ПАНК-ПАРАДОКС. 22. ЕВРОПА

22. ЕВРОПА

Гастроли нам всегда казались чем-то вроде полупрофессионального занятия. Да, конечно, ещё с 1982 года нам платили за выступления — где-то по 250 долларов, иногда по 500 или даже по тысяче за более крупные концерты, — так что формально мы были профессиональной группой. Но назвать нас настоящей «профессиональной организацией» было сложно. Мы оставались разрозненной компанией друзей и знакомых, которых чаще всего по личным рекомендациям приглашали играть концерты по всей стране и даже за океаном.

Наши первые европейские туры были, мягко говоря, стратегическими авантюрами. Без менеджера, без контрактов с промоутерами мы сами покупали билеты на самолёт, а по Европе передвигались на фургонах, которыми управляли местные роуди — они «сидели на двух стульях», получая зарплату и одновременно сдавая нам свои машины в аренду. Иногда мы впервые знакомились с такими людьми прямо в аэропорту. Всё организовывалось через телефонные звонки. Единственным основанием для доверия было то, что человек на другом конце провода уже успешно букировал другие панк-группы в своём регионе. Мы не имели ни малейшего представления о том, сколько в итоге заработаем, но всё равно следовали маршрутам, составленным самопровозглашёнными букинг-агентами — ребятами нашего возраста, достаточно амбициозными, чтобы ездить с нами и торговаться за гонорары после каждого концерта.

В США к 1990 году у нас появился букинг-агент по имени Энди. Теперь звонки от знакомых знакомых или промоутеров из разных городов перестали поступать напрямую участникам группы — всё стало чуть более организованным. С этого момента все предложения проходили через представителя — Энди — у которого был настоящий офис и список других групп. Панк-концерты по-прежнему были куда менее прибыльными, чем метал-шоу. Энди представлял и метал-артистов, обладал определённым весом в индустрии и, как многие агенты того времени, относился к панк-группам с лёгким снисхождением — создавалось ощущение, будто уже само его внимание было привилегией (Кстати, Bad Religion тогда даже намеренно не включали в официальный список его артистов). Его позицию можно было свести к фразе: «Ребята, я этим занимаюсь только из уважения к Гинглзу» — так он называл Грега Херсона.

Большинство локальных концертов, которые Энди находил для нас, мы и сами могли бы забронировать. К 1990 году Bad Religion стали стабильным и предсказуемым «привозом» в Южной Калифорнии, Аризоне и Лас-Вегасе. Большинство промоутеров знали нас лично и могли просто позвонить кому-нибудь из группы. Это были наши самые успешные регионы, где мы уже играли на площадках тысячного масштаба. Взяв агента, мы автоматически отдавали 10 процентов дохода его комиссии — по сути, за сам факт представительства. Но эти расходы компенсировались тем, что у Энди были связи с промоутерами в других частях страны, которые готовы были рискнуть и пригласить Bad Religion на серьёзные площадки вне нашего домашнего региона — туда, где мы раньше вообще не выступали. Правда, даже некоторые из этих «солидных» мест контролировали сомнительные промоутеры, предлагающие минимальные гарантии и вынуждавшие нас каждый вечер спорить о деньгах после подсчёта кассы.

Bad Religion большую часть первого десятилетия вообще обходились без агента, но даже после того, как мы наняли Энди, у нас всё равно не было никого, кроме самих участников группы и одного роуди-звукорежиссёра, кто занимался «сбором» денег после концертов. Общение с промоутерами тогда порой было не менее унизительным, чем разговоры с неохотно работающими агентами. Они вели себя так, будто делают тебе одолжение уже тем, что разрешают сыграть на своей площадке.

Часто Энди бронировал нам концерты, скажем, на северо-востоке США — там, где месяцем ранее выступала одна из его более успешных групп, например Testament. И местный промоутер сразу задавал тон:

— Слушайте, ребята, я делаю это только из уважения к Энди Сомерсу (который, в свою очередь, делает это ради Гинглза), потому что у нас в прошлом месяце был отличный успех с Testament.

Testament — американская группа из города Беркли близ Сан-Франциско, играющая трэш.

Это обычно звучало в тот самый момент, когда речь заходила о выплате гонорара. И почти всегда за этим следовало:

— Парни, войдите в положение — билетов продали меньше, чем ожидалось. Давайте я заплачу вам половину от того, о чём мы договаривались, а вот в следующий раз, когда Энди позвонит, я серьёзно подниму предложение.

Вот такие были времена. Нам приходилось брать всё, что давали, потому что на следующий день уже был концерт в другом городе.

Я звонил Энди жаловаться на такое отношение.

— Энди, они платят нам только половину того, что обещали!

Он неизменно вставал на сторону промоутеров:

— Грег, я закладываю в каждую сделку гарантированную прибыль для площадки — около 15 процентов. Почему мои промоутеры должны работать в минус?

«Мои» промоутеры? В тот момент я чётко понял, чью сторону он выбирает. Если быть честным, он работал с региональными организаторами, у которых было множество других, гораздо более прибыльных артистов — и Bad Religion в этих регионах ещё не успели себя зарекомендовать. Будь я тогда опытнее, я бы, наверное, лучше понял, что именно он имеет в виду. Но тогда я воспринимал всё слишком лично. Он отправлял нас прямо в пасть акулам — к промоутерам, привыкшим к аншлагам на концертах его более успешных групп. За пределами нашего домашнего региона Bad Religion иногда собирали меньше публики, и местные организаторы не были заинтересованы в том, чтобы постепенно строить нашу аудиторию. Несмотря на этот дисбаланс — и на череду финансовых успехов и провалов — благодаря Энди мы всё же оказались на новых площадках и перед новой аудиторией, особенно в мире трэш-метала по всей стране.

