Кому выгоден миф, будто в Античности царила «культура изнасилования»?
Фридрих Вильгельм Ницше, «Злая мудрость»
1.1.0 от 07.04.2025
Благодарности: подписчики-басилеи: Mikhail Nikorich, ΛVΔ∇, Kazasker, Аркадий Гонорий, подписчики-эвпатриды: Fire Walks With Me, Anton Shamray
Сквозь века сексуального угнетения. «Культура изнасилования» (rape culture) — это ещё одно чудное понятие, которым одарила нас современная лево-либеральная мысль. Означает оно таким образом устроенное общество, которое относится к сексуальному насилию как к норме вещей, не страшному преступлению, но вполне допустимому поведению, склонно не замечать или оправдывать тех, кто к нему обращается, и т.д. и т.п.
Среди причин такого отношения называется особое воспитание, которое наделяет мужчин т.н. «токсичной маскулинностью»: агрессивностью, дерзостью, достигаторством — в общем, всем тем, что не принято в современном выхолощенном, одомашненном обществе.
Некто иссл. Т. Кюперс описывает эту самую «маскулинность» как «необходимость навязчиво соревноваться и превосходить окружающих»; после оной характеристики, в точности воспроизводящей античный raison d'être, модель поведения, которую эллины полагали центральной, их излюбленный ἀγών, не приходится удивляться, что именно классическую древность некоторые и полагают крайним, хрестоматийным проявлением, апофеозом и эталоном той самой «культуры изнасилования»: якобы именно тогда творились самые страшные непотрёбства и бесчинства по отношению к женщинам, остающиеся совершенно, целиком безнаказанными — чему удивляться не приходится, говорят нам, ведь это была законченно патриархальная культура.
Греческие мифы на первый взгляд вполне подтверждают эту точку зрения. Действительно, секс богов с женщинами там практикуется на самую широкую, кхм-гм, ногу, при этом сам прекрасный пол, кажется, совсем не спрашивают о согласии.
Что касается этого, то проф.-клас. С. Померой, автор нашумевшего труда (1975) о женщинах в Античности, полагает, что «нескончаемые случаи изнасилований (rape) в греческом мифе … [могут создавать] мрачную картину … явно воплощающую желания мужчин», однако отмечает, что в наши дни психология позволила уточнить это мнение, обратив внимание на то, сколь немало существует описаний эротических фантазий самих женщин «о том, чтобы их взял силой, подчинил страстный любовник» (Pomeroy 12). Померой права в том, что как-то так, подобно греческим мифам, и выглядят мечты об изнасиловании, когда они и правда встречаются — не в подворотне с рванью, но со своим кумиром, каким-нибудь актёром, а лучше — с богом Аполлоном: «Да, Эштон, возьми меня, чёрт побери, сделай это!»
Rape и raptio. Впрочем, предположения Померой хоть и любопытны, но излишни: ведь ни о каком насилии в разбираемых мифах не идёт и речи. Здесь мы в очередной сталкиваемся, пожалуй, с проблемой терминологии: англ. rape, происходящее от лат. raptio или raptus, имеет смысл сильно неоднозначный, и не означает именно сексуального насилия, но имеет отношение к похищению женщины с целью сделать её своей женой: так, если мы назовём эпизод ранней римской истории «Пленение сабинянок», то на английском это будет «The Rape of Sabinian Women».
Raptio в первую очередь означало то, что на Руси именовалось уводом, умыканием невесты — ритуальным актом прямо перед замужеством (к слову, сохраняющимся до сих пор кое-где на Юге); разумеется, этот обычай достоин и допустим только в случае согласия со стороны женщины, которое, увы, бывает далеко не всегда. Сабинянок их мнение спросили: как пишет Тит Ливий, «Ромул обращался к каждой в отдельности и объяснял … что они будут в законном браке, общим с мужьями будет у них имущество, гражданство и … дети» (Livy I.9.14).
Само же изнасилование римляне называли иначе, stuprum, а в романских языках оно обычно зовётся словами, восходящими к их же понятию violare, означающее нарушение границ дозволенного (к чему мы ещё вернёмся), — и только в английском выбрано такое своеобразное название, вызывающее столь много ненужной двусмысленности.
Ведь в греческих мифах много именного того rape, который raptio, но исчезающе мало собственно изнасилования. Для англоязычного мышления, однако, здесь нет никакой разницы, это и создаёт все проблемы с пониманием: это не «культура изнасилования», но «культура умыкания».
