Панк-парадокс. 12. Зарождение.

12. ЗАРОЖДЕНИЕ

Ранней осенью 1980 года, в один из тех типичных для Лос-Анджелеса изнуряюще жарких дней, когда люди с Востока по привычке ждут прохлады и роскошных осенних красок, а вместо этого получают самые знойные и ветреные дни года, когда ветры СантаАна гонят пыль прямо в глаза и обдирают платаны, лишая их уродливой бурой листвы, под цвет высохших газонов в спальных районах, я подошёл к крыльцу дома, где меня с нетерпением ждали два новых приятеля.

— Ну что, чувак? Это будет ааабалденна! — сказал один из них, пониже ростом.

Это был дом Джея Зискрута — барабанщика, который уже успел окончить мою школу. Вместе с ним моего визита ждал Бретт, с которым я до этого виделся всего два раза: у него дома на вечеринке и на концерте Ramones, куда он вёз нас в мамином универсале несколькими неделями раньше. В обоих случаях рядом был наш общий друг Том — своего рода мой защитный кокон.

Эти парни были старше меня, к тому же они были искушёнными южнокалифорнийскими ребятами: употребляли наркотики, имели подруг и собственные машины, выросли внутри калифорнийской культуры — всё это одновременно восхищало и пугало меня. Том же не уставал повторять, что мы быстро станем близкими друзьями.

Я доверял Тому, потому что искренне считал, что мы хорошо друг другу подходим. Мы не только ходили вместе на панк-концерты и прикрывали друг друга в слэм-пите, но и занимались вполне детскими вещами. Джон и я как-то взяли Тома с собой в Magic Mountain прокатиться на самой большой в мире деревянной американской горке — она называлась Colossus, — и весь парк глазел на него. «У этого парня синие волосы!» — мы слышали это в тот день не раз. В целом мне казалось, что Том был куда более панковским, чем я сам.

Однажды в школе нас с ним каким-то образом загнали в угол в мужском туалете несколько накачанных крутых парней из Южного Централа, которые были уверены, что мы состоим в какой-то банде. Я был уверен, что сейчас нам как следует наваляют. Если это были не школьные качки, направлявшие на нас свою злобу, то обязательно находились бандиты.

Южный Централ (South Central) – печально известная своей криминогенной

обстановкой и уличными бандами часть Лос-Анджелеса.

— Ты с какого движа, пацан? — спрашивали они.

Они тыкали пальцами в булавки на наших футболках и с хмурыми лицами говорили мне:

— Это чё за тема?

Я понятия не имел, о чём они вообще спрашивают. Том понял сразу и сказал:

— Мы ни в какой банде не состоим, это просто панковская мода. Смотрите.

В тот же момент он снял с футболки одну из булавок, подошёл к зеркалу и проткнул себе мочку уха насквозь! Всё было в крови, ухо тут же распухло.

— Вы, панки, совсем чокнутые! — сказал самый злобный из них.

Но этого хватило, чтобы компания разошлась, смеясь и улюлюкая, оставив нас в покое. Том проколол себе ухо толстой английской булавкой, потому что каким-то образом понял: если он причинит боль самому себе, агрессия наших потенциальных нападавших рассеется. Так и вышло. Я тогда решил, что он — уличный гений. Он ни разу не пытался подсадить меня на какие-то из многочисленных веществ или таблеток, с которыми сам регулярно экспериментировал. Том словно интуитивно понимал, кто я такой, и принимал меня без всякого осуждения. Поэтому я был готов следовать за ним куда угодно и по-настоящему доверял ему, когда он говорил, что мы с Бреттом станем хорошей командой.

Войдя в дом Джея Зискрута, я сразу отбросил все зажимы — мой взгляд намертво приковала поразительно красивая картина, подсвеченная золотистым солнечным светом, льющимся через раздвижные стеклянные двери, выходившие к бассейну. На мягком белом ковре гостиной стояли две гигантские стопки PA-колонок, высотой под два метра, обрамлявшие импровизированную сцену. В глубине располагалась оранжевая ударная установка. Рядом с барабанами на полу стоял серебристо-чёрный гитарный усилитель, а прямо по центру возвышалась прямая микрофонная стойка с микрофоном Shure.

