютно. Класть измятую королеву на затертый, облитый алкоголем стол было чревато срывом: штабные товарищи учили, что первую даму нужно обязательно уважить и приберечь на потом. Впрочем, «потом» в планы Княжина не входило.

Он пригубил сладкого шампанского, облизнул губы и наигранно поежился, будто выпитое имело кислый привкус. Нервно вытер подбородок, застучал по лакированному столу. Пальцы должны были ударить о дерево быстро и невпопад. Так подчеркивалась ложное волнение, которое стоило донести до соперников. Первым делом нужно было показать нервозность и, главное, медлительность перед ходом. Это наскучит окружающим, каждый из них разговорится – тогда станет ясно, правильно ли подготовлен ритуал.

• Долго ли будете тянуть коня за гриву… - хрипло раздалось справа.

У другого конца стола звякнуло бутылкой, в комнате раздались громкие глотки и кашель. Поперхнувшийся слюной Шабулдигин крякнул. Затем, чтобы разглядеть карты, потянулся к горевшей у колоды свечи, где лежали очки. Линзы как влитые легли на смуглый, испещренный морщинами нос. В стеклах отразились два черных короля: старик желал использовать шанс и вскрыться.

• Минуту, господа, дайте подумать…

• Пока вы будете думать, капитан, я выпью открытое за день вино. А его, знаете ли, не в достатке. Раньше мог тратить, тепереча мундирчик не по росту, - старик гадливо отхлебнул красного и уставился в карты. В тусклых глазах унтера, насколько можно было разглядеть за стеклами линз, отражалась тоска.

• Вы бы не убивались так, Шабулдыгин, - робко проговорил сидящий напротив корнет. Рыжий, с веснушками, он держал свои карты неуверенно, поглядывая во тьму комнаты, где скрывалась подаренная Княжиным икона. – Грешно поклоняться алкогольному богу. Пока страдали за Царя, Отечество и Православную Веру, тогда было можно. А сейчас вы в отставке, и грех вражьей кровью не смывается. Бросайте же гробить себя, Шабул…

• Тихо, мальчик! – брезгливо харкнул старик, дохнув пареньку в лицо перегаром.

Над столом запахло едким табаком. Княжин отвернулся, но почувствовал, как его сжали за плечи и потянули в темный угол. Шею обхватило что-то липкое, холодное. Рядом с ушами чавкнуло, и перед лицом мелькнула смуглая, морщинистая ладонь. Захмелевший старик держался за капитана, чтобы не упасть. В дебелой челюсти его мокро хрустел огурец.

Шабулдыгин облизался и сплюнул:

• Чай я - не ты, не имею в родительских подвалах бочек с кагором. Куда мне браться до сана: ваше поповское пьянство оправдано мертвым божком. А мое – живым, жаждущим бранной крови. Его кормить – себе аппетит нагуливать, не то что сидеть в папенькиной церковной келье да, почитывая пророков, хлебать вино.

• Зря вы так! – выпалил паренек. – Мои родители, Дьяконовы, данную богом фамилию носят не просто так. Наше дело – служить Всевышнему и своей верой просвещать народ, а не пятнать его смертоубийством в грязных баталиях. Вот отслужу срок с месяц, брошу штабную каторгу и вернусь в отчий дом. Как бы службу только не продлили, - нервно пролепетал паренек, отпив шампанского.

Затем скривился и брезгливо отставил бокал.

• Что, сам не без алкогольного греха! То-то! – захохотал старик, дернув Дьяконова за курчавый рыжий волос.

Издеваться над хилым корнетом было унтеру единственной забавой, которая не кончалась. Привыкший к большим дозам алкоголя на бивачной жизни Шабулдыгин мучился от отсутствия удовольствий. Возвращаться на службу было тяжко, а остаток жизни хотелось дожить в тихом имении, доставшемся в наследство от умершей жены. Только денег супруги не хватало на кутежи и забавы, прочно испортившие солдатский дух за десятки лет службы.

Этот брюзжащий дух нужен был Княжину, чтобы провоцировать других офицеров. Которые уже, судя по лицам, были готовы вступить в перепалку.

• Право же, Шабулдыгин, зарываетесь, - на унтера покосился бледный, худосочный блондин. Одетый в гвардейскую шинель, он неповоротливо ездил на стуле и лениво теребил карты. В голубых, ледяных глазах отражалась брезгливость, с которой игравший мерил старика. - Поумерили бы свой пыл, а то моя рука не дрогнет. Знаете ведь, что в минувшем году, после Малоярославского боя, пристрелил солдата на дуэли. Так даже он знал свою меру и не лез на рожон...

• Знаем мы, - перебил унтер, хрустнув соленым огурцом.

Вытер подбородок, нащупал липкими руками щепотку табаку, смазал ей губы. Все это старик проделывал быстро и суетливо, как бы прячась от взгляда гвардейца. Несмотря на свой возраст, Шабулдыгин боялся молодого кавалергарда, как положено младшему по чину, вышедшему из батраков. Но, из-за боевого опыта, духу не терял и старался держаться вровень, иногда за пани брата.

• Слышали мы вашу историю, Ларинов, все это нам не в новинку. Лучше бы поведали мой любимый сказ про мертвяка.

• Не мертвяк это, - обронил блондин, потянув шампанского. В уголках его рта показались блестящие, липкие с виду капли.

Княжин почувствовал, насколько сухи его губы в сравнении с холеными дворянскими устами. Опасаясь, как бы сухость не выдала волнения, он облизнулся, нервно отпил из бокала. Кислая, горячая сладость потекла по нутру, жаром приводя в чувство. Слышать историю Ларинова нужно было вздрогнувшим, не отвлекаясь: от деталей зависела судьба ритуала.

• Ну, расскажите же, вашбродь.

• Рассказывать мало. Так только, факты, - кавалергард устало помял карты, вспоминая историю как бы по рисункам, - поведал их гусар, из сумских. Говорил мне, что здесь, у Мойки, под ярко светящими фонарями снует извозчик о четырех лошадях. Худой, сгорбленный и черный, как ворона, высматривает проходящий люд: от дам и крикливых офицеров до бездомных. Зазывает в свою повозку, но платы не берет. Всех свозит в один конец и не возвращает. Говорят, когда повозка сворачивает к торговым рядам, оттуда доносятся ржание лошадей, стук копыт и треск деревянных лавок. По отблескам в ночной Мойке видно, что ряды горят. Бегущие на пожар в полночь видят только черные, обуглившиеся доски. А наутро - все они новые, как ни в чем не бывало. Только между рядов с овощами витает смрад истлевшей трухи да гнилой капусты.

• Верно! Запах и я слышал! - согласился унтер, плеснув себе вина. - Да, истинно горелый. Добро, что перебивает мерзкий смрад сгнивших в Мойке водорослей. Тошнит от них, как от турецкого пойла, особенно по голодному и стылому утру, когда бредешь вдоль Зеленого моста.

• От чего вас тошнит, расскажите покойной супруге, - брезгливо выдавил блондин. - И не забудьте прибавить, что извозчика зовут Хироном: один драгун слышал, как тот представлялся барыне с Васильевского. Потом ее нашли мертвой, выплыла из большой Невы.

• Правда ли, мертвой? - Шабулдыгин покосился на кавалергарда, ловя недоумевающий взгляд Княжина.

Последний нервно сглотнул, чувствуя, как шампанское просится наружу и подступает к горлу. Тело свела судорога, в разгоряченной голове закололо, на висках почувствовались ледяные, отрезвляющие капли. Капитан потянулся к бокалу, чтобы скрыть волнение: детали противоречили ритуалу - трупов быть не должно.

• О мертвецах неправда! - перебил Дьяконов.

Он шлепнул по столу тонкой, ветхой книжицей. Послышался хруст ломкой бумаги, комнату наполнил шелест страниц.

• Это древнее издание Иона Богослова, досталось от папеньки-дьякона, а тому -- от деда-иерея. Здесь про то, как в мир прибудут всадники. Один на белом коне, другой на черном, третий на красном, а четвертый будет трупно-синего цвета, аки Невский утопленник. О лошадях здесь есть, но о мертвых барынях - ни слов... - рыжий юнкер замолк, уставившись на хмурого кавалергарда.

Тот хмыкнул и положил одну карту на стол.

• Экая святость в словах штабного служащего. Ваш ход, капитан, - он помял темную, липкую от алкоголя карту. - Цветастая размалеванная бумажка, как легенды святош. Но я говорю сухими фактами и о том, что слышал.

• И что ж, не сомневаетесь в их достоверности? - пролепетал Дьяконов, обиженно пряча книжонку под мундир.

• Нисколько! Имею основание верить сообщившему мне. Товарищ служил в лейб-эскадроне, был вторым после полковника - как и я, пока не понизили в звании после означенной дуэли. Вызванный мною молодчик был как наш Шабулдыгин. Зарубил по пьяни любимую мной польку, когда мы квартировали у нее в имении в тринадцатом году. Жаль, мерзавец отделался от меня ранением. Сложить бы с себя чин и отыскать фанфарона, чтобы свести счеты. Да, боюсь, из-за отречения от службы еще более запятнаю честь. Вы, капитан, кажется, должны понимать, что такое потерять любимую женщину и не найти ее убийцы, даже если им оказался некомпетентный врач.

• Да, приходилось, - Княжин закусил губу, симулируя раздражение.

