ВОЛОСЫ ФРИДЫ КАЛО: ЖЕНСТВЕННОСТЬ, БОЛЬ, МЕСТЬ

Наверняка вы замечали, что некоторые женщины в период сложных эмоциональных переживаний кардинально меняют прическу. По мнению психологов, это позволяет восстановить чувство контроля, а также символически завершить один этап жизни и начать другой.

«Это единственное, над чем у меня действительно есть власть», — сказала участница одного из исследований на эту тему.

Данному феномену посвящена статья выпускницы нашей программы, психоаналитического терапевта Анны Крутовой «Волосы Фриды Кало как арт-объект» (она опубликована в недавнем номере «Журнала клинического и прикладного психоанализа»).

«Раскрываю загадку этого феномена с точки зрения психоаналитической теории, на примере отношения к своим волосам художницы Фриды Кало, которая знаменита не только необычными, яркими, полными символизма картинами, но и неординарным внешним обликом, ставшим для художницы еще одним холстом для творчества, — пишет наша коллега. — В этой статье мне хочется взглянуть на отношение художницы к своим волосам как на отражение ее внутренних переживаний».

О том, к каким выводам пришла Анна Крутова, читайте в новом выпуске рубрики «Психоанализ искусства».

На видимой сцене волос

«Фриду Кало называют художницей, рожденной через боль, — пишет автор статьи. — Мне кажется, верным будет и высказывание, что Фрида — женщина, рожденная через боль. Всё, что связано с любовью, рождением детей, сексуальностью, было сопряжено с болью. Подруга Фриды вспоминает, что художница иногда так сильно стягивала свои волосы, что ей было больно. После она украшала их цветами или яркими лентами — это было похоже на мазохизм во имя кокетства. Когда в конце жизни она не могла причесывать себя сама, то просила об этом сестру или племянницу: “Причеши меня, воткни гребень мне в волосы”».

В юности художница пережила страшную автомобильную аварию. В ней погибло много людей, а сама Фрида получила сложнейшие травмы, последствия которых остались с ней на всю жизнь. Во время аварии поручень автобуса, в котором она ехала, пронзил поясницу, повредив позвоночник, матку и влагалище. Художница говорила, что поручень лишил ее девственности.

По мнению Анны Крутовой, в волосы Фриды смещена генитальность: боль от воткнутого гребня — как боль от поручня, пронзившего влагалище. Гребень — символ болезненного опыта любви и несложившегося материнства, цветы — украшение на могиле ее неродившихся детей, как пышный наряд мертвых гениталий, которые стали местом смерти.

«Богатое украшение волос — как праздник жизни вопреки страданию, — размышляет наша коллега, — как проявление невидимой генитальной боли на видимой сцене волос, где боль олицетворяют стянутые косы и воткнутый гребень».

Кастрировать свою женственность

Внимание Анны Крутовой привлекла картина Фриды Кало «Автопортрет с обрезанными волосами», на которой художница предстает в непривычном для себя образе, изобразив в мужском костюме и с короткими волосами. На картине есть слова: «Mira, si te que te fuiste por el pelo, ahora que está pelón, ya no te quiero», что в переводе с испанского означает: «Слушай, если я любил тебя, то только из-за твоих волос. Теперь, когда ты лысая, я тебя больше не люблю».

«Пример этой картины отражает явление, с которым можно столкнуться и сейчас, а именно: кардинальное изменение женщиной своей прически в период глубокого эмоционального переживания, — пишет автор статьи. — Нередко именно волосы женщина ассоциирует со своей женственностью и красотой. И когда она решает подстричь их, то таким образом как будто кастрирует себя, лишаясь части своего женского».

Как же это может объяснить психоаналитическая теория? Ведь биологически женщина рождается женщиной и остается ею на протяжении всей жизни независимо от длины волос. Что происходит в ее психическом мире? Что смещает часть женственности с генитальности на волосы?

Когда ребенок эдипального периода замечает разницу полов, у него возникает впечатление, что женские гениталии чего-то лишены, как будто им чего-то не хватает, поясняет Анна Крутова. Для мальчика открытие разности полов и одновременное включение в его диаду с матерью третьего, а именно отца, порождает страх собственной кастрации. Он воспринимает ее как наказание за запретные чувства к матери. Носителем угрозы становится отец, так как в психическом мире ребенка именно он в прошлом «кастрировал» мать за какой-то ее проступок.

«Кастрационную тревогу девочки не так просто объяснить, ведь сложно представить страх потери того, чего никогда не было, а именно — пениса, — продолжает Анна Крутова. — В сборнике “Женская сексуальность. Ранние психоаналитические дискуссии”, подготовленном Р. Григгом, описываются идеи А. Штерке, которые состоят в следующем: чтобы кастрационный страх мог дебютировать, опыт потери части тела уже должен быть в прошлом. Независимо от пола, такая потеря была у каждого человека — имеется в виду отлучение от груди, которая как раз и является кастрированным, потерянным объектом части тела младенца. Позднее страх утери соска, первоначально связанный с оральной стадией, перемещается в сферу гениталий. Также потеря утробы, с которой младенца связывает пуповина, на мой взгляд, есть первая кастрация, и шрам в виде пупка напоминает об этом. То есть у девочки есть основания считать, что раньше у нее был пенис — так же, как были грудь матери и пуповина. Таким образом кристаллизуется страх женской кастрации».