PA расшифровывается как Public Address. Эти колонки предназначены для

трансляции звука на большую аудиторию.

Все эти необходимые атрибуты жизни группы были для меня абсолютно недосягаемы: у меня не было ни понимания, как всё это добыть, ни денег. Поэтому ощущение было такое, будто меня пригласили в привилегированный элитный мир, о котором я мечтал всю жизнь. В моём мире подобные вещи могли существовать только в общественных учреждениях. В школах и университетах была музыкальная аппаратура для студентов — обычно на неё нужно было записываться, она была убита годами варварского использования, а потом её следовало вернуть. А здесь мне давали величайшую привилегию. Мой собственный микрофон! Казалось, будто Том лично отобрал меня, чтобы отправиться в новое путешествие.

Я мечтал стать певцом с самого детства, но у меня не было ни малейшего представления, как сложить все кусочки этой мечты воедино. Теперь же все элементы оказались на своих местах. Я с готовностью принял свою роль и ощутил мощный прилив благодарности и чувства избранности по отношению к парням, которые сделали это возможным.

Если и была какая-то неловкость в моих первых криках и выкриках в микрофон, она никак не проявилась. Бретт и Джей Зискрут относились к своим инструментам предельно серьёзно. Бретт протянул мне листок с текстом песни, которую он написал. Я пел:

I don’t have the weed and I don’t have the time,

and I will tell you why!

На самом деле накарябанная буква «w» оказалась «n», но первые несколько прогонов я был уверен, что песня — про наркотики, в которых мои товарищи по группе разбирались куда лучше меня. Мне даже казалось крутым, что они доверяют мне транслировать этот образ жизни, несмотря на то, что я сам в нём не участвовал.

Weed – марихуана на английском сленге

Я представил песню, которую написал сам, и они сыграли её с не меньшим энтузиазмом, чем предыдущую:

Economy, technology, does it really work?

The guy runnin’ the government is just another jerk!

После пары часов репетиций этих двух песен у нас набралось примерно четыре минуты музыки, пригодной для исполнения! Остальное время мы заполняли, играя и перепевая другие вещи из наших коллекций пластинок. Мне безумно нравилось петь через PA. Я хорошо умел имитировать голоса, так что без всякого стеснения пел а-капелла, пока остальные делали перерыв. У меня получалось довольно точно копировать других вокалистов.

Именно здесь мы с Бреттом по-настоящему сблизились на почве общей любви к ELP. Я исполнял:

Confusion — zshun-zshun-zshun-zshun-zshun-zshun… will be my Epitaph

из концертного альбома Welcome Back My Friends to the Show That Never Ends — и звучал почти как Грег Лейк. Бретту нравился гитарный рифф из «My Sharona» группы The Knack, и этот вокал я тоже мог воспроизвести без особых проблем. Мы дурачились, отлично проводили время, но очень быстро стало ясно: чтобы добиться того мощного звукового удара, к которому мы стремились, нам жизненно необходим бас.

Emerson, Lake & Palmer (сокращенно ELP) — английская рок-группа направления прогрессивный рок.

И тут возникла проблема — где взять басиста? Возвращаться к прежним участникам Quarks Бретт категорически не хотел: они направления прогрессивный рок были слишком нью-вейвовыми и никак не вписывались в зарождающуюся лос-анджелесскую сцену, частью которой мы хотели стать. Бретт и Джей Зискрут, уже окончившие школу, так и не успели обзавестись широкими связями среди музыкантов. Как ни странно, задача найти басиста легла на меня — у меня всё-таки были школьные друзья, которые могли подойти. Один человек сразу пришёл мне в голову: мой приятель, который тусовался с нами на школьном дворе во время обеда, другой Джей — Бентли. Ранее в том семестре он уже выказывал сильное желание стать частью растущей панк-сцены, захватывавшей весь Южный Лос-Анджелес, пусть и не наш район. Когда Джей жил у отца в Манхэттен-Бич, он общался с пляжными скейтерами и сёрферами, которые как раз начинали заявлять о себе как о панк-рокерах. Джей казался мне соображающим парнем и хорошо ладил с Джоном — они оба были худыми школьными баскетболистами и вместе занимались на физкультуре.