Потянулся к бокалу наигранно трясущейся рукой, выпил, словно в беспамятстве. Мысли об умершей не обжигали разгоряченного алкоголем сердца. И горькая потеря была временной, судя по деталям рассказа. Глотнув спиртного, капитан вздрогнул и выпучил глаза. Корча пьяного, смерил замыленным взглядом каждого из присутствовавших. Офицеры бестолково пялились на карты и бокалы, принимали масть, отдавали, меняя на другую. Как механические машинки, которые мечут карты, работая на залитом спирту.

В одной из них хрустнуло.

Шабулдыгин судорожно дернулся и выплюнул в бокал раскрошенный зуб. На стол брызнуло желтыми каплями, из испачканного алкоголем рта потекла густая пена. Старик отпрянул от стола, беспомощно скорчился и осел на пол. Из-под скатерти донесся тихий, хрипящий стон. Княжин отбросил карты, инстинктивно склонился к старику, поворошил тело. Оно не двигалось: только под испачканным кровью языком белела горстка раскрошенных зубов.

• Сильно прикусил горло бутылки, - послышался голос кавалергарда, - это приступ падучей. Наверное, судорогу спровоцировал алкогол-л-клк...

Слова заглушил звон стекла, перед лицом капитана мелькнула посуда. Тарелки разбились о пол, разлетевшись снопом осколков. В месте удара на половицах показалось мутное, белесое пятно. Деревянные доски испачкались влажной пеной. Поднявшись, Княжин увидел, что такая же белеет на воротниках и подбородках товарищей. Все были мертвы.

Капитан быстро протер свой бокал, вытерев с донышка чернильную пентаграмму. Схватил осколок битой тарелки, надрезал себе палец и присосался к ранке. На языке почувствовалась солоноватая кровь. Княжин глотнул, облизнулся. Покорно шагнул к темному углу квартиры, где пряталась древняя, прокопченная свечами икона. Из-под запотевшего стекла в рамке просвечивался образ с черными, кривыми рогами.

Княжин перекрестился снизу вверх, затем слева направо и ткнул в небо шиш, как учил мертвяк на кладбище, откупаясь от креста ворованной иконой.

• Гони своего извозчика. Я слышал, ему не хватает лошадей для исправной службы. Есть бледные, да нет рыжего, черного и белого. Теперь все здесь, - Княжин довольно осмотрел веснушчатого Дьяконова, смуглого Шабулдыгина и белого, как смерть, дворянина Ларинова. Тело каждого уже сползало на пол, на месте запавших зрачков темнела пелена, из-под век сочилась кровь. – Умылись собственной, как видишь. Обряд завершен. Так что, как пригонишь извозчика, готовь карты. Как и договаривались, сыграем в преферанс на мою женщину. Твоя ставка – ее воскрешение после болезни, моя – дарованные всадники.

Вскоре из-за окна донеслось ржание. На улице послышался топот копыт с грохотом железа. К нему примешался треск кирпичей. Что-то ударилось о стену. С улицы пахнуло гнилыми водорослями и мокрым деревом. Княжин брезгливо поморщился, но вышел во тьму. Черная, плохо освещенная улица пахла обмоченным пухом. Холодный воздух над Мойкой обжигал глаза. Оказавшись в темноте, они начинали слипаться, словно вся городская влага собралась в густую дымку и пристала к векам.

Зрачки различили на мостовой высокий, скрюченный силуэт. Он стоял возле телеги, врезавшейся в мостовые перила. Свет луны выхватывал ржавый металл, ветхое из-за влаги дерево и цепи, тянущиеся по брусчатке в черную, подернутую рябью воду. На железных кольцах переливались водоросли. Словно хозяин телеги вынырнул из реки.

• Где твои лошади?! - прохрипел Княжин в стылую темноту.

Мрак вокруг силуэта поменял форму, сгустился и лизнул часть набережной. Как будто бестелесная рука скользнула по воде в направлении лунной дорожки, напротив которой стоял капитан. Извозчик требовал плату.

• Пешком, что ли. Ладно, жди, - Княжин побрел в квартиру.

Схватил там два мертвых тела и поволок их за ремни на улицу. Трупы плюхнулись в лужу. Брызги полетели на извозчика. От него пахнуло знакомой влагой, в которой капитан различил знакомую вонь мокрых перьев. Лишь теперь, когда глаза привыкли к темноте, под котелком извозчика стал виден длинный клюв. Извозчик боднул им воздух и неравно затопал, чавкнув водой на брусчатке. На швах между кладкой мелькнули две вороньи лапы.

Извозчик что-то буркнул и навалился на телегу, отчего та скрипнула. Голос посланца смешался со звуком ржавого железа, превратившись в единое: "Кр-кка-р-р!" Он просил третье тело.

Вернувшись в дом, Княжин забрал труп старика. Когда тело оказалось на плече капитана, по его шее царапнуло чем-то острым, натянуло кожу и прокусило ухо. Вскрикнув, Княжин обронил тело, осмотрел покойника. В помутненных глазах старика теплилась жизнь. Белые от пелены зрачки испуганно косились за дверь, от которой пахло мокрой кожей и ржавым металлом.

Княжин брезгливо сплюнул, но поволок унтера к мостовой.

Тьму вокруг оглашал звон цепей: к нему примешивались хлопки кожаного плаща на ветру, изредка слышался тревожный лепет крыльев. Тьма перед телегой сгущалась, будто сливалась в плащом ворона-извозчика. Обтягивала мертвые тела, изредка редела, мелькая белым мундиром кавалергарда, кусками бледной плоти и рыжими клоками Дьяконовских волос. Слышался треск костей и хриплое, словно захлебывавшееся кровью, ржание.

Извозчик замер напротив шевелящегося савана. Поднял к небу голову и, открыв клюв, злобно клекотал. Жаловался, будто ему чего-то не хватало.

• Возьми третье тело! - Княжин попытался отбросить еле живого старика в месиво из кожи, железа и перьев, но вспотевшие от волнения руки нащупали пустоту.

Взгляд лихорадочно скользнул по мостовой. На ней, топча куски плаща, стояли кони. Вынырнувшие из савана, каждый был прикованным к телеге. Бледный, рыжий и смуглый, жеребцы фыркали окровавленной пеной, дыша на мостовую алкогольными парами.

Капитан поморщился и, опасливо подойдя к коням, похлопал одного по голове. Зверь покорно махнул белой гривой, уставившись на человека голубыми глазами. Лариновская порода.

• Благородных кровей, зверюга. На таких, как он, быстро домчишь меня до хозяина, - Княжин кивнул ямщику и шагнул к телеге.

Но рядом звякнуло цепями, в живот уперлось что-то тяжелое. В пьяной голове загудело, и капитан навалился на телегу. К рукам прилипло мокрое, склизкое от водорослей дерево, запястья что-то с хрустом обтянуло. Дернувшись, Княжин увидел на ладонях черную кожу и просвечивавшие в ней прожилки. Тело обтягивал перепончатый плащ ямщика.

• Т-ты ч-чего, лакей?! - Княжин подался к извозчику.

Тот быстро распростер руки. Послышался хлопок перьев, сгустивший мглу - и на глаза навалилась тьма. Капитан задергался, но обессилевшие пальцы уперлись в упругую кожу. Она затрепетала, поменяла форму, сжалась и ударила в голову. Княжин ощутил, как по всему хребту расплывается парализующая боль. В груди запекло. К горлу подступил крик, челюсти свела судорога.

Губы сжались, выдавив глухое:

• Пусти-и-и-и! Пус-ти-тфх! Тх-хфр! - Княжин закашлялся. Боднул головой. Ощутив силу в руках, распорол кожу и плюхнулся в мокрую грязь. Тяжело вдохнул, почувствовав свежий, холодный воздух. Из потяжелевшего тела вышел вздох: - Фр-фрх! Фры-фрх! - В глаза ударило горячим паром. Непроизвольно заморгав, капитан различил на месте своих ног копыта.

Тело не слушалось. Рассудок галлюцинировал, опьянев от алкоголя. Мрак в сознании хотелось прояснить. Освежиться, выплеснув из тела накопленный с вином жар. Проглотить чего-то прохладного влажного, намокшего в ледяной Неве. Нырнуть в нее и, придя в себя, разыграть у водяного рогача с иконы воскрешение умершей жены.

Нестись к реке Княжин был готов изо всех сил, пока чувствовал кипящий винный задор. Ради скорости подмывало положиться даже на запряженных рядом офицеров - и мчать с ними к Невским рядам, как прикажет Возничий-господин.

Мойский призрак. Глава 3 из 4 - «Цыганский бес»

Жесткий, искривленный хомут сдавливал голову, отчего на затылке пекло кожу. Но Княжин не ослаблял напора и, через силу, тянул вперед. Свое грузное тело нужно было вытянуть из-под завала: куски досок с обломками разбитой телеги могли полыхнуть в любой момент. Тогда все грозило утопиться в окружающем пламени, как сенная площадь за телегой.

Упершись задними ногами в булыжную кладку, Княжин дернулся. Вытянул голову из хомута, огляделся в поисках спасения. Взгляд завяз в густом мраке над верхушками деревянных рядов, откуда несло гнилой капустой и чем-то солодящим. Из-за запаха подворачивались слюнки под язык. На горящих прилавках тлели кипы свежего, темного от Мойской влаги сена. Невзирая на опасность, его хотелось вырвать из лап пожара, чтобы вкусить мокрую, еще не потерявшую влаги свежесть - и заглушить огонь в груди от выпитого вина.

