ТРАНСГЕНЕРАЦИОННАЯ ТРАВМА: СВЯЗАННЫЕ ОДНОЙ ПУПОВИНОЙ

«Курс Маргариты Леонидовны — один из самых любимых у меня. В каждой ее фразе чувствуется колоссальный, многолетний опыт. Особенно мне нравится, как Маргарита Леонидовна доступным, понятным языком объясняет сложные моменты психоаналитической работы», — так отзывается о курсе Маргариты Леонидовны Евсеевой «Психоаналитическая психотерапия пациентов с разным уровнем психического функционирования» выпускница нашей программы Анастасия Агулова.

Это один из ключевых курсов МП, на котором магистранты учатся работать со сложными пациентами. На нем слушатели часто касаются темы трансгенерационной передачи травм.

Данной теме посвящена статья Маргариты Леонидовны «Пограничные личностные расстройства в контексте межпоколенческой передачи семейного травматизма». В ней наш преподаватель объясняет (в том числе на примере одного из своих клинических случаев), как формируются и передаются по наследству патологические семейные паттерны, а также о том, как психоанализ помогает выйти из этого круга.

Тезисы из публикации Маргариты Леонидовны Евсеевой читайте в новом выпуске рубрики «Психологическое сообщество».

«Матрешка»

«Эта тревога во мне — фоновая, постоянная. Мне постоянно страшно. Страх физического уничтожения. Кого? Меня или мамы, от которой я завишу?» — так описывает свое состояние И., одна из пациенток Маргариты Леонидовны Евсеевой. Женщина пришла в терапию в связи с тяжелой депрессией после развода с первым мужем. Она жаловалась на то, что не может учиться, работать, строить отношения с партнерами. Пациентка была убеждена, что не способна родить ребенка.

Кейс И. — иллюстрация возникновения пограничного личностного расстройства, истоки которого находятся не только в психопатологии матери, воспитывающей ребенка, но также и в «семейной регрессии» — процессе, охватывающем семью как целое.

«Каждая семья образует собой систему, в которой все ее члены имеют общие способы функционирования, подчиняются определенным правилам, принятым и унаследованным от предыдущих поколений, — пишет Маргарита Леонидовна. — В обширной психологической литературе семейные системы подразделяют, в основном, на две группы. Один полюс такого разделения представляют группы так называемых “нормальных семей”, а другой — “дисфункциональные” или “симптоматийные” семьи».

«Нормальные семьи» (или «функциональные») представляют собой гибкую систему межличностных отношений, способную к изменениям и развитию. Члены такой семьи имеют свое место и четкую роль, они принимают и признают межличностные границы и межпоколенческое разделение. Переходные этапы своих жизненных циклов они преодолевают, не оказываясь в плену кризисных периодов. Определяющий принцип нормального развития семьи — достижение и разрешение эдиповой стадии.

«Это позволяет сформировать внутрипсихическую структуру с организацией Сверх-Я. Интернализированный запрет на инцест в этом случае приводит к формированию половой идентичности индивида, установлению половой и полоролевой дифференциации с последующим достижением генитального регистра зрелости», — поясняет наш преподаватель.

«Дисфункциональные» («симптоматические семьи») представляют собой слишком регрессивную и жесткую структуру. Поддерживая патологические стереотипы в отношениях, они застревают в ригидных ролях и патологических паттернах, формируя сопротивление любым внешним воздействиям, которые их система рассматривает как фатальные. Уровень тревоги в таких семьях превышает системную способность ее связать или нейтрализовать, что в результате формирует разнообразные семейные симптомы.

«Такие семьи, как правило, не достигают Эдипального уровня и остаются в диадической системе проективных отношений, приводящей к параноидальному искажению реальности, — продолжает Маргарита Леонидовна. — Невозможность принятия и интериоризации третьего объекта образует линейную структуру “бабка — мать — дочь”, которая получила название “матрешки”».