В 1989 году случился первый для нас европейский тур — и там мы были полностью предоставлены сами себе. Единственной ниточкой, связывавшей эту авантюру с нашей американской деятельностью, был один тусовщик из Новой Англии по имени Даг, у которого были знакомые панки в Европе. Он увидел нас годом ранее в клубе Anthrax — трэш-метал-площадке в Коннектикуте — и подошёл после концерта. Невысокий, коротко стриженный, похожий на терьера парень, с приятелем в плаще, который прямо из бутылки потягивал Robitussin, представился:

— Эй, я Даг, а это Джонни. Мы промоутим концерты. У вас ведь пластинка вышла, да? Я позвоню своим друзьям в Европе, которые делают туры. Вы обо мне ещё услышите.

Мы тогда уже возвращались в Калифорнию, отыгрывая концерт за концертом, и вскоре Даг превратился в далёкое воспоминание — на долгие месяцы.

Но есть что-то магическое в напечатанном туровом расписании: оно превращает мечту в нечто реальное и обязательное. Примерно через полгода молчания Даг снова вышел на связь. Он прислал нам факс — девятнадцать европейских городов, площадки, даты и гарантированные гонорары за концерты Bad Religion, запланированные на август 1989 года. А затем позвонил и сказал своим фирменным тоном:

— Ну что, парни, готовы к европейским летним каникулам Bad Religion?

Я всегда мечтал побывать в Европе, поэтому сама идея поездки «за счёт принимающей стороны» в такие романтические места, как Пиза, Берлин, Амстердам и Вена, казалась невероятно заманчивой. Но при этом у нас не было никакой профессиональной структуры гастролей: ни тур-менеджера, ни бухгалтера, ни тревелагента. Мы просто смотрели друг на друга в поисках ответов. Кто лучше разбирался в каком-то вопросе — тот и становился ответственным. Бретт имел наибольший деловой опыт, но заниматься туровой бухгалтерией ему совсем не хотелось. Он показал мне, как вести учёт доходов и расходов на протяжении поездки. У меня были организационные навыки, блокноты и опыт ведения путевых дневников после многочисленных полевых экспедиций — так что по умолчанию я стал туровым бухгалтером. Для каждого города я выделял отдельную страницу журнала. После концертов записывал доходы — продажи футболок, нашу долю от билетов, любые бонусы — и фиксировал расходы за день: еду, бензин, гостиницы и всё остальное.

Грег Хетсон был самым опытным гастролёром среди нас, поэтому он отвечал за «оборотный» кэш — деньги, накопленные по ходу тура и предназначенные для текущих расходов. В те времена в каждой стране была своя валюта, а иногда мы за четыре дня играли в четырёх разных государствах, так что его сумка с деньгами превращалась в настоящий калейдоскоп из разноцветных банкнот.

У Бретта были и свои цели в этой европейской поездке, помимо концертов. Наш первый тур совпал с релизом Suffer на европейском рынке, и он хотел наладить связи с дистрибьюторами, понять, как развивается каталог Epitaph за рубежом и куда двигаться дальше.

У меня тоже были собственные задачи, помимо выступлений. Музыка была важной частью моей жизни, но академическую работу никто не отменял. Я ехал в Европу с желанием посетить лучшие музеи естественной истории и попытаться наладить переписку с известными европейскими палеонтологами. И вот, имея на руках лишь факс с расписанием, мы отправились в наш первый международный тур за пределами Северной Америки.

Прецедентов среди наших коллег почти не было. Black Flag гастролировали в Германии, Dead Kennedys — тоже, но их туры были короткими и региональными, и они не считали нас своими ровесниками, так что мы ничему у них не научились. NOFX побывали в Европе раньше нас, но их организаторы отличались от наших и делились информацией неохотно. Кроме пары туманных советов о международных поездках от Грега Хетсона (он когда-то ездил туда школьником), у нас вообще не было представления, как устроить европейский тур. Да, бесчисленные коммерческие и мейнстрим группы из США уже выступали там — но у них были крупные лейблы и международные букинг-агентства. А мы… просто импровизировали на ходу.

Мы осваивали всю гастрольную логистику прямо по ходу дела. По сути, у нас был только один листок бумаги с факса — и всё. В маршруте значился лишь один отель, хотя концертов было девятнадцать в девятнадцати городах. Кто-нибудь вообще подумал о том, где мы будем спать каждую ночь? Такие вопросы, впрочем, не могли остановить наше рвение увидеть Европу. Мы также не имели ни малейшего представления о том, какой будет европейская панк-аудитория. Мы никогда раньше не встречали панков из Европы. Мы не знали, как они думают, против чего бунтуют, и как нам с ними общаться. Эти социальные загадки занимали мои мысли больше всего — мне хотелось оставить хорошее впечатление в каждом месте, куда мы приезжали.

Согласно маршруту, после прилёта в аэропорт Схипхол в Амстердаме мы должны были отправиться в небольшой пансион недалеко от Лейдсеплейн — молодёжного района города, — где нас должен был встретить наш американский букинг-агент и тур-менеджер Даг, тот самый парень, который познакомился с нами когда-то в Коннектикуте. Ещё до приезда Дага нас высадили у входа, где нас встретил хозяин пансиона.

«Hello, Bed Rrrreligion!» — сказал он почти без акцента.

«Ничего себе, мы тут, оказывается, известны», — подумал я. Но дело было вовсе не в славе, а в обычной европейской вежливости. Если в американских мотелях нас чаще встречали с подозрением или раздражением, то здесь первый же незнакомец оказался приветливым и радушным.

— Садитесь во дворе, пока мы готовим комнаты. Выпейте воды — небольшой приветственный напиток.

Это было моё первое знакомство со Spa — газированной водой, популярной в Голландии, но почти неизвестной нам тогда.