Княжин мотнул головой. Рванул вперед, проламывая ветхий хомут. Мокрое дерево треснуло, посыпалось трухой на копыта. Рядом с ними, в каше грязной стружки и досок, показались мокрые перья, сбитые в комок. Ошметки птичьего покрова валялись в гуще окровавленного мяса, напротив которого лежал труп. Нагой, завернутый в плащ из черной, перепончатой кожи, он казался детенышем летучей мыши - как не оперившийся лысый упырь.

• Фр-рф-фрр, - брезгливо выдохнул капитан, но подошел ближе.

Рассмотреть мертвеца не получалось. Помимо сена, труп был привален досками и грудой накрытых брезентом колес. Растаскивать мусор ноющими после скачки копытами казалось тяжелой работой. При одной мысли о ней в ногах пробуждалась боль.

Княжин немощно потопал возле покойника. Вопреки отвращению и страху погибнуть в огне, покинуть горящий рынок что-то мешало. Мысль, не дающая покоя с той самой секунды, когда телега, ударившись о бочку с маслом, откатила ее к уличному факелу и вызвала пожар. Он был не случаен возле Зеленого моста. До гибели рядом с ним хмельные офицеры твердили, что пожары вспыхивают всякий раз, когда Ворон-извозчик проезжает мимо торговых рядов. В красках описывали, как на утро вместо сгоревших крыш появляются новые, не тронутые огнем и пеплом прилавки. Однако, несмотря на то, что жуткая легенда оказывалась правдой, верить пьяным жертвам не хотелось.

Княжин посмотрел на тела убитых. Тела лошадей лежали возле придавленного Дьяконова. Рыжий круп превращенного корнета сливался с ворохом ржавых гвоздей, которые высыпались из развороченной телеги. Придавленный, убитый святоша кое-что понимал в Писании. И не просто так связывал четырех извозчичьих коней с мистикой да ритуалами. Жаль, что не дополнил легенду офицеров и не объяснил, что после пожара случается с извозчиком.

• Выживает он, гнида, - глухо раздалось в треске горящих рядов. Из дыма показался бородатый, черный от копоти коротыш. С первого взгляда в незнакомце угадывалась фигура шального купца. Его алая, испачканная дымом рубаха была обшита золотистыми нитками. Из-под ворота виднелась узкая, покрытая редким волосом грудь. Волосы на смуглой голове были всклокочены и торчали завитушками в обе стороны, как у цыгана-черта. При этой мысли Княжин улыбнулся.

Но незнакомец обиженно сплюнул:

• Что скалишь конские зубы, капитан? Недалеко ушел от своего извозчика. Я твои мысли читать могу, пока ты в образе скотины, - подойдя к Княжину, цыган небрежно погладил его гриву и опаленную шею.

От прикосновения жжение на коже пропало, а по телу растеклась приятная слабость. Грузная, тяжелая плоть словно начала облезать с головы и натертых хомутом плеч. Испарилась усталость в руках, стали легче ноги. Вместо груза копыт под ними почувствовалось что-то густое, мокрое, обжигающее холодом. Княжин снова затопал, на этот раз - легко и удивленно. Он стоял босиком в луже. Нагой и неприкрытый, в человечьем виде.

• Мда, нынче у офицеров небольшое достоинство, - усмехнулся цыган при виде нагого мужчины.

Затем топнул, и из-под штанов его показалось копытце: красное, испачканное сажей, как рубаха. Размазав копытцем грязь между камней, цыган всковырнул землю и вытащил на булыжник обшарпанную свитку.

• Так, капитан, надень-ка! Уважу тебя, раз ты приволок мне тройку душ.

Княжин прикрылся, плотнее подойдя к цыгану. Вблизи от незнакомца, как от ткани, несло сальным, восковым душком. Свитку будто вытащили из набитого землей гроба, в котором под кучей свечных огарков лежала икона. Образ нарисованного, мутного от копоти черта имел что-то общее со смуглым лицом цыгана. Только его всклокоченные волосы плохо походили на отпечатанные в памяти рога.

• Твой, значит, был извозчик…

• В том-то и дело, что был, - цыган сплюнул на голого мертвеца.

Кое-как схватил покрывавший его кожаный плащ и дернул к телеге. Перепончатая ткань зашуршала, скользя по сваленным доскам. Послышалось чавканье кожи по воде: труп соскользнул в лужу. Цыган провел пальцами по его щуплой груди, прижал копытом живот и и надавил.

– Нет, гнида, даже не каркнет. Все, отслужил свое. Теперь он не демон Хирон, а убитый мужик Мирон. Как раньше, тьфу!

Молча завернувшись в свитку, Княжин покосился на покойника. Превращение грязного, пропахшего водорослями Ворона в нагого мужика интересовало его мало. Тем более, за последние несколько часов самому довелось обернуться лошадью, а затем вернуться в человечий облик. Метаморфозы человеческой и нечистой плоти внушали надежду на изменения в теле жены - рогатый цыган не должен был проигнорировать сделку.

• Ты говорил, что я уважил тебя тремя душами…

• Уважил, уважил, - отмахнулся, не глядя, черт и потер измятый плащ, сравнивая ветхую кожу с глаженой рубашкой. – Да, стыдно их вместе надевать, выцвел наряд из-за дыма. Говорил же глупому Мирону, чтобы так часто не зажигал огней. Без них мог найти дурака, по смраду речной гнили, которой тот мазался, чтобы слиться с Мойской нечистью. Добро, что на пламя не приперлись попы. Освятили бы здешние ряды, пришлось бы обоим уносить ноги. А где же мне, черту, жить, как не в местах, где люди покупают то, что того не стоит, и где совесть продана.

Цыган устало отряхнул плащ от грязи. Надел на себя, запахнулся и пошел к телеге, шурша кожей по доскам. В шорохе слышалось что-то глухое, знакомое, напоминающее протяжное фырканье лошадей. Рогатый тащил ткань по обломкам, стучал копытами по земле и камням: словно подавал сигналы тройке мертвых лошадей.

Ни одна не фыркнула.

• Мертвы! Да, хорошо… - черт вытянул из-под рубахи маленький ларец.

Щелкнул им, открывая крышку, протянул к лежавшим тушам. Их гривы шевельнулись, как намагниченные. Послышался треск натянутых волос. Под досками захрипело, и площадь огласилась тихим мужским стоном. Из-за телеги что-то мелькнуло, и на ноги цыгана брызнула голубоватая жидкость.

– О, кровь аристократа пролил! Уважаю, капитан.

• Мне бы должок отдать… - настойчивее проговорил Княжин.

• Помню я, не бзди. Воскресим женушку, будет краше прежней. Прямо как на картинке, - черт протянул капитану измазанный кровью ларец.

Между его грязных стенок лежало что-то квадратное в толщину с палец. Содержимым оказалась колода цветных, испачканных воском карт. Впитывая попавшую на себя кровь, те меняли узор на лакированной поверхности и отображали знакомые лица. В одном из рисунков Княжин узнал лик Ларинова, изуродованного шрамом в форме буквы «К». В белках нарисованных глаз краснели два острых, окровавленных рубина. Кавалергард напоминал царского, облепленного камнями вельможу.

• Это Король багровых Жезлов из Таро! Как живой, да?! Забавляюсь ими от скуки. Не откажи в партийке, капитан!

• Я уже сделал тебе добро, так что станется, - процедил Княжин, придавая голосу угрожающий тон.

Как доказывали Дьяконов и опыт сделок с нечистью, она любила обманывать. До приношения жертв старик-жид врал капитану ради теплого гроба в земле, для своих целей соврет и черт – тем более, цыган. Но злить его могло быть чревато. Разве что, обвести вокруг пальца, как это было сделано с убитыми офицерами. Княжин сплюнул на руку и протянул ее цыгану: - Уговорил, сыграем. Но если выиграю, раскроешь мне будущее на картах.

• Без вопросов, - рогатый пожал мужчине руку, устало выдохнув, - даже если проиграешь, ничего не буду с тебя брать. Ты, капитан, свой договор исполнил и прекрасно видишь, что я в меньшинстве. С людьми, почитай, никак не связан: они сами давно творят зло и не пользуются моими услугами. Так что, давно ушел в отставку. Второй век идет, как кукую здесь, у моста. Только картишками себя и балую. А оно, знаешь, скучно. Не с кем играть-то - одни извозчики. Да разве ж то люди?! - цыган обиженно стукнул по телеге.

Вырвал пару досок, разложил на их поверхности колоду.

Карты сверкнули в огнях пламени, открыв десятки людских лиц: печальные, улыбчивые, страждущие и довольные, все переливались несколькими цветами. Ядовито-алым, как окровавленный рубин в глазах офицера, блестели плащи священников и драгоценности проституток. Сине-холодной сталью блестели тонкие мечи в ручках ангелов. Горячим, золотистым жаром светились монеты в руках менял да шутов.

Узор на одних картах мутнел от горячего пара, поверхность других белела от инея.

Княжин чувствовал касающееся кожи тепло и ощущал холод железа, веющий от бумаги. Карты будто тянулись к рукам. Желали, коснувшись пальцев, передать через лак заложенные в себе знания, страдания и радости, что сочились слезами из отпечатанных лиц. Манящий, приковывающий, как магнит, интерес к человечьим ликам внушал мысль схватить колоду, затем стиснуть ее, алчно впитывая через пальцы наслаждения и горечь судеб заточенных в рисунки рабов.