Поколения и личности в таких семьях не дифференцированы, слиты, все роли и места смешаны. Реальные отношения матери с отцом обесцениваются и отрицаются. Если у матери появляются другие партнеры, то, скорее всего, они не инвестируются и не воспринимаются. В результате формируется линейная межпоколенческая передача всех семейных паттернов. Все субъекты такой семьи связаны одной пуповиной, неразделимы и собираются в одну монаду, матрешку, мать-прародительницу.

Поскольку роль отца отсутствует, нарциссизм усиливается, появляются фантазии о всемогуществе, размываются границы. Ребенок в такой семье вынужден идентифицироваться с архаической матерью, которая не принимает естественные процессы сепарации. Это исключает развитие у него внутрипсихического пространства. Французский психоаналитик Поль-Клод Ракамье считал симбиотические отношения источником инцестуозности, где для ребенка происходит подмена ожидаемого им «языка нежности» на «взрослый язык влечений».

В семьях таких пациентов, по его мнению, существует атмосфера секретности, запрет обсуждать, фантазировать, мыслить, оценивать. Также в них преобладает депрессивная проблематика. Дети, которые растут в пограничных семьях, как правило, страдают от разочарования и обесценивания обеих родительских фигур и не могут опереться ни на одну из них.

«Их ненависть не уравновешена любовью. Ничто не поддерживает их интереса к жизни, и, кроме того, их нарциссизм отягощается почти полным отсутствием идентификационных опор, — продолжает наш преподаватель. — В терапевтической работе часто можно столкнуться с феноменом идентификационной путаницы, когда человек открыто признается в своем замешательстве определить, является ли он самим собой или какой-либо другой фигурой».

Случай И. — яркая иллюстрация того, как сознательные и бессознательные семейные сценарии, существовавшие на протяжении трех поколений, вписались в проблематику пациентки, имеющей пограничную личностную организацию.

Быть убитой или убить самой

И. было три с половиной года, когда ее родители развелись. После развода мать запретила дочери любое общение с отцом. Она ни разу не встречалась с ним, не принимала от него подарков, не общалась с его родителями.

«В ее описаниях образ отца носил анально-садистическую окраску, — пишет Маргарита Леонидовна Евсеева. — С одной стороны, он не обладал никакими фаллическими качествами (пациентка описывала его как алкоголика из низкой социальной среды, как бессильного, затюканного “маменькиного сынка”). С другой стороны присутствовала внедренная матерью идея садистической атаки или нападения со стороны отца. Идея разрушительного отцовского внедрения подтверждалась собственным фантазмом пациентки о первосцене, которая представляла сцену избиения матери отцом, и тоже имела анально-садистическую окраску. Она говорила, что питает к нему ненависть и ярость и верила, что и он ее ненавидит и опасен для нее: “Я его ненавидела, я хотела его убить, я чувствовала отвращение”».

В ходе работы с пациенткой и по мере проявления и реконструкции в анализе ее семейной истории стало очевидным существование в семье тесной доэдиповой межпоколенческой связи матерей и дочерей, запрещающей любой доступ к отцовским фигурам. Женщина воспринимала мать всемогущей, как идеал, который можно обожать, но которого никогда нельзя достигнуть. В их отношениях присутствовала инцестуозность. Например, дочь могла засыпать только лежа верхом на ней:

Во время работы с психотерапевтом пациентка говорила о том, что ей трудно сформулировать свои чувства на сессии. Она обсуждала желание «быть сверху на терапевте или внутри него», «наслаждаться чем-то материнским, как в утробе матери».

«В переносе произошла реконструкция удушающих отношений со мной как с подобным материнским объектом, где существовали только два полюса — быть убитой или убить самой», — говорит наш преподаватель.

Отношения И. с партнерами были похожи на ее поведение с матерью. Пациентка рассказывала, что интимные отношения для нее — грязные и противные, и больше походят не на удовольствие, а на дурацкие гимнастические упражнения. В нескольких поколениях по отцовской и материнской линии повторялись истории, где сильные женщины теряли или избавлялись от своих партнеров, и воспитывали своих детей одни. Пациентка включилась в этот сценарий, находя себе партнеров, которые подтверждали послание бабки, что от них, «как от заразы — нужно избавляться». Мужчина должен зачать ребенка и исчезнуть.