Мне не понадобилось много времени, чтобы однажды за обедом выдать самую захватывающую новость:

— Да, у нас тут образовалась группа, но нам нужен басист.

Джей, хочешь к нам?

Он явно растерялся:

— Э-э… вообще-то я играю на гитаре.

Мы продолжили репетировать без баса и довольно быстро расширили репертуар до четырёх песен. Я принёс ещё одну композицию, и Бретт тоже. Наш сет-лист вырос примерно до восьми минут музыки: «Politics», «Sensory Overload», «Drastic Actions» и «Slaves». Бретт достал кассетный магнитофон, и мы трижды прогнали весь материал, записав его на три отдельные кассеты, чтобы у каждого участника группы была своя копия. У меня был самый дешёвый магнитофон, так что качество записи оставляло желать лучшего, но мне безумно нравилось слышать наши собственные песни, играющие с ленты.

Хотя мой голос был полностью искажён, а гитара звучала громче малого барабана — по сути, всё это представляло собой несвязную кашу из шума, — мы играли довольно слаженно, и мне очень нравилось, как это звучит. Джей Зискрут был уверен, что запись получилась бы намного лучше, будь у нас бас, но ни он, ни Бретт так и не продвинулись в поисках подходящего участника. Существовало негласное, никем не записанное правило: тот, кто займёт это место, должен соответствовать требованиям не только как музыкант, но и как человек, готовый помочь группе стать заметной, будучи связанным с панк-сценой. Одних только местных фанатов в Долине было явно недостаточно. Нам нужно было прокладывать дорогу в Голливуд и дальше. И это снова заставило меня подумать о Джее из школы. Он тусовался с крутыми ребятами с побережья, у него была машина, и он явно хотел играть музыку, раз называл себя гитаристом.

На следующий день в школе, когда он подошёл к нашему месту во время обеда, я протянул ему кассету с репетиции.

— Вот четыре песни. Если тебе понравится, как думаешь, смог бы ты сыграть на них бас?

Хотя я и не задумывал это как испытание, на самом деле это было именно оно. Что для него важнее — играть на гитаре или быть частью группы? Я предлагал ему группу, но ради этого нужно было сменить инструмент. Я верил, что если ты умеешь играть на гитаре, то освоить бас — дело несложное. Джей с энтузиазмом взял кассету и выучил партии. Уже через сутки он поехал в магазин музыкальных инструментов Sears, купил бас-гитару с усилителем и пришёл на следующую репетицию к дому Джея Зискрута.

После коротких знакомств с остальными Джей сыграл басовые партии точно по ритму и гармонии наших четырёх песен. Мы были в восторге. Бас превратил нас в серьёзную звуковую силу. Дом буквально дрожал, бас идеально ложился на бочку, и у всех нас на лицах были огромные улыбки. Мы были абсолютно уверены, что с таким звучанием сможем выйти на клубную сцену и добиться успеха. Да, нужно было ещё много репетировать, но мы решили заниматься каждый день после школы, пока не сможем играть эти песни даже во сне. Именно в тот самый день мы впервые всерьёз задумались о названии группы.

Идей для названия было много, но большую часть времени мы просто вели себя как глупые подростки. Вместе с Томом, который официально считался нашим первым «роуди» — хотя на самом деле был куда большим, ведь именно он свёл нас вместе, — мы сидели и бесконечно подкалывали друг друга. У этих парней было по-настоящему злое, острое чувство юмора, и смех был нашим постоянным спутником, когда мы собирались вместе. Это было освобождение подросткового разума.

Бретт, Том и Джей Зискрут вдруг пустились в обсуждение способов подтираться после туалета, чтобы убедиться, что «дело действительно закончено».

— Ты проверяешь бумагу после каждого движения или у тебя есть заранее определённое количество протираний, после которых ты встаёшь с трона? — спросили они. Я никогда в жизни об этом не задумывался, пока не услышал этот разговор!

Потом Том рассказал мне про девушку, у которой, якобы, клитор находился в прямой кишке, из-за чего она испытывала оргазм каждый раз, когда ходила в туалет по большому. Я был настолько наивен, а он говорил это с таким авторитетом и уверенностью, что я ему реально поверил! Бретт в ответ заявил, что у одной из его подруг было три соска. Это показалось мне невероятно интересным и достойным дальнейшего изучения.