Через блестящий покров колоды их грязные, истерзанные тела источали запах. От пятен воска, покрывавших рисунки, исходил мускус: такой же плотный и сладковатый, как смрад от черта. Колода пропиталась его скверной. Княжин видел среди отпечатанных лиц одно чертовское: такое же блудливое, как нарисованная ниже проститутка, - и блестящее от сока, как надкушенное яблоко в руках мужчины возле падшей женщины. Лик принадлежал дьяволу, что сжимал цепи над обнаженными мужчиной и блудницей.

Почему-то чужая нагота внушала стыд. Княжин брезгливо поежился от мысли, что он так же как люди на картах стоит перед цыганом, еле прикрытый свиткой, и внимает лукавым речам.

• Будем играть в преферанс, - зычно, чуть не на распев, протянул рогатый.

Карты в его пальцах зашелестели. Хрустнула твердая, плохо гнущаяся палитурка. Черт помял ее, облапал и разложил несколько фрагментов перед Княжиным.

– Бери, капитан! Как видишь, ломается от нажатия - так что, новая и не меченая.

Взяв несколько карт, офицер посмотрел на колоду, оценил козыри. Неспешно подвинулся к черту, прикрыл локтем аркан с цифрой «XV». От прикосновения к нему по руке мужчины тут же хлынул жар: обволакивающий, сковывающий мышцы до плеч. Под кожу словно вкололи иглу с ядом. Княжин ощутил, как теплота, наполняя члены, распространяется по шее и течет к затылку. Виски стали наливаться болью: их будто обжигало что-то влажное, путающее мысли. В горячих, покрытых потом ушах послышался звон. Он напомнил шум цепей, словно Дьявол на рисунке оживал, дергая за металлические кольца.

Княжин сжал зубы и глубоко вздохнул, преодолевая боль. Намалеванный черт, видать, был сильнейшим козырем, раз не хотел прятаться под рукой.

• Чей ход? – проговорил офицер, пытаясь отвлечь внимание рогача.

• Постой, капитан! Вроде бы не хватает одного… - цыган пересчитал карты в колоде, отметил свои и те, что были в руках Княжина. – Да, не хватает Григория-рогоносца, который обманул людей и раздел их до нитки. На прошлогодней ярмарке я обратил его в козла. А тепереча копытного нет. Ничего! Узнаю, где разбойник, по его останкам...

Черт поворошил плащ, отвернул кожаные края. Надрезал перепонки на тугом покрове и крепко сжал в кулаке. Из ткани брызнула кровь. В прогорклом воздухе запахло металлом с мокрой солью.

Черт глубоко вдохнул, улыбнувшись:

• Да, живехонька кожа извозчичьего наряда. Кровь от вороньей крови, плоть от упырьей плоти. Что птица, что зверь – все нечистая поросль. Впору срастется с новой душой. Благо, ты приволок троих. Пьяницу оставлю королем хмельных чаш, рыжего святошу расчленю на пятерку монет, а дворянина – в повозку. Да-а…

• Так, ты бы поскорее справлялся! Помни, что жена…

• Какой же ты нетерпеливый! – выпалил цыган. – Я, может, хочу еще узнать, любит ли она тебя. От настоящей-то любви не погибают. Так, Мирон-то обождет… - рогач сплюнул на карты, размазал слюну по крови.

Получившейся гущей измазал человечьи лица, затем смешал колоду. Грязные, багровые от крови пальцы начали ощупывать бумагу. Взворошили несколько тузов, выбросили пару сломанных мечей и опрокинули пятерку битых чаш.

Тугие, плотные карты с треском рвались в лапах черта. Пока его пальцы не замерли от хлопка.

К парам крови резко примешался запах сена. Влажный, горький, он напоминал смрад речных водорослей и истлевших досок, будто на берегу Мойки подпалили намокшую копну. В сырой тьме фыркнуло. Лязгнула сталь, и над мостом сгустился запах дыма.

Лапы черта дернулись, выбросив три карты.

На них были отпечатаны возничий за лошадьми, смерть с железной косой и старик с коптящим фонарем.

Черт принюхался к рисунку, покосился на голое тело в луже. И тихо затараторил:

• Извозчичий это триплет! Вот Смерть, символ перерождения, забирающая у человека плоть и высвобождающая заточенный в ней дух, вот Колесница, топчущая земную твердь между людьми и Шеолом, вот Отшельник, ищущий света в густой Шеоловой тьме. Дух в бесплотном саване, вынужденный искать себя, разъезжая в повозке после смерти! Вот, чьи это карты, - черт брезгливо сплюнул на труп под ногами. - Живой, видать, еще, - затем повел носом и сконфужено выдавил: - Так что, уж прости. Не вижу, любила ли тебя покойная, даа…

• К черту любовь! Ты не помнишь уговора? Воскреси мертвую, и зубы мне не заговаривай! – Княжин схватил рогача за ворот рубахи, потянул к себе.

Он остановился, расслышав, как под копытами цыгана что-то звякнуло. На камень, звеня цепью, упала спрятанная карта с бесом и скованными железом людьми.

• Гришка, король врунов! – затрясся черт, хлопнув в ладоши. – Получается, и тебя соблазнил на блеф. Ой, беда. Мертв, значит, Мирон, а карты извозчичьи – твои!

Цыган вывернулся, набросил на Княжина плащ. Ткань плотно вцепилась в тело капитана. Сжалась, натянулась, отдирая свитку. Прилипла к нагой, потной коже. Туго обтянула голову и плечи. Обездвижив их, скользнула к ногам, сжала их до хруста перепонок и, надламывая кости, вывернулась наизнанку. Княжин ощутил, как вместе с перепончатой кожей от пят до колен расползается острая, режущая боль. Вскрикнул, дернувшись, и поскользнулся в лужу.

Рядом послышался плеск. Живая кожа заелозила по мокрой грязи, крепче натянулась, хлопнула. Из-за шума в голову словно вонзилось что-то острое. Терпя боль, мужчина забил ногами о разбросанные вокруг доски. Но те не отскочили, а, наоборот, словно прилипли к ногам. Ругнувшись, Княжин согнул ноги, резко выпрямил их – и вырвался, освобождая голову из плаща. В лицо ударило ледяной, отрезвляющей свежестью. Взгляд прояснился и замер на распростертой коже. Из-под нее, вместо людских ступней, выглядывали черные, когтистые лапы. Три птичьих пальца впивались в доски, вокруг которых чернели намокшие, слипшиеся перья - такие же толстые, как кожаная ткань на теле мужчины.

Боясь ее коснуться, Княжин поморщился. С тревогой повернулся к луже. Из воды на капитана смотрел Ворон: обрюзгший и толстый, как дряблые кожаные крылья, вросшие в нагую, оперенную спину. Ощутив резь, с которой оперенье пробивает плоть на хребте, мужчина сгорбился и тяжко выдохнул:

• Кр-крр-кра!

Но голос мешался с треском догорающих рядов.

Княжин отбросил доски, ударил по обломкам телеги. Их хотелось вырвать с гвоздями, обрушить на голову цыгана. Изурудовать наглую, смуглую морду до кровавых борозд на коже – отодрать ее от мяса, как плащ отодрал свитку с голого, промерзшего тела. Благо, теперь оно было горячим и полнилось нечеловеческой, опьяняющей силой.

Привыкая к новой плоти, капитан сделал шаг к цыгану. Но того не оказалось рядом. Черная фигура в красной, пестрой рубашке исчезала во мраке Мойской зари. Ее ленивые, пробивающиеся сквозь дым лучи освещали брошенные наземь карты. С цветных бумажек на Ворона смотрели нарисованные Дьявол, Колесница, Отшельник и Смерть.

См-мр-мр-рр-рть… - протяжно, с натугой затрещали догоравшие ряды. Дьв-вл-вл-л… - ударило металлом прибрежного колокола над рекой. Шумы сгоревшего рынка складывались в густой и цельный похоронный звон.

Княжин в отчаянии запрокинул голову. Попытался закрыть уши, но руки срослись с плащом и не повиновались. Массивные, кожаные конечности теперь напоминали крылья летучей мыши. Их нужно было сбросить любой ценой, чтобы заставить черта пожалеть о срыве договора. Но для начала хотелось уничтожить о нем память – чтобы рогатый не завлек другие души.

Ворон в гневе растоптал карты. Намочил их в луже, смешал когтями с грязью. Затем довольно крякнул, расправляя крылья. Сила, наполняющая члены, требовала выйти. Жажда мести влекла вернуться к алтарю, где впервые перед превращением пролилась жертвенная кровь. Заставляла лететь в квартиру, во мраке которой хранился образ черта на деревянной иконе. Ее нужно было сжечь, как Мирон – ряды, а их предать огню в последний раз. Так, чтобы сбежавшиеся попы освятили логово беса. Ему на смерть, Княжину – для мести. Человечьи жертвы не должны быть напрасными. Все хотелось обратить в возмездие: и кровь от вороньей крови, и плоть от упырьей плоти - как человека, так ворона.

Мойский призрак. Глава 4 из 4 - «Смертью смерть поправ»

«…И многократно дух бросал его и в огонь, и в воду, чтобы погубить...»