Семейный паттерн умолчания лишал пациентку возможности проработать свои чувства и свою историю. Вокруг нее не было никого, кто мог бы хоть как-то поддержать ее память о том, как было с отцом. На ее расспросы о нем И. отвечали ложными историями с целью «защитить» ее от травмирующей истории, от страданий и страхов, якобы связанных с отцом. В результате женщине пришлось «ампутировать» существенную часть себя вместе с воспоминаниями и чувствами. Она каждый раз оказывалась в тупике из-за невозможности вербализовать свои переживания, неумения рассказать о чем-то важном, что волновало ее, или запрета узнать то, что скрывалось в семейных шкафах в трех поколениях.

«По обеим линиям рода, отцовской и материнской, прослеживалась нить семейных тайн, которая касалась секретов рождения ее деда, многочисленных случаев убийств и детоубийств, инцестуозности, предательств и тяжелых болезней ее семейства, — рассказывает наш преподаватель. — Пациентка жаловалась, что, находясь в семье, она, сколько себя помнила, всегда испытывала сильную тревогу за свою жизнь».

Отсутствие в семье И. процесса триангуляции привело к формированию мифа происхождения их рода от идеализированного предка. Обесценивание и забвение имени Отца в нескольких поколениях не позволяли пациентке выработать дистанцию с матерью и выйти из симбиотического слияния. Произошла идентификация пациентки с архаической матерью, которая не принимает естественные процессы сепарации, что исключало для нее возможность развития внутрипсихического пространства — так же, как и у ее ребенка, рискуя обернуться в дальнейшем симбиотическим психозом.

«Эта семья, на мой взгляд, является яркой иллюстрацией линейной межпоколенческой структуры, которая, наследуя все патологические паттерны, предстает перед нами как неразрушимая монада во главе с матерью-прародительницей, — говорит Маргарита Леонидовна. — Можно видеть, как межпоколенческая неразделенность в истории семьи пациентки привела к жесткой ролевой фиксации отношений, включающей патологические стереотипы в отношениях, к наличию у членов семьи феномена идентификационной путаницы, к смешению ролей и тенденции к формированию фальшивого Я (Self)».

Открыть себя и свою историю заново

В процессе анализа пациентке удалось забеременеть и сохранить ребенка. Послеродовой период терапии вскрыл другие планы ее переживаний, но возможность говорить в аналитическом процессе о невыносимых, болезненных и амбивалентных чувствах позволила сделать терпимыми примитивные первичные эмоциональные переживания, которые она испытывала, когда сама была младенцем, и которые начала испытывать к собственному ребенку. Со временем И. научилась выносить, делать приемлемым для психики то, что ранее было неприемлемым и непереносимым из-за трудностей в ранних отношениях с матерью.

Наш преподаватель отмечает, что эти изменения стали заметны после того, как пациентка заново открыла свою историю и историю своей семьи — после того, как смогла переосмыслить образ отца и опереться на него. Это позволило И. начать перерабатывать архаическую связь с материнским объектом, что в свою очередь повлияло и на ее отношения уже со своим ребенком.

«Пациентка отметила важность реконструкции в анализе собственной истории, которая помогла ей выработать новый взгляд и ответить на вопрос: “Что со мной произошло?”. Установив связи между своим прошлым и настоящим, у нее появилась возможность спроецировать позитивное ощущение себя в будущем, — резюмирует Маргарита Леонидовна. — И. отметила появление большей “жизненной энергии”, что позволило ей начать реализовываться в работе. Удачи в профессиональной сфере запустили процесс восстановление доверия к себе, своему телу, своей способности сделать попытки реализоваться как более счастливой женщине».

_______________________________

Прочитать полностью статью Маргариты Леонидовны Евсеевой «Пограничные личностные расстройства в контексте межпоколенческой передачи семейного травматизма» вы можете по этой ссылке.

А если вы хотите глубже разобраться в теме трансгенерационной передачи травм в психоаналитическом контексте, приходите учиться на нашу программу! С траекторией поступления можно ознакомиться на сайте.