Изнасилованная Илиада. Не нужно ходить далеко, говорят некоторые, чтобы убедиться, что ваша распиаренная классическая культура была самой настоящей «культурой изнасилования». Достаточно взять Илиаду, где самой завязкой сюжета служит ссора Агамемнона с Ахиллом из-за дочери жреца, Брисеиды, к которой оба относятся как к вещи, предмету, за право владеть которым они борются, её же чувства совершенно не принимая в расчёт. В итоге Агамемнон с собой увозит другую девицу, Кассандру, точно также не спрашивая её мнения.
Что же, приглядимся к величайшему памятнику европейской культуры с этой позиции и мы; хотя, конечно, судить об обычаях и нравах древних, глядя на их мифы, можно только очень ограниченно — всё-таки от них остались также законы, правовые акты, судебные заседания, которые позволяют рассуждать намного конкретнее; впрочем, это всё уже порядком будет посложнее, и потому, разумеется, далеко за пределами компетенции тех, кто обычно рассуждает в парадигме таких понятий как «культура изнасилования».
Подписывайтесь на «Эллинистику» Вконтакте (и рассылку там), в Телеграм, и, конечно, на Бусти.
Мы запросто убедимся, что в Илиаде нетрудно отыскать доводы в пользу ровно противоположного мнения. К примеру, сама Троянская война началась как раз из-за того, что к женщинам греки относились не как к вещам, а совсем даже наоборот. Прекрасная Елена была похищена, и вся Греция поднялась, чтобы вернуть её домой. Можно предполагать, что царевич Парис не ожидал такой реакции, ведь, будучи варваром, он как раз так относился к прекрасному полу, как это пытаются приписать грекам, i.e. как к трофею, ничем не отличному от тех сокровищ, которые он похитил заодно с Еленой у её мужа.
Реакция греков, вероятно, явилась поразительной для троянцев. Геродот сообщает, что, например, персы отнеслись к этой истории именно так; по их мнению, «мудрым является тот, кто не заботится о похищенных женщинах … жители Азии вовсе не обращают внимания на похищение женщин, эллины же, напротив, ради женщины из Лакедемона собрали огромное войско, а затем переправились в Азию и сокрушили державу Приама» (Hdt. I.4).
Сейчас прочно установлено, что именно греки были теми, кто изобрёл моногамный брак, такой, где соединяются два равноправных партнёра; нападки на этот институт со стороны не способных его понять варваров многочисленны, постоянно те пытаются украсть женщин, которых полагают не более чем мебелью, и каждый раз для них удивительно, как бурно реагируют на это греки, как раз-таки считающих женщин полноценными людьми.
Насилие над Кассандрой. С другой стороны, в Илиаде есть и история полноценного насилия, которое свершил Аякс Малый над Кассандрой в последние мгновения Трои, вытащив её, по Вергилию, «из храма … из священных убежищ Минервы» (Verg. Aen. II.403-404). Греки, однако, не только не одобрили этого действа, но и собрались тут же, на месте последовать совету Одиссея, который предложил, согласно Павсанию, «побить его камнями за его дерзновенное покушение против Кассандры» (Paus. X.31.2).
Сына Оилея от гибели спасло только то, что он укрылся в том же храме, однако кары ему было не избежать, ибо, по Гомеру, теперь он «был ненавистен Афине» (Od. IV.502): у Вергилия ей-таки удалось «флот аргивян спалить, а самих потопить их в пучине всех за вину одного Оилеева сына Аякса» (Verg. Aen. I.40).
Кроме этого, за преступление Аякса на его родной город Локры был наложен суровый штраф, и ему пришлось, согласно Ликофрону, «из-за ... нечестивого брака» «тысячу лет платить дань» (Lycoph. Alex. 1141-73); Аполлодор сообщает, что локрийцы «должны умилостивить богиню Афину в Илионе, посылая туда двух дев» каждый год (Apollod. Epit. VI. 20-2).
Фронтир и магическая сила изнасилования. Впрочем, тут могут возразить, что гнев Афины был вызван всё-таки не самим актом насилия, а тем, что оно было совершено у неё в храме, и потому же обозлились греки, потерявшие теперь расположение богини. Однако дело тут в том, что храм являлся местом, которое всегда и везде относилось к домашней зоне, то есть обычной, «нормальной», такой, где не действовали законы военного времени и фронтира (Корецкая 54). Кроме того, Афина была главной покровительницей греков в той войне, а значит, её храм был даже роднее отчего дома.
В то же время изнасилование в зоне этого самого фронтира у греков не только не было наказуемым явлением, но и считалось обязательным действом, таким, уклонение от которого сурово каралось, причём той же Афиной. Там, «вдали от отеческих могил», от древнего эллина, пишет д.ф.н. М.Ф. Корецкая (2014), требовались «мародерство, сексуальное насилие, бессмысленное убийство младенцев, разного рода надругательства над трупами» (Ibid 53).