Позже в тот же день у нас был саундчек в первом клубе — знаменитом Melkweg. Больше всего меня поразило, что сотрудники площадки выглядели так, будто им действительно приятно, что ты у них играешь. В бэкстейдже были напитки, душевые — можно было освежиться до или после концерта. Но главное — звук в зале был потрясающим, и сценические мониторы тоже были на высоте. Было очевидно, что качество музыкального опыта здесь — приоритет номер один. Для меня это стало огромной мотивацией: хотелось выложиться по-настоящему, потому что площадка была создана для музыки. Это было полной противоположностью бесчисленных американских забегаловок, где танцы зрителей считались второстепенными, звук — чем-то вторичным, а главной заботой владельцев был ассортимент алкоголя за барной стойкой.

Саундчеки к тому времени стали важной частью нашей рутины. Для меня они были способом справиться с тревогой — будет ли нормальная сцена, будет ли звук, позволит ли система усиления вообще услышать мой голос сквозь барабаны и гитары. Иногда менеджер площадки встречал нас вопросом:

— Вы что, не возите с собой собственный PA?

У нас не было менеджера и никого, кто бы заранее связывался с площадками и обсуждал технические детали, поэтому мы обычно пользовались тем, что нам давали на месте. Лишь изредка, на крупных площадках, нас встречал штатный звукорежиссёр, готовый помочь.

В целом, в ранние годы гастролей по США наша полная независимость и отсутствие организации постоянно сталкивали нас с недоверчивым и угрюмым персоналом клубов. Часто мне казалось, что я их раздражаю, мешаю их вечеру или подрываю их авторитет уже тем, что спрашиваю, можно ли использовать световое оборудование. Нередко нам отвечали, что за работу светотехника нужно платить отдельно. Мы не могли себе этого позволить — и играли в полумраке под несколькими случайно окрашенными прожекторами. Иногда в клубе был центральный спотлайт для вокалиста и гитарных соло, но его отказывались включать без дополнительной платы — «оплата за прожектор» или какая-нибудь ещё нелепая статья расходов.

Такое мелочное, «копеечное» отношение — на мой взгляд, типично американская болезнь. Оно как будто говорит: «Ты никто, если не можешь заплатить». Или, если выразиться конкретнее: «Чтобы тебя считали важным, ты должен за это заплатить». Эта логика вылилась в ещё одну тенденцию, о которой я стал слышать в конце восьмидесятых и на протяжении девяностых — pay-to-play. Bad Religion в этом никогда не участвовали, но многие группы, финансируемые крупными лейблами, платили клубным промоутерам или владельцам площадок немалые суммы только за то, чтобы получить сцену и оборудование. Для них это были просто деньги и расчёты — персоналу ведь нужно платить. Никого не волновало, что сами площадки уже зарабатывали огромные деньги на продаже алкоголя, и даже умеренно популярная группа могла покрыть значительную часть расходов только за счёт билетов. Pay-to-play ставило площадку выше группы по значимости. Для меня это было проявлением неуважения к артистам и обманом ожиданий публики: если люди платят за концерт, они должны получать максимально качественный звук и свет.

Обычно, когда музыканты рассказывают о гастролях по Европе, они вспоминают прежде всего трудности — языковые барьеры, странные социальные нормы, дорогую и непривычную еду, непонятные валюты, неудобные дешёвые гостиницы. Добавьте к этому обычные тяготы дороги — усталость, странные туалеты, отсутствие чистой одежды — и всё это звучит довольно одиноко и мрачно. Но на нашей первой европейской поездке произошло кое-что неожиданное: мы обнаружили человечность в индустрии развлечений.

По всей Европе мы сталкивались с отношением, которое, по моему мнению, ставило артиста на первое место. То есть — ПЕРВЫМ. В Европе площадка просто не считалась полноценной, если у неё не было хорошего звука. Люди платят, чтобы услышать группу — и поэтому невозможно представить концертный клуб без достойной акустики.

Саундчеки вдруг стали приятной частью дня: нас встречали качественные системы, продуманные бэкстейдж-условия (чистый душ, место, где можно поесть), и англоговорящий сотрудник, который одновременно был и сценическим менеджером, и помощником, и техническим консультантом. И всё это — даже на маленьких площадках, сопоставимых по размеру с теми, где мы играли в США. Иными словами, мы не были важнее в Европе, чем дома, но нас заставляли чувствовать себя важными. На самом деле это отражало европейское отношение: сообщество музыкантов стояло выше самой площадки. И мне это нравилось. Неважно, играешь ли ты в безымянном клубе или в легендарном зале — тебя встречали одинаково. Если ты заявлен в афише, значит, будет хороший звук, нормальный свет, какое-то питание за сценой и место, где можно привести себя в порядок после концерта. В такой среде мы буквально расцветали, потому что наши цели совпадали с целями площадки. В Bad Religion важно, чтобы вокал был слышен — и я чувствовал, что здесь об этом действительно заботятся.

Но сказать, что всё было идеально, было бы преувеличением. Несмотря на прекрасное отношение, нам приходилось ломать некоторые стереотипы. Например, считалось само собой разумеющимся, что любая панк-группа — веганская. Не знаю, откуда это пошло; возможно, веганство воспринималось как протест против традиционной европейской кухни, где мясо занимало центральное место. Вегетарианство вообще ассоциировалось с постхипповскими «аутсайдерами» поп-культуры. Поэтому на бэкстейдже нам часто подавали рис с каким-нибудь томатным месивом — от страны к стране. Мы прозвали это Reis mit Scheisse («рис с дерьмом»), и было непросто объяснить кейтерингу, что мы вообще-то не веганы, не ловя при этом на себе искренне разочарованные взгляды.