Если эдипальный период заканчивается благоприятно, то ребенок осознает, что мать и другие женщины — это не кастрированные мужчины, и психика не нуждается в создании для себя защитных фетишей, которые могут стать у женщины прообразом недостающего пениса.

«Мужчин, у которых случилась болезненная фиксация в Эдипе, фетиши призваны защищать от гомосексуальных влечений и страха собственной кастрации, ведь женские половые органы не будут казаться привлекательными, — продолжает наша коллега. — Женщина в такой же ситуации может помещать в свои волосы часть женского и ощущать их неотъемлемой составляющей своей сексуальности, так как они в этом случае будут прообразом недостающего пениса».

Культура разных стран может умножать этот феномен. Например, в мусульманских странах женщины не стригут свои волосы и покрывают их хиджабом. Их антагонисты — западные страны, где благодаря распространению идей гендерного равенства женщины обладают большей свободой в выборе длины и цвета волос.

Наказать Диего

Какой же смысл вложила Фрида Кало в свой автопортрет с обрезанными волосами?

Эта картина была написана после ее развода с мужем Диего Риверой. Художница всегда знала об изменах супруга, говорит Анна Крутова, но одна его связь повлияла на нее очень сильно. Диего был в отношениях с сестрой Фриды Кристиной, их роман длился больше года. Именно тогда Фрида отрезала свои волосы в первый раз и уехала жить в другой город.

«Романы с другими женщинами не так ранили ее, как эта измена, потому что в психическом художницы, скорее всего, срабатывал механизм, который звучал примерно так: “Другие женщины не конкурируют со мной, так как я для Диего больше, чем любовница, — я его дочь, и я его мать», — считает автор статьи. — Отношения Диего с Кристиной нарушили этот механизм, так как сестра — сиблинг, и конкуренция приобрела формат сиблингового соперничества: отец в роли Диего выбрал женщину из семьи Фриды — ее сестру, и поэтому Фрида переживает свойственную эдипальному возрасту кастрационную тревогу».

Отрезая свои волосы, которые, как говорила Фрида, Диего обожал, она одновременно наказывает и себя, и его. На картине «Автопортрет с обрезанными волосами» художница изобразила себя в мужском костюме, который ей явно велик, — скорее всего, это костюм Диего.

«Одновременно Фрида идентифицируется с ним, надевая его одежду, и символически кастрирует его, отрезая от себя часть, которую он обожал, — пишет наша коллега. — В то же время художница кастрирует и себя. Так реализуется ее эдипальный страх — она отвергнута и не принята, нелюбима и нежеланна. Себя она лишает женского, а Диего — фаллоса».

Анна Крутова считает, что в детстве эдипальная любовь Фриды к отцу не нашла классического разрешения, поскольку для этого не было условий: сексуальные чувства трансформировались в творчество, то есть Эдип пошел по сублимационному пути. Отец выделял Фриду среди других дочерей, проводил с ней много времени, учил ее рисовать и фотографировать, привил любовь к искусству — можно сказать, он сделал дочь своим нарциссическим расширением.

Еще сильнее Фриду с отцом сблизила ее болезнь — полиомиелит. Он поразил ее правую ногу, в итоге из озорной непоседы она превратилась в замкнутую и отчужденную девочку. Острая фаза болезни длилась девять месяцев — своеобразный эмбриональный период, финалом которого стало новое рождение, но уже не матерью, а отцом. Кроме того, Гильермо страдал эпилепсией.

В отношениях с Диего прослеживалась такая же тенденция: он был художником, восхищался работами Фриды, вдохновлял ее на творчество, а еще оплачивал дорогостоящее лечение, помогал преодолевать трудности, связанные со здоровьем. Можно сказать, что их тоже связывали искусство и болезнь, размышляет Анна Крутова. Фрида, резюмирует она, подсознательно чувствовала себя частью отца и мужа, поэтому агрессию и жажду мести Диего она выразила в виде своеобразной аутоагрессии.

«На портрете она сидит на стуле — спокойно и уверенно. Держит открытые ножницы на уровне гениталий. На ней черный костюм, вокруг нее отрезанные волосы, они повсюду. Отрезанные волосы безжизненны, как мертвые змеи или пенисы после кастрации, а крепкие, похожие на фаллосы ножки стула, на котором сидит Фрида, напротив, полны энергии и жизненной силы. Такой контраст — словно равнодушная усмешка над свершившимся. Лицо Фриды спокойно и уверенно, она не грустит, не сожалеет о своем действии. Она хладнокровный палач, так как она наказала не себя — она наказала Диего, а ее волосы, как она написала своему другу, отрастут».

_______________________
Полностью статью Анны Крутовой «Волосы Фриды Кало как арт-объект» вы можете прочитать в новом номере «Журнала клинического и прикладного психоанализа».