Я старался вписаться, не выглядеть неловко, но при этом меня всё это по-настоящему увлекало, и мне хотелось добавить что-нибудь своё в этот поток бессмысленной болтовни. Я хорошо умел подражать и пародировать. У меня был номер с «качком», от которого ребята просто валялись со смеху. Не знаю, помогала ли тут марихуана — вполне возможно, — но они снова и снова уговаривали меня повторять эту пародию, пока у них из глаз не текли слёзы от смеха.

Я отлично изображал Тома Снайдера (тоже, кстати, из Милуоки), который был знаменит тем, что совершенно не понимал панккультуру, но иногда приглашал панк-группы в своё ночное ток-шоу NBC Tomorrow для абсолютно несвязных интервью. Я начинал свою пародию:

— Ну что, ребята, — (пауза, имитация затяжки сигаретой), — почему столько насилия?

У Джея тоже была уморительная пародия. Он мог ходить точьв-точь как Клайд, орангутан из фильма Клинта Иствуда “Как ни крути — проиграешь”, и мы все просто орали от смеха. А ещё, будучи самым долговязым из нас, Джей бесподобно изображал номер Джона Клиза «Министерство дурацких походок» из Monty Python — в этом ему не было равных.

Наш взгляд на мир целиком состоял из сатиры, иронии и пародии. Удивительно, что мы с Бреттом вообще умудрялись быть достаточно серьёзными, чтобы писать песни с каким-то смыслом, потому что, когда мы собирались вместе, вокруг были только шутки, стёб, острые комментарии обо всём на свете и бесконечные истории и разговоры о противоположном поле.

Мы все сошлись во мнении, что название группы — дело серьёзное. Поэтому мы отложили инструменты, сделали настоящий перерыв в репетиции и уселись кружком вокруг кофейного столика, чтобы всё как следует обсудить. Но даже это превратилось в нескончаемый фарс. Мы сидели на роскошном диване в гостиной родителей Джея Зискрута и хохотали без остановки, перебирая варианты. Каждое предложенное название проходило через несколько кругов беспощадного высмеивания.

Джей Зискрут предложил Smegma. Я слышал это слово всего один раз — на уроке по половому воспитанию. Это мифическое вещество, которое образуется под крайней плотью, если за ней не ухаживать регулярно. Отвратительно и шокирующе! У него даже есть сленговый аналог, который Бретт тут же выдал как ещё один возможный вариант — Head Cheese. Это вызвало новую волну ржача. Я тут же включил дикторский голос:

— А сейчас — прямо из Висконсина — вокалист группы Head Cheese! (К слову, в молочной промышленности это вовсе не сленг!)

После добрых десяти минут обсуждений мы решили, что всё, что связано с пенисом, — категорически мимо. Мы любили Dickies, а у них уже был идеальный логотип. Нам хотелось чего-то оригинального и уникального. Поэтому мы логично переключились на противоположный пол.

Том предложил название Vaginal Discharge. Когда истерический смех немного утих, каждый из нас на секунду всерьёз задумался над этим вариантом. Мы согласились, что аббревиатура VD смотрелась бы круто. Но её легко можно было перепутать с Venereal Disease — венерическими заболеваниями, что тоже, в принципе, звучит как название группы, но казалось слишком буквальным и заезженным, особенно для школьных консультантов и учителей по здоровью.

Я был огромным фанатом британской группы Discharge — почти в религиозно-благоговейном смысле. Мне совсем не хотелось брать название, которое граничило бы с заимствованием их концепции. Они выбрали отвратительное имя, идеально соответствующее их шокирующему звучанию. Я не чувствовал, что такой подход подходит нам. Мы искали что-то более комичное, осмысленное и ироничное.

Мы отвлеклись от тем школьного секс-просвета и стали искать другую социальную язву для пародии. Семья показалась подходящей мишенью. Мы с Джеем выросли в разведённых семьях, тогда как у Джея Зискрута и Бретта не было личного опыта развода родителей. Джей предложил название Bad Family, а я развил его до Bad Family Life. Аббревиатура BFL могла бы стать неплохим логотипом, да и почти каждый панк так или иначе конфликтовал со своей семьёй. Тем для песен было бы бесконечно много. Несколько минут мы пожили с этим названием. Но в нём не было того удара, того резонанса, которого мы искали.