Ев. от Мк, 9:22

Рассеять мрак не получалось. Купа огарков плотно склеилась в вороньей лапе, превратившись в восковой шмат, который выскальзывал из ладони вместе со спичками. Неуклюжие пальцы огрубели, а на месте облезших ногтей чернел нарост: блестящий, как положенная возле свечей остекленная икона, от чьей поверхности еле отбивался единственный источник света - зарево за окном.

Огонь на рынке кипел, как и в пустой груди. Внутренность требовала наполнить себя местью через новое пламя. Поджогом образа хотелось отменить ритуал в надежде забыть намалеванную под стеклом рожу черта. Она выглядела довольной, как при игре в карты на первом пожарище. Покрытая золой и обугленная, издевательски смотрела в слугу с немым вопрошанием: «поклонишься ли, обманутый мною?»

Княжин насилу отвел глаза и, не глядя, запустил руку в карман приросшего к спине плаща. Тяжелая ткань липла к позвоночнику, давила в плечах: покров трупа, брошенного у Мойки без одежды, еще не признал нового владельца. Но постепенно легчал в отдельных местах типа отдела, где лежала взятая из огня колода.

Оказавшись в руке, карты шлепнулись на стол. Несколько штук пристали к стеклу иконы, из-за чего морда беса оказалась прикрытой. Княжин попытался сгрести их к остальным. Чтобы без помех рассмотреть, как истлеет запечатленная на дереве погань. Но одна зацепилась за палец и перевернулась кверху рисунком. Тот изображал человеческое сердце с ранами. Изувеченную мышцу пронзали ножи, лезвия которых прошли насквозь. Из-за высохшей, превратившейся в плеву крови острия их были черны. Как царапавшие грудь когти.

Княжин вздрогнул: кривые отростки на ладонях минуты назад драли место под плащом, где висел медальон с дорогим портретом. При мысли о нем хотелось вопить. Но крик превращался в карканье. Бесполезное от того, что лик, ради которого пришлось заклать невинных, горел сейчас в пламени пожарища. А в пустоту под ребра смотрел тот, кто его заменил. Мамона в окладе издевательски показывал арканами[1], что было в душе слуги.

Княжин с недоверием подвернул вторую карту. И замер: в центре изображенного на бумаге склепа был нарисован гроб. Его крышку покрывали венки, возложенные на могиле жены, а из досок торчали четыре вбитых меча. Клинки прошили деревянное полотно в местах ног и рук так, что покойница внутри могла лежать распятой.

При мысли об этом в темя словно забили гвоздь: давящая на ребра пустота поднялась к голове, выпотрошила мысли из черепа. Выйти изо рта с криком она не могла, ибо завопить не хватало сил. Из-за боли тело превращалось в пустую болванку. Как гроб, в котором не осталось жизни. Черт ее высосал, приковал к алтарю и требовательно заставлял служить. Показывал, что желания и смерть были посчитаны в тройках ножей и четверках мечей.

Эту власть требовалось разорвать, подпалить карты вместе с иконой. Но парализовавшее отчаяние мешало шевельнуться, внушая чувство связи с колодой. Отпечатанные на бумаге страдания отзывались внутри. Показывали прошлое, терзавшее воспаленный гневом мозг. Будто знали все о том, кто их держал.

Желая проверить сомнения, Княжин перевернул третью карту и напоролся взглядом на пятерку сабель, что пронзала окровавленных солдат. Разодетые в мундиры мертвецы сидели за столом при вине и сигарах, аккурат в час ритуального убийства, после которого цель воскресить любимую превратилась в крах.

• Кр-кра! Кра-рк! – Ворон гневно ударил по иконе. Опрокинул ее, наступил на оклад и разбил стекло. Треща кусками дерева, размазал полотно по осколкам. Ругнувшись от боли при порезе о них, судорожно припечатал шмат воска к столу. Насколько давали пальцы, зажег спичку о шершавый коготь и, помогая второй лапой, подпалил фитиль.

Коснулся огнем образа с чертом, так что тот загорелся, зашкварчал и почернел от дыма.

Его клубы заволокли глаза. Чад въелся в нос, как масло поповского кадила. Наполнил мерзким привкусом глотку, пошел сладковатой слюной по груди. Отравляя органы, яд заглушал мучимую изнутри боль. Пеленал разум густо, как кровь обволакивает лезвие ножа, засыхая на нем плевой. Из-за чего покров, в котором томилась людская душа, терял прочность, и человек под шкурой Ворона менялся. Хрипел, слыша в шипении огня тяжелое дыхание, которое мешалось с сонмом голосов: «иерферофа-а-а…

• … фа-а-ант, фа-а-ант, - тихие шепотки доносились от карт, превращаясь в единый звук. Мягкий, выходящий духом «Иерофант» проникал в сознание. Вытравливал строптивость и подчинял, обещая силу тех, кто шептал это слово.

Сопротивляться не хотелось: кожный покров облезал и сыпался к раненным ногам. Они наполнялись жжением от изувеченных пальцев. Боль в конечностях распаляла наполнивший мышцы жар. Словно обращала кровь в лаву, которая растекалась по тканям, стремясь высвободиться наружу. Испепеляла мешающий ей, прилипший к телу нарост, так что оперение слезало со ступней и ладоней, а когти на пальцах превращались в труху, шелушились и сыпались, оставляя вместо подушек вострые углы костей.

Княжин ощущал, насколько сильно кожа растягивается по скелету. Липнет к плащу, чья ткань срослась со спиной и облезла перьями на груди. Вслед за принявшей носителя одеждой тело легчало. Становилось подвижнее из-за выходящей силы, доставляющей непонятное облегчение.

Княжин запрокинул голову, вдохнув полной грудью.

На мгновение замер, чтобы привыкнуть к ощущениям.

И осознал, что в голове проясняется. С проникновением воздуха в легкие, ярость куда-то улетучилась. Ослаб привкус дыма, струйки которого уже слабо вздымались над черным пепелищем из кучи головешек. Несгоревший фрагмент оклада был покрыт копотью, как полотно с облезшей краской. Морда черта на последней выцвела и превратилась в блеклое пятно: будто растворилась в огне, обласкавшем его слугу.

Княжин довольно осмотрел тело. По-прежнему рыхлое, оно срослось с одеждой погоревшего в рядах мертвеца. Плащ избавился от пуха, прилип к верхним конечностям и бокам. Так, что полотна кожи служили крыльями. Руки приняли человеческий вид и позволяли беспрепятственно творить свою волю. Изрезанные ноги не пекли. Почему-то мужчина знал, что битое стекло не могло причинить им вреда.

Княжин поднял один из осколков, посмотрелся. И замер в отвращении: поверхность отражала лик мертвеца, которого словно вылепили из воска. Желтоватая кожа обтягивала угловатые скулы, подчеркивая ямы щек. На них не осталось мяса, провалы отливали чернотой. Области с не успевшим оплыть жиром темнели из-за сгустков свернувшейся крови. Эти пятна казались раскрытыми язвами из-за вспоровшей их кости, которая росла на месте отвалившегося носа. Казалась острой на вид и кривой.

• … Клюв, что ли, - оборотень брезгливо выбросил осколок. Попытался закрыть глаза, желая прийти в себя. Но внимание привлекли пятна гари на полотне. Там проявлялся образ птицы. Как зеркало, остатки иконы намекали о цене свободы. Говорили, что Князь мира жив, пока Ему молятся. Про то, что оборотень теперь не Княжин слуга, но всякому человеку Князь, которому поклонятся как родившемуся зверю.

Птахолюд задумался. Перевел взгляд к картам, где томилась паства черта. Разворошил, чтобы вытащить несколько. Толстая бумага податливо прогнулась в руках, заскользила по пальцам, как в лапах бывшего хозяина. До гибели нечистый перемешал события, обратив людей в отпечатки придворных всех мастей. В их числе была та, ради которой жертвы оказались втиснутыми в форму королей.

Женщина, чья душа переместилась из могилы в карты, находилась рядом. Князь чувствовал жар этой жизни. Но мертвый холод гроба сбивал с толку, обманчиво обжигая кончики дотронувшихся к изображению пальцев. Ими хотелось прикоснуться к настоящему теплу. Ощупать, вместо плоских символов, мягкие ладони, которые не могли быть пробиты гвоздями, иначе опьяненный мощью разум расслышал бы запах крови. Но жажда осязать, чувствовать мутила взор, и рисунки на картах расплывались, лишая поиск смысла.

Оборотень сгреб карты. Хлопнул пятерней по колоде, воскликнув:

• Дама сердца, вернись же!

• Че орешь то? – глухо донеслось вблизи. Из-под стола послышался стук дерева и шелест. Глаз выхватил края порванных окладом платьев: черные, повисшие к земле, ткани обтягивали пышную бабенку, которая запуталась в одеждах. Еле дыша, заложница тела и наряда бурчала: - Подсобишь или как?

Князь отбросил стол, посмотрел на незнакомку. Поднявшись, она поправляла складки на тазу. Широкий стан сковывал движения, по живости которых было видно, что особа молода. Ее низкий голос выдавал уверенность, которая не могла быть свойственна первой свежести. Но проверить возраст мешала черная фата, покрывшая лицо и шею до грудей.

Обтрепавшись, молодуха выговорила сдавленно:

• Фу, напасть кака! Дохнула-таки человечьего воздуху… - и подавилась слезами.