Психология древнего человека работала по принципу, именуемому «револьверным мышлением», который подразумевает, по словам д.ф.н. В.Ю. Михайлина (2005), «автоматическое „переключение“ базисных, зачастую взаимоисключающих моделей поведения при переходе из одной культурной зоны в другую» (Михайлин 302); «нельзя во владениях Афины вести себя так, как будто ты до сих пор сидишь в собственном доме» (Ibid 259), пишет он.
Горько мог пожалеть в таких местах тот, кто не слушался воли обитателей славного Олимпа; именно такое случилось с Аяксом Большим, сыном Теламона, который задумал не подвергнуть насилию, а взять в жёны захваченную им девицу — за подобные рациональные выходки в неприемлемом окружении Афина в конечном итоге, сообщает д.ф.н. В.Ю., «карает наглеца … превращает разумного и предусмотрительного Аякса в дикого зверя» (Ibid 237).
По Михайлину, «оскорбление, нанесенное „статусной“ женщине, карается не менее, а зачастую и более сурово, чем … [таковое] статусному мужчине. Однако женщина, попавшая на маргинальную, охотничье-воинскую территорию без сопровождения родственников-мужчин, есть именно женщина заблудшая, блудящая, гулящая и т.д., вне зависимости от тех обстоятельств, по которым она туда попала. Она лишается всех и всяческих территориально обусловленных магических берегов и становится законной добычей» (Ibid 344), именуется словом «блядь», этимологически восходящему к «блуждать».
Отсюда и своеобразное обращение с Брисеидой и Кассандрой — они пленницы войны, добыча, полученная в ходе набега; совсем иное отношение ждало женщин, живущих по соседству, их чтили и уважали.
К слову, это, собственно, та самая причина, почему приезжие, мигранты так часто совершают изнасилования на новом месте: для них это вовсе не место, где царят староотеческие законы, но дикая маргинальная зона, которую они покоряют. Чтобы они поняли своё место, необходим сложный и продуманный институт ассимиляции, подобный античному рабству… в наши дни таковой целиком и полностью отсутствует, отсюда и бесчинства прямо посреди полиса, и нет способов их пресечь — древним же это удавалось шутя.
В точности по принципу того самого «револьверного мышления» на новом месте эллин преображался, становился как будто бы иной личностью, живущей совсем по другим законам. Как пишет Корецкая, «нарушение на вражеской территории всех табу, старательно соблюдающихся дома, является одним из способов приращения магической эффективности», такие действия там «имеют знаковый, ритуальный смысл … проходят по части сакрального» (Корецкая 53); при возвращении домой «воины проходят обряд очищения, переходят из-под опеки маргинальных божеств под опеку родных пенатов и ничтоже сумняшеся радуют домашних принесенными трофеями, почитают старцев, умиляются младенцам и девам» (Ibid 54).
Нетрудно заметить, что по этой логике сексуальное насилие на войне ровно потому столь обязательно и богоугодно, поскольку в домашней, «нормальной» зоне оно является в самой крайней степени запретным и недопустимым; не зря упоминалось слово «табу». Так мы убеждаемся, что в обычной, повседневной жизни изнасилование у греков было под совершеннейшим запретом.
Миф и традиция обоюдного согласия. Как пишет проф.-клас. М. Лефковиц (1993: 17), она «старается оспорить расхожее убеждение, будто греческая мифология всячески одобряет практику изнасилования и поощряет жестокое обращение с женщинами», доказав, что речь идёт «скорее о похищении или соблазнении, нежели об изнасиловании».
Даже боги не смели к нему прибегнуть, они добивались взаимности уговорами, а «насилие не является характеристикой, применимой к взаимоотношениям смертных женщин и богов», утверждает Лефковиц (Ibid 21). Так, на ухаживания Посейдона девица Кенида приняла в обмен на подарок, выпросив превращение в могучего и несокрушимого героя Кенея, не знающего кайросов — возможностей-отверстий, в которые может войти смерть.
Также и Кассандра в обмен на любовь требует у Аполлона дар предсказания, которым он её с удовольствием одаривает; однако она же у Эсхила признаётся, что «бога обманула», то есть отказалась возлечь с ним после получения желаемого — и даже тогда Аполлон не позволяет себе лишнего, лишь портит подарок; «бог отомстил: никто моим не верил снам», говорит она (Aesch. Ag. 1206-12).