Многие концерты были невыносимо жаркими — и это несмотря на прохладный европейский климат. При всей заботе площадок и персонала о качестве звука, света и бэкстейдж-условиях, эти шоу подчинялись одной устойчивой традиции, которая, кажется, живёт в европейских турах до сих пор: почти полное презрение к кондиционированию воздуха. Звук был отличным, свет — достойным, пива хватало, публика подпевала, но жара и пот внутри зала делали своё дело: с балок начинал капать конденсат. Микрофоны отсыревали, и мой голос звучал так, будто я кричу в подушку. Этот сценарий повторялся каждый вечер на протяжении целой недели, когда мы играли в Германии. Первой иностранной фразой, которую я выучил, была Offnen die Fenster! («Откройте окна!») — я скандировал её со сцены снова и снова, пока публика не начинала протестовать вместе со мной.

Именно немецкая публика — с её неподдельным восторгом и узнаваемостью наших песен — дала нам понять, каков наш настоящий потенциал. Стало ясно, что Европа может стать для нас не просто побочным эпизодом гастрольной жизни, а одним из главных направлений. Человечность, заложенная в наших текстах, нашла отклик в том стремлении к просвещению, которое, кажется, встроено в ДНК европейцев, особенно тех, кто называет себя панками. В Европе вовсе не считается бунтом принимать такие гуманистические ценности эпохи Просвещения, как атеизм, контрацепция, научный натурализм и эгалитаризм. После Второй мировой войны эти либеральные установки стали нормой жизни для большей части населения Западной Европы. Падение фашизма, а до этого — распад монархий и империй, основанных на первородстве, всё это стоило европейцам огромных страданий и рек крови на протяжении поколений. Итогом стало более «открытое» общество, где вежливая терпимость к чужим взглядам стала нормой. Широко укоренилось убеждение, что терпеть противоположные точки зрения лучше, чем снова проливать кровь.

Этот сдвиг в мышлении сопровождался формированием жёстко структурированных государств, где парламентские дебаты стали сценой для конфликтов и способом выработки новых законов. В число таких законов входили и строгие, требовательные образовательные стандарты для всех школьников. Именно в условиях такого «жёсткого социального конструирования» выросло большинство западноевропейских панков восьмидесятых.

Они интуитивно понимали, что умение задавать правильные вопросы — это первый шаг к любым социальным изменениям. Панк в Западной Европе был музыкальным праздником свободомыслящих, пространством, где можно было бросать вызов заскорузлым нормам внешнего вида и одновременно чувствовать свободу иметь собственную философию. Считалось само собой разумеющимся, что панк должен жить осмысленно и стремиться к улучшению общества в целом, а не только к благу привилегированного меньшинства. Bad Religion, казалось, были предадаптированы к тому, чтобы органично существовать в такой социальной среде.

В первые годы наших европейских туров мы часто играли в переоборудованных общественных зданиях прошлых эпох. Некоторые из них были офисными постройками в центрах городов, которые каким-то чудом уцелели во время бомбардировок союзников во Вторую мировую войну. Европа полна городов, которые были практически стёрты с лица земли и затем отстроены заново. Один из cамых заметных признаков этого — любой, кто хоть немного интересуется архитектурой, сразу его заметит — преобладание, неприметных, но крайне функциональных зданий в центрах городов.

Война уничтожила столько исторической застройки в Западной Европе, что целиком сохранившиеся старые центры — большая редкость. Один из примеров восстановленного центра — Брюссель. Его центр заполнен крупными трёхэтажными зданиями с безликими фасадами, занимающими целые кварталы. Они были построены в период послевоенного восстановления. Торговые комплексы и административные здания сливаются в единую, в целом довольно безразличную архитектурную среду. План Маршалла обеспечил финансирование для восстановления этих центров, и большинство из них были быстро застроены более эффективными, но менее уникальными зданиями. Сегодня, глядя лишь на архитектуру, трудно понять, стоишь ли ты в важном немецком городе вроде Дюссельдорфа или в районах Берлина — или же оказался в совершенно иной культурной среде, например в Милане. Все эти места, и сотни других подобных им, обладают архитектурной непрерывностью, потому что послевоенные здания везде выглядят примерно одинаково.

Конечно, бывали и поразительные исключения. Одной из характерных черт европейской культуры остаётся городской центр, и большинство площадок, где мы выступали, находились именно там. В Брюсселе, например, с особой тщательностью восстановили центральную площадь, разрушенную бомбардировками (известную как Grand Place): завалы разобрали, а оригинальные здания восстановили, чтобы вернуть городу чувство достоинства и воссоздать его исторический облик для всех посетителей. Одними из самых узнаваемых символов многих европейских центров стали соборы. Как и Grand Place, многие из них были полностью уничтожены войной. Католическая церковь выделяла собственные средства, помогая муниципалитетам, которые получали финансирование по плану Маршалла, и постепенно площади с магазинами и окружающими кварталами вновь приобретали свой готический характер. Это можно увидеть в Вене, Мюнхене и Кёльне — городах, которые мы посетили в нашем первом туре. Ирония заключалась в том, что именно во время первого тура Bad Religion я почувствовал мгновенное притяжение к этим величественным религиозным сооружениям.

Гамбург тоже восстановил свой центр, включая народное здание — Ratskeller (или «дом горожан», городскую ратушу), ставшее главным местом проведения фестивалей и общественных мероприятий. Наш первый концерт в Гамбурге проходил буквально за углом — в финансируемом государством концертном зале Kulturfabrik («Фабрика культуры»). Именно там я впервые по-настоящему осознал один из ключевых принципов современной Европы: то, чего архитектуре порой не хватало в декоративности, с лихвой компенсировалось вложениями в людей.