Князь отвернулся. Раньше плачущие женщины затрагивали струну в душе, пробуждая чувство отеческой заботы. Ныне оно не могло возникнуть из-за наполнившей грудь пустоты и отравляющего раздражения. Призвана была не та дама. Вместо желанной, которую хотелось воскресить, явилась первая услышавшая зов. Изъявлять волю стоило одной, конкретной карте. И мысль, что ей оставался гроб о четырех ножах, пугала сильней.

Птахолюд напряженно окинул взглядом колоду, по-прежнему надеясь встретить знакомое лицо. Но заметил лишь второй рисунок с могилой. Вместо склепа на нем изображалось кладбище, земля которого была разрыта, а крест вырван и расколот. Поломанные доски лежали среди венка и опрокинутой чаши, напротив пустой домовины.

• Значит, достал тебя из ямы. Извини, если потревожил, - Княжин повернулся к незнакомке, в молчании глотающей слезы. Та уже не плакала и, судя по всему, успокаивалась: из-под фаты вырывалось лишь сопение, делавшее голос особенно глухим:

• Вестимо, дядька, из ямы могильной. Скудова ж еще быть! И не потревожили, а токма поманили вечной жизнью. Я до нее охоча, да так шибко, что вашей внешности не испужаюсь. Посему согласна, ведите.

• Куда тебя вести? Иди, куда желаешь. Я не тебя, а покойную супругу звал.

• Забудьте! Женитесь на мне, ибо нужно исполнить обет. Я должна выйти замуж, иначе не переступлю порога Господней обители. Потому как не девка, не жена; ни жива, ни мертва, хоть и лежала похороненной. Все от глупости: в день венчания перепутала свадебный экипаж и села в телегу не к тому извозчику. Была задушена им да посажена на престол рогатого князя с крестом и венком. Токма последний мне жмет. Хочу сбросить, а поверх фаты надеть венчальную корону. Вот и дождалася вас, жениха. Ведите!

• Быстрая какая, - пробормотал Княжин, подавляя злость отчаяния. Воспитывать грубую бабу не имело смысла. Вышедшая из могилы, она могла знать, распята ли супруга в гробу. И, при всей недалекости, конечно, ведала, можно ли воскресить любимую без ран. Мысль об этом заставляла взвешивать слова: - Хоть бы представилась.

• Дашкой Мымриной кличут! – ответив, мертвая начала вытирать слезы под фатой.

Князь попытался рассмотреть черты лица незнакомки, но комнатный мрак обволакивал голову невесты, и темнота скрывала ее тайну. Крепнущая в членах сила толкала познать ее. Побуждала коснуться фаты на щеках, чтобы отвернуть ткань и украдкой осмотреть лик. Но полнящиеся силой пальцы дрожали. И получилось лишь проговорить:

• Ты, Даша, выходи за счастливца, к которому ехала под венец. Я благословлю. Видишь, что имею власть: образ мой проявлен на иконе. Портить вам таинство никто не будет: рогатый растаял с дымом свечи.

• Горькой правды не знаете, дядька. Судьба злая. Мирон-жених мертвый, как я, но самоубивец. Покойный народ судачит, что погиб. Наложил на себя руки после моей смерти. Венчаться поверх такого греха нельзя. Так что, вовек не поженимся, даже черной свадьбой. Хотя велено исполнять закон, с которым я повязана отцовской вещью.

Невеста протянула Княжину обвитую цепочкой руку. Вереница колец обтягивала мертвую кисть, смыкаясь на безымянном пальце. Яркие, пышущие золотом шарики поманили к себе, соблазняя коснуться, пощупать.

Княжин почувствовал, как при виде блестяшек внутри рождается дрожь. Голову, словно кол, пронзило осознание, почему тело притягивается к невесте. Отчего оно исходит дрожью. Искры предательского жара рождались между лопатками, в области ребер и позвоночника, откуда росли крылья. Кожа Ворона помнила. Влеклась к той, которую душил предыдущий носитель плаща. Сущность духа пожрала его, но душа сгоревшего сопротивляясь позывам новой плоти. Стягивала, парализовала. Мешала осквернить невесту, к которой, почему-то, сама явилась в облике птаха-убийцы.

Напряжение давило на мышцы, жгло. Подавлять враждующие начала не было смысла: инстинкт подсказывал выждать, когда они сольются и увеличат силу. Ибо владевший ею Князь с иконы не мог сгореть от борьбы желаний внутри, будучи отцом-вместилищем Ворона-духа и погибшего в огне сына человеческого.

Дрожа, Княжин отпрянул от руки. Зажмурился, чтобы отвязаться от возбуждавшего образа. Но почувствовал, как тело все еще толкает вперед. Растущее влечение будто укрепляло догадку, что мертвой нельзя сторониться. Вместо страха перед силой, ее следовало принять...

• … и раствориться, - выдавил Птахолюд, уставившись на мертвую, - да, тебе мое благословение не поможет. Так и быть, во исполнение закона повенчаемся. Только скажи, распята ли моя женщина в гробу. Если призову то, что лежит в нем, но потревожу другого покойника, не отделаюсь вторым таинством.

Дарья угрюмо зыркнула из-подо лба:

• Ну, дядька! На ней вы тоже будете венчаться?

• Ты не ищи разума в моих путях. Я, Князь с иконы, ставлю условие.

• Заигрываетесь, однако! У нас, мертвых, законы писаны для всех. Если хотите поднять с могилы вторую даму, должны поднять третью. Потому как батюшко мне говорили: невеста может быть одна либо с двумя сестрами. Жен, конечно, можно иметь двух, как видно из Писания. Первая, венчанная, прилепляется к мужу священным союзом, яко Матрона к Отцу. Вторая, желанная в тайне близости и годная для плода во чреве. Одна от царства, вторая от мира, а вместе с мужем – Троица.

• Что же, сначала должен назвать женой тебя, а потом венчаться с той, кого воскрешу?

• Истинно так, - мертвячка нахмурилась и, перебрав что-то в голове, добавила: - Ежели родится отпрыск, так наступит единство двух пар. Правда, тогда сыну законно жениться на матери.

Речь Мымриной, несмотря на грубость, ложилась на сердце успокаивающим бальзамом. Невеста подтверждала догадки, которыми полнилось меняющееся естество в груди: клокочущие страсти могли окончательно срастись с плотью, сделав тело цельным и крепким. Тогда, возможно, с воскрешением жены получится вернуть человечий облик.

• Троица твоя, конечно, хороша… - выдохнул Княжин, пытаясь расслабиться. Но давящая на голову сила крепла. Кол в темени преодолевал сопротивление, погружался глубже. Вырывал из мозга образы бледных, мертвых друзей. Тянул за извилины, вытаскивая из памяти жертв, превращенных в лошадей. И привязывал нервам, что назад ничего не вернешь. Грехи не могли очиститься воскрешением. Но оставались ошибками, которые, рискнув, можно было усилить новой.

Ища подсказки, Птахолюд лихорадочно взял со стола карту. Рассмотрел нарисованный на бумаге воз, сидящую внутри женщину и мужчину. Лица скрывала темнота улиц, по которым ехали спутники. Головы были повернуты к выраставшему из проезжей части мосту, что держался на шести железных столпах. Плоский с виду, погруженный в реку металл оснований казался лезвиями сабель, которые оставили в воде для закалки. В свете луны переправа блестела, как купол стоявшего у воды над ней храма.

• Вот там повенчаемся, была не была - Князь собрал колоду и, положив в карман, кивнул невесте на выход. Когда сели в украденный с горящих рядов воз, схватил лежавшую на сиденье плетку и хлестнул воздух с криком: - Но, духи мертвых лошадей. Покажите, что не напрасно продал вас черту, соделав животными из убитых товарищей!

• Кого вы так, дядька? – глухо обронила Мымрина.

• Забудь. Говорил же, что мои пути для тебя неисповедимы! Сам боюсь в них запутаться. Лучше помоги и расскажи, чего о тебе не знаю, - Птахолюд сжал привязанные к оглоблям вожжи, и направил телегу к тихим местам, где не было прохожих.

• Дык чего про себя ведать, - пробубнила Дарья, - старшая дочка купца из народа. Вышла с кривой рожей и, дабы не позорить папку, была явлена жениху опосля сестер. Потому и совестно, что по личной дури обозналась с извозчиком и, умерев, не доехала до храма.

• Значит, решила венчаться после смерти. Вместо человека выбрала женихом крылатого Князя, с которым едешь во храм на его же колеснице, как в момент гибели ехала с удушившем тебя татем. Не боишься?

• Меня не пужает, что вы похожи с ним. Боязно токма, если папенька не примет меня венчанной, потому как завершила обряд уже в мертвом обличье.

• Ну да, неглупо, - вздохнул Князь, поворачивая к мосту: направление указывал запах текущей под ним реки. Из-за мерзкого душка портящихся в воде продуктов собственные мысли казались гнилыми. Проникая в нос, запах трезвил вместе с холодным ветром Невы. В голове рожалось осознание, что неотесанная девка была мудрее. Мертвячка перещеголяла колдуна, который обменял людской облик на бесовскую шкуру, и сама, вызванная им, дураком, по ошибке, заняла место не воскрешенной жены.

Выводы, вместе со смрадом, отравляли рассудок и липли к душе, как обтянувшие спину крылья. Удушали. Этот узел хотелось порвать. Выжечь боль, как дым с иконы выпалил изнутри слабость. Или забыть, выбив остатки памяти ударом о голову чем-то тяжелым.