После множества предложений крики и хохот начали утихать. Мы могли бы на этом месте отложить обсуждение, но как нервные подростки, остро нуждающиеся в цели, ради которой стоило продолжать репетиции, мы чувствовали, что название группы нужно выбрать немедленно.

Помимо того, что наши семьи возглавляли разведённые матери, мы с Джеем были ещё и полностью ограждены от религиозного воспитания. Моя мама сознательно избегала религии на протяжении всей моей жизни, и я никогда не видел, чтобы Джей ходил в церковь или читал Библию. Бретт и Джей Зискрут, напротив, происходили из вполне типичных еврейских семей. Оба ходили в хедер и получили формальное религиозное образование в рамках древних традиций.

И вот от одного из них прозвучало предложение: «А как насчёт Bad Religion?»

Поскольку это не задевало меня лично, идея не показалась мне чем-то оскорбительным. Но почти сразу я осознал, какую роль религия играет в жизни практически каждого американца — будь он иудеем, христианином или кем-то ещё. Для меня это выглядело как бездонный колодец потенциальных тем для песен.

Название было достаточно эрудированным, чтобы удовлетворить профессора, достаточно критичным, чтобы порадовать администрацию, и при этом звучало по-панковски — так, чтобы мы выглядели убедительно в глазах своих сверстников. Мы все согласились с этим именем и тут же вернулись к репетиции.

Бретт ушёл с репетиции и в тот же вечер занялся делом. Он сочинил песню, которая стала нашей «тематической» — использовав название группы в качестве заголовка. Что может быть лучше для самопродвижения, чем песня с тем же названием, что и у группы? Но на этом он не остановился. На следующую репетицию он явился с эффектным опозданием. Мы прождали его минут тридцать, и наконец он торжественно вошёл в гостиную, держа в руках огромный рисунок — символ, который он набросал и раскрасил на листе акварельной бумаги размером примерно 45 на 90 сантиметров. Он ввалился в комнату с криком: «Я придумал!»

Так родился символ crossbuster: жирный красный круг, внутри которого — чёрный христианский крест, перечёркнутый красной диагональной полосой. Это должен был быть логотип нашей группы — международный символ Bad Religion. Нам всем он сразу понравился. Он был достаточно оскорбительным, но не злобным. Поскольку христианский крест — самый узнаваемый религиозный символ в западном мире, наш логотип можно было воспринимать как идеальную метафору для всех религий сразу.

Поразительно оглядываться назад и понимать, как образ перечёркнутого символа закрепился в массовом воображении. В 1970-е годы в Америке впервые появились графические знаки с красным кругом и диагональной чертой — например, знак «No Parking». До этого подобные запреты просто писали словами: «No Parking Zone». Красный круг с перечёркиванием достиг своего апогея в 1984 году с выходом мегахита Ghostbusters (Охотники за привидениями), где вместо буквы «P» маркетологи фильма использовали мультяшное привидение, пойманное в процессе «призрачествования».

Этот символ захватил воображение людей всех возрастов и активно продвигался, в том числе среди детей. Фильм стал культурным феноменом и самой кассовой комедией всех времён, удерживая этот статус на протяжении всего десятилетия. Позднее Библиотека Конгресса поместила фильм в свои архивы и признала его «культурно и исторически значимым», официально обозначив как национальное достояние США.

Вполне возможно, что наша удачная ассоциация с этим дружелюбным красным кругом с диагональной чертой помогла нашему логотипу прижиться и закрепиться на долгие годы. По крайней мере в Америке я уверен, что символ Ghostbusters и знак «No Parking» помогли обезвредить возможную враждебность со стороны религиозных групп. Мы никогда не были антагонистами — мы были лишь антитезой тому символу, который перечёркивали: религии в этом доме не место.

После всего нескольких репетиций правила родителей в доме

Зискраутов стали предельно ясны. Это место предназначалось лишь для «пробы», а не для постоянных репетиций. Нам нужно было съезжать. Не было ни малейшего шанса, что родители Джея Зискраута позволят группе ежедневно оккупировать их гостиную после школы. Нам требовалось постоянное пространство, где родители не будут мешать.