Это удивительно — когда государство не вынуждено тратить колоссальные средства на содержание глобальной военной машины во имя демократии. После Второй мировой войны большинство стран, получивших помощь по плану Маршалла, обязались не создавать вооружённые силы, выходящие за рамки оборонительных задач. Освободившись от миллиардных расходов на военнопромышленный комплекс, страны Западной Европы смогли направить налоговые деньги на развитие общества. Где-то их вкладывали в восстановление и планирование новых городских центров, а гдето — непосредственно в людей, создавая фонды, позволяющие обогащать общественную жизнь и помогать молодёжи развивать свои интересы.

Меня по-настоящему впечатлило, как во время нашего первого европейского тура гражданская поддержка переплеталась с панк-культурой. В США мы никогда не сталкивались с подобным отношением со стороны городских властей. Та же Kulturfabrik, например, возникла как своего рода кооператив между городским правительством и местными панками, художниками и начинающими промоутерами. Почти в каждом западноевропейском городе существовали фонды поддержки искусства — включая музыкальные мероприятия. Кроме того, по всей Европе действовали программы финансирования «молодёжных центров активности». В Гамбурге организаторы нашего первого концерта — отлично организованная панк-команда — получили городской грант и использовали эти средства, чтобы устраивать события на своей новой «культурной фабрике».

Наше выступление стало крупнейшим шоу года в Kulturfabrik. Со сцены открывался вид на зал примерно на восемьсот панков, набитых как селёдки в бочке. Над головами проходили узкие балконы по обе стороны зала — там ещё около трёхсот человек теснились у перил по грудь высотой, наблюдая сверху, как их товарищи устраивают слэм-данс внизу. Было невыносимо жарко, но звучало всё отлично, и у меня даже был запасной микрофон — я смог поменять свой отсыревший примерно на середине концерта.

После концерта нам выдали ключи от пансиона, где для нас были заранее подготовлены три комнаты на ночь. Всё было оплачено городом: промоутеры заверили, что ночной администратор впустит нас после закрытия, а на выезде никаких счетов нам не выставят. Мы с трудом верили в такое отношение. В Штатах ничего подобного не происходит. После концерта в США ты сам по себе: сам ищешь, где переночевать, поесть, помыться и как добраться до следующего города. А здесь, в Европе, концертные организаторы относились к нам с уважением и доброжелательностью. Все счета были оплачены. Промоутеры заботились о нас и старались помочь этим настороженным странствующим менестрелям. Мы ещё и получали солидную долю от продажи билетов. Что вообще происходит? Мы что, умерли и попали в коммунистический рай? Эксплуатация и дорожный грабёж — два классических американских столпа шоу-бизнеса — здесь, похоже, не прижились.

Но вот с логистикой тура, особенно с переездами из города в город, дела обстояли куда хуже. Нам выдали старый пассажирский фургон VW, одолженный одной из групп, которые ехали с нами в этом первом туре. В фургоне было три скамейки, не было отопления, и он протекал во время дождя (а дождь шёл почти через день).

Нас было девять человек: пятеро музыкантов, двое техников, турменеджер и водитель — плюс аппаратура, втиснутая в крошечное пространство за третьей скамейкой. Каждый день дождевая вода просачивалась через негерметичные оконные уплотнители и скапливалась на полу. Пол был водонепроницаемым, поэтому образовывались настоящие лужи глубиной в несколько сантиметров, промачивая обувь и оборудование.

Мы постоянно ехали в сырости, тесноте и холоде, страдая во время долгих переездов. Без отопления в салоне не было никакой возможности высохнуть или согреться. Чтобы избавиться от скопившейся воды, мы придумали особый приём. Водитель находил пустую боковую улицу, слегка разгонялся и кричал: «Держитесь!» — после чего резко тормозил с открытыми дверями и чуть поворачивал руль, заставляя фургон немного накрениться. Вся вода устремлялась вперёд, плескалась, как морская волна, о перегородку моторного отсека и выливалась через боковые двери. Первые пару дней это даже казалось забавным, но дожди, прохладная погода и неудобства фургона сопровождали нас на протяжении всего трёхнедельного тура.

Следующим вечером после Гамбурга мы оказались в другом городе — Бремене, и в другом переоборудованном здании, но финансирование было таким же, как и в Гамбурге: за счёт городской программы. Концертная площадка, популярная и вместительная, называлась Schlachthof — по-немецки «скотобойня». Как и во времена своего первоначального назначения, она финансировалась за счёт муниципальных налогов. Основной зал, где проходили концерты, раньше служил своего рода загоном, где животных собирали перед тем, как отправить их в убойные и разделочные помещения.

Мы играли на сцене, по которой когда-то проводили скот перед торгами — прежде чем его без лишних церемоний забивали. Закулисные комнаты для переодевания раньше были разделочными! Всё это выглядело как какая-то мрачная немецкая чёрная комедия, но, эй — не будем зацикливаться на деталях, ведь всё оплачено государством. С полноценным техническим персоналом, отличным PA и продвинутой световой установкой, бременская «скотобойня» стала ещё одним отличным, полностью распроданным концертом.

Мы узнали, что заброшенные довоенные здания в Европе часто называют «сквотами», и что некоторые панки, которых можно было бы назвать «уличными» (бездомными), выбирали такие места для жизни. Романтика жизни и деятельности в сквоте прошла серьёзную проверку именно во время этих ранних туров. Некоторые заброшенные залы использовались как концертные площадки. Обычно нелегально, но всё же эти места, где проходили панк-концерты, не были сквотами в строгом смысле слова. Городские власти знали об этих зданиях и, по всей видимости, инспектировали их. Чтобы промоутеры могли использовать пространство, оно должно было соответствовать муниципальным строительным нормам. Так что называть такие площадки сквотами — это, по сути, было панковским преувеличением.