Князь врезал кулаком по дверям храма, как только проехал церковные стены. Дерево задрожало, пустило трещину. Пальцы с силой дернули за отслоившийся кусок дубовой породы, и тот щепками осыпался на паперть так, что в полотне образовалась дыра. Еще несколько ударов разворотили ее до прохода, через который можно было пролезть.

Зайдя внутрь, Князь проговорил:

• Врата церкви осквернены. Теперь можешь встать среди икон. Не крестись им, как окажешься у престола. Но ищи корону для венчания и при этом не зажигай свечей, чтобы не гневить святых. Венец золотой найдешь во тьме по блес-с-к… - птахолюд зашипел от жжения в ладони. Кожа, прикоснувшаяся к освященному дереву, пекла. Но кричать было опасно: это могло нарушить таинство венчания.

Сжав зубы, оборотень метнулся к церковной утвари. Нащупал первую попавшуюся чашу и выскочил к реке. Вода обдала холодом погрузившиеся в себя руки. Заполнила сосуд и, сойдясь над металлическими краями, отразила лик мертвеца. На живой поверхности тот выглядел иначе. Кожа с не оплывшими под ней кусками жира казалась вспухшей, так что веки были готовы отклеиться. Казалось, одно не аккуратное движение - и человеческая физиономия облезет, оставив вместо себя череп с наростом из кости. Тот уже потолстел и, как полноценный клюв, нависал над губами.

Князь брезгливо вытер уста от крови, оставшейся после лизания ран. Сатана из донышка сделал то же самое. Издевательски, будто смотрел не из венчальной чаши, а из глубин естества. Не звал, а предупреждал, что скоро вынырнет из темницы, которой оказался человек.

• Ты в моей власти! Тело получишь, вернув ему людской облик! – вытащив чашу из воды, Князь вернулся в храм, приложил раненную ладонь к осколкам двери, надавил и дернул. Из расцарапанных пальцев брызнула кровь. Несколько капель попало в сосуд. Размешивая жидкость, замер у алтаря в ожидании, когда глаза привыкнут к темноте: в ней требовалось отыскать нечто острое, чтобы отрезать прядь волос с мертвой.

Та смотрела за приготовлениями, покорно застыв под хоругвями с ликами Христа. Цветастые полотна со Спасителем выделялись на фоне кромешного мрака пестротой покрывавших их буквиц. Вышитый золотом клич «Аз есьм воздам!» желтел ярко, как изображенная на ткани корона, которой не было не невесте.

• Ты почему еще без венца? – вызверился птахолюд.

• Не гневись, дядька, не нашла его, - просипела Дарья.

• К черту, повенчаемся. Или зря своей рожей оскверняю икону. В конце концов, мы не будем на ней присягать Небесному Царю, так что обойдемся простым инструментом. - Жених протянул мертвой руку: - Давай прядь с головы, мне нечем резать.

• Не надобно резать, - Мымрина отвернула фату, сняла с ткани приклеившийся пучок гнилых волос и положила в ладонь жениху. Скривившись, тот отправил шмат головного покрова в чашу. Размешал с содержимым сосуда, чтобы волосы расклеились. И, когда они всплыли, подошел к невесте. Та фыркнула: - Вы чего, дядька?

• Сия чаша завет наш! Испив из нее, примем друг друга.

• Видать, без году неделя, как вы заняли Престол Скверны. Жениться без венца с одной лишь чашей нельзя. Коль нет короны, то близость душ от испития княжеской крови греховна. Ибо без венца не понятно, кто мы друг другу. Возложив корону на чело женщине, муж показывает свой чин патриарха. Принявшая такой венец жена должна сама напоить царя из чаши, дабы он, испив из рук супруги, принял ее своею рабой.

• Усложняешь, ведьма! Мне что, из свечного воска лепить тебе венец?

• Не гневитесь, дядька! Лепить не нужно! Воском достаточно начертать границы. Войдя в них, отделимся от мира живых. Изопьем вашей крови, свяжемся моим волосом яко узами и…

• И ты выполнишь, что обещала!

Кивнула, Дарья взяла свечу возле алтаря. Протянула ее со словами:

• Вестимо так. Но чтобы мое слово усилилось вашим, замкнем их в круге. Сотворить фигуру нужно здесь, на полу церкви.

• Хочешь исполнить завет на святой земле? Как все у тебя сложно, - оборотень выхватил свечу и, смяв ее до круглого куска, чтобы не разломать, прижал к половицам. От контакта с воском дерево завоняло гарью, в глаза повалил дым. По всему, рука зацепилась об освященную поверхность, и та обожгла. Но боли не ощущалась: по запястью лишь расходились мурашки. Ничтожные в сравнении с огнем крепнущего раздражения, который не выходил из нутра, напитывая конечности крепнущей силой.

Она трезвила, давая понять, насколько смешно ритуально действо. Завет не имел веса, потому что святая земля осквернилась ногами мирского Князя. Но птахолюд, подавляя брезгливость, топтал почву храма и чертил в надежде скорее завершить отравляющее разум страдание. Терпеть не было сил: кол в голове погружался глубже в нее и мучил болью. Казалось, он протыкал мозг с каждым словом, которые бубнела Мымрина:

• Четок круг. Ступаю в оный, ибо он суть цикличная суть женщины, - речь заглушалась шорохом тлеющих одежд. Невеста подходила впритык, тяжело сипела: - Тепереча малюйте треугольник. Шагнете во вторую фигуру и покажете, что ее углы востры, как мужское естество.

Князь кивнул и, выводя линии, покосился на Мымрину. Та пошатывалась в круге, вращалась по сторонам церкви и крестилась снизу вверх. Касающиеся лба и живота пальцы щелкали в такт речи, словно чеканилось заклятие. Мертвая цедила лихорадочно, до хрипоты. Слегка приплясывала на месте, видя завершенный треугольник.

• Ныне одна фигура в другой, треугольник запечатан в круг, а мужчина оказался внутри принявшей его женщины. Союз восполнен. В укрепление, примем естество друг друга, выпив из чаши, - невеста подняла сосуд. Прижала его ко рту жениха, чтобы сполна влить с кровью в рот клоки своих волос. И, подвернув фату, начала пить сама.

Лишь сейчас оборотень увидел.

Мымрина не просто была уродливой. На мертвой не осталось лица. За тканью скрывался черный кусок мяса. Оно расплывалось по черепу бугристой кашей с множеством пор от червей. Потемневшая из-за гноя плоть отслаивалась. Мокро чавкала в области подбородка, к которому была прижата чаша. Принимавшие кровь уста съеживались и пухли при контакте с жидкостью, как пиявки. Чтобы при очередном глотке свернуться и повиснуть. Мякоть отслаивалась даже с носа, хрящ которого отпал, оставив дыру между глаз.

По роже Дарьи расползалась скверна сифилиса.

Мымрина пила так жадно, словно хотела исцелиться кровью Князя. Но сосуд иссушался. Испив из чаши до конца, невеста бросила ее под ноги и остервенело глянула на жениха.

• Позволь вкушу твоих губ!

• Ты чего! Не договаривались... – оборотень попятился. Но мертвая вцепилась ему в плечо и, дернув, прижала к руке с повязанной цепью. При виде украшения Князь вздрогнул. Из головы словно вырвали кол, и накопленное внутри раздражение разошлось разрядом по телу, наполняя его возрастающей силой. Теперь она сковывала члены. Полнее насыщала жизненным огнем и влекла к невесте, благодаря которой рождалась. Обещала вернуть ушедшую легкость. Пламя внутри крепло, расширялось и желало выйти, спалив тяжелые крылья. Нужно было лишь прильнуть к гнилому лицу. Вкусить поцелуем мерзкие уста и выпить из них яд. Поддавшись влечению, забыть страсть к золоту и освободиться от Естества Ворона.

• Нравлюсь тебе, да, - просипела Дарья, - этими погремушками мы изначально были повязаны. Как с дураком Мироном, что по воскресении отдал меня черту в отместку за свою гибель. Еще в бытность хлопцем не выдержал приворотного зелья, только успел заразить меня срамом, - тяжко выдохнув, жена прикрыла голову Князя и успокоительно прошептала: - Ты выдержишь. Крепкий, ибо мой. Не отдам тебя сучке, которую хочешь воскресить.

Муж попытался вырваться из объятий. Но беспомощно прижался к мертвой. С исходом духа крепость испарялась из плоти, которая жаждала свободы и по-прежнему горела в попытке избавиться от приставшей к ней скверны. Кожаный покров извозчика сильнее жал на кости, выдавливал. Подобно кокону, все еще заставлял вылезти из себя и переродиться. Неотвратимость союза с женой ощущалась с каждой секундой. На алкавших ласки устах чувствовалась горечь при мысли, что без страха нельзя сохранить свой немощнейший сосуд.

• Обмануть решила? – сконфуженно пробормотал птахолюд. - Забыла, что теперь я на месте повязавшего тебя черта. Не зли, исполни завет. Скажи, не распята ли супруга…

• Бывшая супруга, глупый. А если распята, это тебе уже не к чему. Был выход не жениться. Вместо двух жен мог окружить себя тремя матронами и не призывать еще одной невесты. Без венчания назвал бы меня женой, чтобы мы жили тайным союзом. Погибшую жену воскресил бы и жил с ней, соединившись земным грехом. А третью воспитывали бы, когда вобравшая семя греха понесла бы из чрева.