Оставался только один вариант. Хотя я всегда стеснялся просить маму о помощи — она и так работала допоздна, таща на себе весь наш дом с одним доходом, — другого выхода не было. Я робко спросил:

— Мам, а можно мы будем репетировать в гараже после школы?

Она ответила:

— Думаю, да — при условии, что вы будете расходиться, когда я вернусь с работы.

Этого одобрения было более чем достаточно. Уже через сутки после её ответа мы грузили всё оборудование и переезжали в наш отдельно стоящий гараж, выходящий в задний переулок на Woodlake Avenue в Канога-Парке, Калифорния.

Точнее всего мамин гараж можно было бы описать как сухую сауну. Он был совершенно типичен для этой части долины Сан-Фернандо: без утепления, обшивка по каркасу, крыша из битумной черепицы, примерно шесть на девять метров внутреннего пространства. Значительная часть площади уже была занята коробками, упакованными ещё несколько лет назад и так и не распакованными после нашего переезда через всю страну. Они стояли на грубо сколоченных деревянных полках, пребывая в вечной заморозке времени и медленно запекаясь день за днём, когда привычная жара долины доходила до тридцати пяти–сорока градусов.

В гараже не было ни вентиляции, ни окон — только двустворчатые ворота, выходившие в переулок, и обычная дверь с противоположной стороны, ведущая во двор. Он был отделён от дома, так что мой брат мог спокойно находиться внутри и не страдать от нас, назойливых панков. Мы отодвинули часть коробок и освободили пространство, достаточное для барабанов, усилителей и PA-системы. Это было немного, но мамин гараж стал именно тем, что нам было нужно: местом тусовки после школы без родителей и братьев, и плацдармом для миссий группы. Мы окрестили его «Адской Дырой» — более подходящего названия для группы под названием Bad Religion трудно было придумать.

Меня переполняли эмоции, но я держал их при себе. Пока мы выгружали аппаратуру из фургонов Бретта и Джея Зискраута, меня накрыло сильное чувство смещения, будто почва ушла из-под ног. Старое — прочь, новое — на его место. Но старое тянуло за собой пронзительные воспоминания совсем недавнего времени — воспоминания, которые уже начинали затягиваться туманом, но всё ещё отзывались во мне с пугающей силой.

Этот гараж был репетиционной площадкой Чака. Всего год или около того назад он проводил здесь много времени, подальше от дома, репетируя на своих духовых и флейте, меряя шагами крошечный лоскут старого ворсистого ковра, который до сих пор лежал в углу на бетонном полу. Иногда мне не хватало его присутствия после школы. Его джазовый саксофон тихо просачивался из гаража, пока я играл во дворе. Я не считал себя знатоком джаза, но он окружал меня в детстве, служа чем-то вроде эмоционального бальзама, дающего чувство безопасности. Папа постоянно включал его по радио в машине во время наших воскресных вечерних поездок между Расином и Милуоки. Джазовая программа Флойда Брауна на WGN сопровождала нас в этих тягостных еженедельных путешествиях — обратно к рутине очередной школьной недели у мамы.

В школьные будни в Висконсине джазовые серенады Чака — флейта, саксофон, кларнет, тромбон — были моими постоянными спутниками, успокаивающим фоном, наполнявшим дом из гостиной каждый день, прежде чем он уходил играть в одном из ночных клубов Милуоки. Это было звуковое сопровождение моего сложного детства. Но в конце концов Чак — и всё, что он собой олицетворял, — был фактически вычеркнут из семейной летописи после той ужасной ночи ярости. Наша семья пошла дальше без него, приспосабливаясь к новым звукам. Джаз смолк, и в гараж въехали панки.

Въехали люди, с которыми у меня началась новая жизнь, — неважно, что они никогда не узнают человека, который всего год назад занимал это импровизированное репетиционное пространство и навсегда оставил во мне эмоциональный шрам. Их представление обо мне начиналось с чистого листа, без всякого знания или уважения к прежним событиям моей жизни. Наверное, так было лучше. Я мог заново определить себя и построить новый мир с этими парнями, не таща за собой тяжёлый багаж эмоциональных страхов и постыдно запутанной семейной истории. Мы были просто компанией панков, рвущихся к своей цели, и мы никогда не говорили о том, кто или что было до нас.