Однако почти в каждом городе Западной Европы, куда мы приезжали, были и настоящие заброшенные здания, полностью соответствующие понятию «сквот». Это были уцелевшие постройки довоенной эпохи — иногда каменные или кирпичные офисные дома, практически нетронутые, с прочной старинной отделкой, массивными деревянными дверями, аккуратными оконными рамами, ровными плинтусами и лепниной. Снаружи — красивая кладка, местами грязная и запущенная, но всё же создающая крепкие фасады, устремлённые вверх и поддерживающие сложные крыши, часто находившиеся в плохом состоянии. Несмотря на дыры, отсутствующие черепицы и выбитые мансардные окна, в целом эти здания оставались вполне пригодными для использования — почти такими же, какими были раньше. Как торнадо в американском Среднем Западе, которые сметают целые ряды домов, оставляя некоторые стоять нетронутыми, бомбы союзников просто обошли стороной часть этих сооружений. Они стояли десятилетиями без ремонта, будто забытые. После долгих лет медленного разрушения какие-нибудь богемные жители или панки заново открывали их и использовали как могли. Бесплатные и незаконные для проживания, такие здания становились настоящими «сквотами».

В нашем случае панки-промоутеры часто приглашали нас на «афтепати» в подобные места неподалёку. Почти каждую ночь какой-нибудь дружелюбный, но настойчивый местный говорил:

—Ви делаете пааарти и релакс. Вы можете и поспать там — это шлаф-хаус.

Это могло быть в Билефельде, Касселе, Эссене, Ганновере — да где угодно из городов Германии, где мы играли в те первые туры. Будучи группой из Лос-Анджелеса без знания языка и ориентации на местности, мы просто следовали за нашими проводниками.

Обычно смертельно уставший и голодный после концерта, я выбирал всё, что обещало еду и хотя бы матрас с одеялом. В окружении ночных тусовщиков мы входили в эти забытые дома. Некоторые из нашей команды, наоборот, находили второе дыхание и с удовольствием погружались в местное пиво, дым и прочие радости в их полутёмных комнатах. Люди, которые считали себя хозяевами этих мест, были самых разных типов. Одни — старые хиппи, похожие на волшебников: бородатые, в потёртых ледерхозенах, подтяжках и рабочих рубашках. С остроконечными шляпами, рюкзаками и посохами они выглядели как настоящая гильдия странников — кочевали из города в город, находили заброшенные здания и временно обживали их с помощью найденной мебели, фонарей на батарейках и керосиновых горелок. Часто у них были официальные сертификаты ремесленников — они и правда умели работать руками. Но чаще всего им просто нравилась богемная жизнь, а панкконцерты были идеальным местом, чтобы её проживать. Мы называли их «Гэндальфами», и со временем они стали привычной частью европейской панк-сцены.

Ле́дерхозе (Leder - кожа и Hose - штаны) — кожаные штаны, национальная одежда баварцев и тирольцев.

Встречались и другие чудаки. Мартин и Коллек были студентами-кинематографистами, вдохновлёнными идеей приключения, которое мог дать панк-тур. Ночи с выпивкой и бесплатные ночёвки в сквотах казались им достойным материалом для фильма, и они не выключали свои ручные видеокамеры на протяжении всего нашего тура 1989 года. Позже они выпустили документалку Along the Way, которая отлично передаёт высокий уровень художественной честности, характерный для европейских студентов. Фильм получился живым и захватывающим. У них не было денег на производство, но они спросили, можно ли поехать с нами — и мы дали им полный доступ ко всему, что сами получали. Они ехали на собственной машине и с огромным творческим энтузиазмом.

Однажды вечеринка в каком-то маленьком городке — кажется, в Леонберге — продолжалась до самого рассвета. Сквот стоял прямо напротив концертной площадки и больше походил на заброшенный двухэтажный жилой дом с маленькими квартирами. Комнаты располагались вдоль длинного коридора, уходящего от большого холла у входа. Свет был тусклый — будто аварийное освещение на батарейках. Наш хозяин указал на лестницу:

— Наверху вы найдёте комнаты для группы.

Он был другом Мартина и Коллека и явно радовался возможности принять международную группу. Мы чувствовали себя своеобразными послами доброй воли из США. Какими бы грубыми ни были условия или как бы ни надоедал этот бесконечный Reis mit Scheisse, мы ощущали странную обязанность уважить их гостеприимство. Правда, я всё сильнее уставал от выходок нашего звукорежиссёра Руди, который однажды со злости разбил целую бутылку на парковке, крича:

— Бекс! Чёрт, я и в Лос-Анджелесе могу это купить!

Но в целом мы старались оставаться вежливыми и принимать всё, что нам предлагали.

Пока внизу бушевала вечеринка — крики, музыка из бумбокса и звон разбивающихся о стены бутылок — у меня совсем не осталось сил на общение. Я вообще не пил, поэтому местное тёплое пиво меня не радовало. Мне просто хотелось воды, но, к сожалению, в этих заброшенных зданиях не было ни капли — водопровод давно не работал. Мы с ребятами протиснулись сквозь толпу гуляк и нашли лестницу на второй этаж. Я заглянул в одну из комнат — там было тихо и темно. Достал из рюкзака маленький карманный фонарик. Внутри стояли старые диваны из кожзама с дырками в обивке, кресло-реклайнер с пуфиком и пара сложенных одеял и пуховых покрывал на полке. Запах был терпимый, а на полу даже лежал большой ковёр.

— Похоже, это комнаты для группы, — сказал я, и мы улеглись спать.

Когда я выключил фонарик, комната погрузилась в кромешную темноту. Я слышал храп Джея рядом, где-то дальше — Бретта. Мы немного поболтали в темноте, пока один за другим не уснули остальные — сначала Питер, потом Грег Хетсон.

А вот я заснуть не мог. Мы переживали, пожалуй, самую успешную серию аншлаговых концертов за восемь лет существования группы — и при этом лежали в чужой стране, в нелегальном сквоте, уверенные, что несём людям «просветлённый панк», хотя на самом деле сами оказались среди более зрелой и осмысленной панк-сцены, чем та, откуда приехали. Эта приятная ирония почти убаюкала меня, но вдруг что-то заставило снова включить фонарик.