Жена возложила Князю на живот свободную руку и, придавливая чело второй, потянула к себе. Впритык, давая ощутить сладковатый душок за смрадом ветхих одежд. Трупная гниль под ними душила. Медленно, как убивает вышедшая замуж черная вдова, что оплела жертву паутиной заботы. Ликующий, парализующий голос Мымриной вздрагивал от смеха при ее касаниях к жениху:

• Намекала ж тебе на дочку и трех дам. Услышав про женитьбу сына на матери, почему не подумал, что может родиться девочка? Жена, любовница и дочь лучше двоеженства. Тем более, если оно склоняет детей на грех.

• Пусти… - Князь дернулся. Но пальцы вдовы прикрыли ему веки, навалили тьму на глаза.

• Не противься, - прошептала мертвая, - иначе хворь извозчика окрепнет. Ты должен жить не в пример молодым. Их, ясен черт, зря привязывала на грязную близость. Только разгневала матерей и, раньше времени быв убитой, легла в домовину. У тебя же нет мстительной старухи, которая будет искать невесту женившегося сынка?

• Нет… - простонал Князь, чувствуя, как слабеет. Отравленная вожделением плоть теряла в весе. Разрывалась желавшей вырваться сущностью. Та, словно отрава, полнила грудь и парализовала мышцы. Требовала выйти, как дух изливается из краев чаши, наполняя причастных к явлению не Князя, но Царя. - Нет… - слабо выдавил птахолюд, ощущая дрожь в немощных ногах. Скребущийся изнутри монстр толкал их к водной глади. Нужно было возвращать контроль над телом, не теряя минуты.

• А у Мирошки была мать. Извела меня, сука. Кто ж виноват, что женщина не может терпеть голод. Ничего, теперь я воскресла, освободилась от черта и приняла в себя кровь Князя мирского. Отдамся тебе, прилипну к чреслам на пущенную из нутра влагу. Привяжусь корнями к земле, изопью соки живых. Останусь…

• Из меня не пей. Немощен твой муж, супруга Царя. И ты не цельна, как невеста, - птахолюд насилу отпрянул, повернувшись к выходу из храма.

• Ты чего! – Дарья сжала оборотню горло и, притянув к себе, процедила: - Отречься от меня хочешь?

• Хотелось бы, но куда денусь. Видишь, что слабею. Во мне скверна разбужена и желает выйти наружу, - оборотень кивнул на дыру в воротах, из которой проглядывались речные воды. - Отведи туда. Воскресение нужно закрепить крещением. Тогда наполнившая тебя кровь соединится с водой, источником жизни. С меня же смоется все людское, и сидящая внутри сила окрепнет.

• По всему, свадьба с мертвой подкосила в тебе человека. Ну-ка, - не ослабляя хватки, жена подвела оборотня к разломанным дверям. Замерла перед выглядывавшим из дыры лунным кругом. Его иссиня белое свечение лилось внутрь и позволяло рассмотреть внутреннюю часть церкви. Выхватывало образы прибитых к стенам икон. На фоне святых с восковыми лицами Князь казался своим. Бледный, истончившийся, он пошатывался и судорожно вздрагивал, будто сошел с невидимого креста, к которому был пригвожден.

• Правда, худой у тебя вид. Токма знаю лживость Князя мирского. Не придумал ли чего?

• Не до того мне… – пытаясь ослабить наполняющий тело жар, оборотень прижался к Мымриной. Но холодные объятия мертвой не отрезвили. Помутневший от прикосновений разум будто обтянули пеленой. Липкой и цепкой, как пальцы, что недавно лежали на глазах. Контакт с ведьмой подчинял. Заставлял прильнуть к сифилитической роже, впиться в гнилую, беззубую щель. Войти туда языком, до капли высосать скверну. Чтобы трупный яд проник в голову и, разъев мозг, потушил растущий огонь.

Князь понимал, ощущал нутром, что влечение не глушило естество сидящего внутри духа. Но пробуждало его. Избавиться от страданий можно было, растворившись с их причиной.

Из последних сил птахолюд впился губами в Мымрину. Жадно потянул собственную кровь, которая осталась у мертвой на ротовой полости. Сглотнул с чувством возвращающейся жизни. Прошептал:

• Войду в тебя, как в благословенную жену. Живительным соком вберешь мое семя. Понесешь из мертвого чрева, останешься вовек среди живых, - не дожидаясь ответа, поволок мертвую к реке. Пока не ушла вернувшаяся на минуты сила, нужно было посмотреть в глаза монстру, что ее давал. Слиться с истоком, и забыть.

Птахолюд медленно вошел в реку, обхватил крыльями жену.

Та не успела шевельнуться: жесткий плащ крепко обхватил руки и ноги. Начал обтягивать голову, сдавливать, волочить ко дну. Натужно затаскивая под волны вместе с носителем. Тот не сопротивлялся и с удовольствием глотал ледяную, трезвящую воду. Разум хотелось очистить. Забыть с утоплением, как испачкался смертоубийством, насытившись кровью. Как выпил ее, оскорбив не воскрешенную жену предательским поцелуем. А воскресшую умертвил в реке, одну смерть новой смертью поправ.

Жертва Госпожи

Охотник Дракул набросил цепь на дерево и вбил в него железный крест. По столбу расползлись трещины, из-под коры показалась желтоватая слизь. Меж ветвей запахло кислятиной, отчего в горле почувствовался приторно-сладкий привкус. Дракул брезгливо поморщился и закрыл нос. Карпатские деревья брызгали желудочным соком всякий раз, когда чувствовали жертв, привезённых по просьбе госпожи. Обильнее всего текло из берёз - худые, бледные твари всегда голодали, удовлетворяясь лишь свежей плотью. Её было легче перемалывать корнями, высасывая остатки ещё не свернувшейся крови.

• Сегодня попируешь, зараза! – Дракул погладил березу и кивнул на стоявшего рядом вороного коня. К его седлу были привязаны испуганные мальчик и девочка. Дети косились на охотника, пуская слёзы на тряпки во ртах. Губы ребят тряслись от плача.

Охотник отвернулся. Убивать мальцов не хотелось, но отказывать хозяйке было стыдно. Госпожа Чахтицкая одурманила Дракула неземной красотой и, в обмен на взаимность, заставила ей служить. Ради жизни с ведьмой-хозяйкой нужно было перебивать её горе от обескровленных детей, которых находили в местном замке. Чтобы не думать о жертвах, графиня пропадала в объятиях охотника, пила странного вкуса вино, в горячке мазала им лицо и губы.

Уста госпожи виднелись Дракулу даже сейчас, затмевая заплаканное лицо ребёнка: алые, как зрелая вишня, сладковато-горькие, как… желудочный сок берёз. К горлу наёмника подступила тошнота. Дракул отмахнулся и поплёлся к детям, чтобы поскорее закончить ритуал.

– Не боись, я постараюсь быстро.

Дракул потрепал мальчика по щеке. Потянул несчастного к дереву и стал обвязывать цепью так, чтобы ржавые кольца зазвенели по железному кресту. Звук металла помогал заглушить мысли. Думать об искренности Чахтицкой не хотелось: в этот раз она сказала, что детей в замке перерезали близнецы-вурдалаки, от которых нужно избавиться в Карпатской роще. Но Дракул догадывался, кто главный вурдалак. И всякий раз вдалбливал распятья в деревья-могилы, чтобы спасти детские души. Может, удастся спасти и эту до смерти.

Стараясь не смотреть мальчишке в глаза, Дракул ослабил цепь.

Теперь осталось вбить второй крест, для девочки. Дракул повернулся к коню, чтобы вынуть из-под седла распятие. Но тут же замер: вороной лежал мёртвым на берёзовых корнях. Туша зверя была вспорота, набита перемолотыми копытами и пожелтевшими от сока костьми. В каше мокрой коры напротив виднелся кровавый след. Он тянулся к кустам, где мокро хрустело. Коня убило что-то, сидевшее в зарослях.

Дракул перекрестился и глубоко задышал, чувствуя, как учащённо бьется сердце. Значит, графиня не врала о вурдалаках и по-настоящему забывалась в объятиях. Охотник нервно улыбнулся и шагнул ближе, вынимая из-под седла острое распятие.

Неожиданно, в кустах громко затрещало. Рядом шикнуло, ударив Дракула по ногам. Колени охотника пронзила острая боль, он рухнул и почувствовал, как по икрам потекло горячие ручьи. Над головой снова хрустнуло, мокрее и протяжней.

Рядом показалась девочка с лошадиной костью в зубах. Ребёнок обсосал её и вонзил наёмнику в раненное колено. Дракул взвыл, пытаясь отбиться распятьем. Но в пальцы вгрызлось что-то острое, и железо выпало из ослабевшей руки. За неё дёрнули, потянули охотника по земле, цепляя ветви с корой.

В лицо Дракулу пахнуло сырой древесиной. По голове шлёпнуло чем-то упругим, мокрым. Взгляд выхватил покрытую желудочным соком ветвь. Берёза обтягивала ноги охотника, высасывая кровь из раненных колен. Над конечностями склонилась чёрная, покрытая шерстью тварь. Она подняла брошенный Дракулом крест и обратилась к девочке:

• Выпьём кр-хр-ровь, сестра, из жер-хр-твы любви к графине Чахтицкой-Батори!

Та кивнула, оскалив жёлтые зубы.

Тварь покосилась на Дракула и вонзила ему в живот крест.