Когда луч света вспыхнул, я в ужасе увидел Коллека — его жирные чёрные волосы, призрачно-бледное прусское лицо, румяные щёки и стеклянный взгляд, словно пухлый Сид Вишес в двух шагах от меня. Я направил фонарь прямо ему в лицо, но он даже не прищурился. В руке у него была огромная бутылка пива, которую он поднял, будто гордо демонстрируя источник своего безумного состояния. Он просто смотрел на меня молча. Это напомнило детскую игру из католической школы — «Кровавая Мэри», когда стоишь в темноте перед зеркалом и повторяешь заклинание, пока не появится призрачный образ. Я постарался говорить спокойно:

— Эй, чувак, ты как?

Это разбудило остальных, но Коллек не ответил ни слова — лишь сделал ещё один глоток и, шатаясь, вышел в коридор.

Через пару часов, когда мы наконец провалились в глубокий сон, нас разбудили крики из коридора. Немецкие панки орали чтото яростное, а какие-то чиновники спокойно читали им нотации.

Вдруг в дверь громко постучали. В комнату вошёл полицейский в форме:

— Морнинг… коллективли.

Это прозвучало настолько странно, что мы растерялись — к тому же он говорил с акцентом, словно Джон Клиз из Monty Python.

Сначала я даже не понял, в какой стране нахожусь.

— Polizei, — представился он и добавил: — Паспорта, пожалуйста.

Мы были сонные, измотанные и с трудом нашли документы. Объяснять почти ничего не пришлось — полицейский говорил сам:

— Вы работаете с этим парнем, который говорит, что он ваш промоутер?

Мы кивнули.

— Вы знаете, что он сквоттер, и это незаконно?

— Нет, — ответил я.

— Концерт вчера — всё нормально, проблем нет. Но оставаться здесь вы больше не можете. Вам нужно уйти.

Вот и всё. Мы нарушили закон в чужой стране — и наказанием оказался всего лишь лёгкий выговор. Вместо того чтобы лупить головы и меряться, кто круче — как это делала полиция Лос-Анджелеса, разгоняя панков у клубов, — эти копы просто занимались рутинным поддержанием порядка. Они обходили потенциальные сквоты, проверяя, не поселились ли там окончательно бездомные наркоманы или случайные преступники. И снова мы столкнулись с куда более мягкой, человечной Европой, чем всё то, к чему привыкли у себя дома.

Утро уже вступило в свои права, когда мы грузили фургон, а типичный для конца лета дождь делал погоду почти осенней. Замёрзшие и промокшие, мы поехали в следующий город — навстречу новым странным персонажам и привычному ритму тура: новый город каждый день.

Одним из самых интересных сквотов оказался тот, что был в Берлине. Там жил экспат с двойным гражданством по имени Дэвид — и он очень быстро стал нашим другом. Коренастый, хорошо сложенный, с телосложением кикбоксёра, он всегда держал голову прямо, носил короткую стрижку и имел в глазах вечный блеск искателя приключений. Как и многие немецкие панки, он ходил в кожанке, но в его внешности было поровну деловитости и стиля.

Хотя он был на несколько лет старше меня, мы сразу нашли общий язык. Дэвид вырос в Сан-Франциско, а в конце 1970-х перебрался в Берлин, постоянно мотаясь между родственниками в БэйЭрии и Германией. Он свободно говорил и по-английски, и по- немецки. Он был женат на берлинке по имени Петра, и вместе они жили в этом здании в Кройцберге — районе, примыкавшем к Восточной Германии, всего в нескольких минутах ходьбы от ЧекпойнтЧарли, известного перехода между советским миром и Западом.

Дэвид и Петра живо заинтересовались моим академическим бэкграундом. Они терпеливо отвечали на мои вопросы о Берлине — о музеях, архитектуре, различиях между жизнью в ГДР и районами Западного Берлина. Для человека, впервые оказавшегося в городе, они были настоящими энциклопедиями: где лучше поесть, куда сходить выпить, как перейти в Восточный Берлин (что мы и сделали) и не бояться солдат у Стены. Эти молодые советские солдаты выглядели сурово, но, по словам Дэвида, они так же, как и западная молодёжь, мечтали увидеть падение Берлинской стены. Слухи об этом уже витали в воздухе летом 1989 года, когда мы там были.

Их квартира-сквот на третьем этаже довоенного здания напоминала индустриальные лофты нью-йоркского Сохо. Высокие потолки, большие открытые пространства, широкие деревянные наличники и ручная отделка — всё это делало жильё просторным и уютным, несмотря на обшарпанную лестницу и тёмные, гулкие коридоры общего подъезда. Зайдя внутрь, ты видел хорошую мебель, удобства, новую кухню и полный набор современной техники.

— Дэвид, я думал, ты живёшь в сквоте, — сказал я.

— Ja. Но я могу договориться с городом, — ответил он. — Если я улучшаю пространство и живу здесь определённое время, я становлюсь владельцем.

Я был впечатлён их с Петрой решимостью развивать заброшенный, но пригодный ресурс. В этом было видение, и я искренне это уважал. Они явно были предприимчивыми и мыслящими наперёд. Это подтвердилось ещё больше, когда под конец нашего визита Дэвид предложил нам сотрудничать с его туринговой компанией Destiny Tourbooking и сделать в следующем году ещё более масштабный европейский тур. В итоге Дэвид стал нашим европейским агентом и тур-менеджером на следующие два года. Европа постепенно превращалась в ежегодный маршрут для Bad Religion. Летние туры идеально вписывались в мой академический календарь — я всегда мог выкроить шесть–восемь недель подряд. К тому же предложения от европейских промоутеров были заметно лучше, чем те, что мы получали в США. Так что каждый год мы снова пересекали океан — регулярно, как сезонные перелёты птиц. Первый тур с Дэвидом снова был «фургонным», как и в 1989-м. Водителя звали Куксер — ворчливый, но знающий своё дело. Его любимая фраза по-английски была: «I don’t give a FUCK!» — своеобразный немецкий сарказм, на который мы не обижались. В итоге он оказался крепким и надёжным членом команды. Его машина была большим жёлтоватым дизельным фургоном без окон, с высоким грузовым отсеком, распашными дверями сзади и одной скамьёй в кабине. Спереди могли сидеть водитель и ещё двое, а троим музыкантам и двум техникам приходилось размещаться в грузовом отсеке.

Я старался почаще сидеть впереди, занимаясь навигацией и собирая карты на заправках вдоль автобанов. Джей обычно находил длинное ровное место рядом с колонками, чтобы вытянуться во весь рост. Бретт и наш новый барабанщик Бобби мастерили импровизированные сиденья из чемоданов и усилителей для долгих переездов. Насколько бы небезопасно это ни выглядело, нам было всё равно. Любой способ, позволявший доставить людей и оборудование к следующей площадке, считался приемлемым.

Дискомфорт, однако, быстро начал утомлять. Мы решили чаще меняться местами, чтобы каждый хотя бы иногда мог посидеть на передней скамье, но, по правде говоря, как показал Джей, лежать в грузовом отсеке — словно очередной кусок оборудования — было даже удобнее. Этот фургон был рабочей машиной, предназначенной для перевозки мебели и коробок по городу, а не людей через полконтинента по автобанам, и уж точно не для того, чтобы хоть как-то смягчать удары и лишения долгих переездов.

Безопасность оборудования постоянно держала нас в напряжении. Ремней безопасности, конечно, не было, и никаких нормальных креплений для тяжёлых усилителей и колонок тоже. Стоило Куксеру резко свернуть — и мы в грузовом отсеке тут же бросались вперёд, вытягивая руки, чтобы удержать громоздкие кабинеты, иначе они могли рухнуть прямо на нас.

Однажды мы застряли в пробке на автобане и больше часа ползли рывками — то трогаясь, то тормозя. Каждый раз, когда Куксер нажимал на тормоз или газ, людям сзади приходилось мгновенно реагировать, удерживая аппаратуру. Это было утомительно, неудобно и попросту абсурдно. И вдруг — громкий удар по задним дверям. Я сидел впереди, и меня резко дёрнуло.

— О чёрт! — крикнул Куксер. — В нас кто-то въехал!

Сразу же я услышал крик Бретта: «Ай, запястье… блядь!» — а Джей из грузового отсека орал: «Что там у вас происходит?!» Куксер остановился и выскочил наружу. В нас въехала фура. Она двигалась медленно, в той же пробке, но удар оказался достаточно сильным, чтобы всё внутри вздрогнуло. Джей лежал вытянувшись, поэтому его просто слегка отбросило назад. А вот Бобби и Грег Херсон сидели прямо — и на них завалились колонки.

Фургон помяло, но ехать он мог. У ребят были синяки и ушибы, но ничего серьёзного. У Бретта опухло запястье — к счастью, правое, не та рука, которой он зажимал струны, — так что он просто перевязал его и терпел боль до конца тура. После этого случая мы решили: всё, с фургонами покончено.

В 1991 году Дэвид сказал:

— У меня есть друг Мартин, он водит автобусы. Может, он достанет нам туровый автобус!

В те времена такое решение казалось почти кощунственным. В США фургон считался «правильным» транспортом для панк группы. Всё, что больше, безопаснее или технологичнее, ассоциировалось с коммерческими артистами, знаменитостями или позёрами, которые хотят выглядеть важными. Панк-культура как будто негласно запрещала подобные удобства. Но после двух лет рискованных поездок по автобанам мы были готовы к переменам. И где, как не в Европе, сделать этот шаг? Европейские панки, казалось, не осуждали практичные решения, даже если они выглядели чуть более роскошно.

И действительно — когда мы прилетели в Берлин в начале тура 1991 года, Мартин и Дэвид встретили нас шестидесятиместным автобусом. Мы были в восторге: мягкие кресла с откидными спинками, туалет, куча места для всей нас девятерых. Багаж и аппаратура были спрятаны в нижних отсеках — впервые мы не сидели среди усилителей. Это всё ещё был не роскошный лайнер, а туристический автобус, который Мартин использовал зимой для лыжных туров в Альпы, а летом подрабатывал с нами. Практичное и взаимовыгодное решение. С тех пор мы больше никогда не ездили на гастроли в фургоне.

Скоро наша команда начала разрастаться. Свободного места в автобусе было столько, что мы взяли с собой двух суперфанов из Великобритании — Марка и Дилана. Они встретили нас в Германии и сказали, что собираются ехать за туром до конца. Мы ответили: «Запрыгивайте!» — и дали им даже бэкстейдж-пасы. Мой друг Райебо, только что окончивший киношколу в Висконсине, тоже поехал с нами — он снимал каждый концерт на видеокамеру. По пути к нам присоединялись друзья, поклонники, музыканты. Даже мой брат Грант какое-то время ехал вместе с нами. Концерты проходили с аншлагами, и, хотя у нас всё ещё не было менеджера, тур шёл довольно чётко.

Но было ясно — корабль входит в бурные воды. Мы начали играть на площадках, где обычно выступали гораздо более крупные группы, предложения сыпались без остановки. Если бы захотели, мы могли бы играть каждый вечер — в Европе и США. И я всё чаще думал о том, как сохранить баланс между академической жизнью и музыкой. Нужно было найти способ удержаться в обоих мирах одновременно. Это была уж точно не лёгкая задача. Но стало танцем длиною в жизнь.