По Лефковиц, «несмотря на все те неоспоримо бесконечные силы, которыми обладают боги, они, тем не менее, спрашивают у женщин согласия и уважают право на отказ … хотят убедить, уговорить смертных»; предпочитают скорее «склонить их к свободному выбору, нежели заставить силой … Возможность выбора и осознание ответственности за него — ярко выраженные (и часто не осознаваемые) качества греческой религии, которые нигде не проявляются так ярко, как в историях соблазнения женщин богами» (Lefkowitz 34-5). Тут заодно выясняется, что расхожее мнение, будто никакого выбора в мифах греков нет, и только христианство первым начало давать оный, является чепухой.
Подлинная история Медузы. В общем, мы убеждаемся, что всех дошедших до нас историях женщин спрашивали согласия на связь с богами, если же нет, то такой поворот событий осуждался. Впрочем, так ли это? А как же Медуза Горгона, которой незаконно овладел Посейдон, а она ещё за это и пострадала, будучи обращена в чудовище?
Что же, о том, что «её изнасиловал в храме Минервы царь зыбей» (Ov. Met. IV.798) сообщает только римлянин Овидий в I в. н.э., это им лично придуманная версия, эллины ничего такого не пишут. Вероятно, он недолюбливал богов и хотел их выставить в самом худшем свете, приписав им самую чудовищную несправедливость, а может, не было и этого: глагол, который переведён выше как «изнасиловал», есть vitiasse, что может означать как «надругаться», так и «обесчестить», а то и «соблазнить» — i.e. речь вполне вероятно идёт о добровольной связи — в таком случае гнев Афины понятен, в то же время направленный против жертвы он сомнителен, ведь на ту же Кассандру, над которой точно так же надругались в её храме, Афина вовсе не обозлилась, и наказала лишь обидчика.
Так или иначе, в греческой мифологии Горгона никакой проклятой богами прекрасной девицей не была, но являлась уродливым «хтоническим» порождением с самого начала, с сёстрами была отпрыском Форкия и Кето, детей титанов Понта-Моря и Геи-Земли; у Гесиода она также ложится с Посейдоном, но ничего не заставляет предполагать, что это не было добровольно (Hes. Met. 277).
Современный феминизм, однако, предсказуемо не шибко подкован на тему культуры «мёртвых белых мужчин» и не очень потому в курсе об иных, более древних, и, следовательно, лучших версиях, знает только фанфик Овидия, и именно игра в этот испорченный телефон заставила его вообразить Медузу символом всех угнетённых — неприязнь не мешает ему, по новоевропейскому обыкновению, которое подмечал ещё Галковский, доить древность на предмет идей для вдохновения. Он даже соорудил некую статую этой младшей Горгоны, которая держит отрубленную голову Персея: апофеоз безвкусицы и глупости, ведь он последний был виноват в её проблемах, если уж кого и наказывать, то Посейдона… впрочем, это правильно, что у либеральных борцов с сюжетами не поднялась рука на античного бога, и они горазды бороться лишь со слабым христианским
Преступление и наказание. Есть мнение, что греки весьма попустительски относились к изнасилованию, налагая за это преступление только лишь штраф. Однако из мифа, повествующего об основании Ареопага, следует иное: похоже, что изнасилование было дозволено карать смертью прямо на месте (Lefkowitz 1993, 20). Согласно переданной Аполлодором истории, «от [дочери Кекропа] Агравлы и Ареса родилась Алкиппа. Над ней пытался совершить насилие Галирротий, сын Посейдона … но был убит Аресом, застигнутый на месте преступления. Посейдон по этому поводу обвинил Ареса в убийстве; суд происходил на холме Арecа … Арес был оправдан» (Apoll. III.14.2).
Вот и Павсаний пишет, что Аристомен, когда его спутники напились пьяными и попытались надругаться над захваченными девицами, «совершить то, что считается у эллинов недозволенным … [самых буйных] он принужден был убить» (Paus. IV.16.10). Геродот, перечисляя возможные преступления тирана, в конце концов «переходит к самому плохому»: «он нарушает отеческие обычаи и законы, насилует женщин, казнит людей без суда» (Hdt. III.80).
Мы вновь убеждаемся, что мнение некоторых, будто в те времена «изнасилование было вместо „здравствуйте“» оказывается попросту неверным, и ни о какой «культуре изнасилования» также не может идти и речи.
Впрочем, как я уже упоминал, смотреть на мифы, чтобы понять, как древние относились к понятию изнасилования, хорошо, но намного лучше и продуктивнее изучить их юридические практики насчёт соответствующего явления, где на первый взгляд всё очень плохо.
Согласно законам Солона, переданным Плутархом, «тот, кто похитит свободную женщину и изнасилует ее, карается штрафом в сто драхм» (Plut. Sol. 23). То же мы видим и в речи Лисия, упоминающей закон, который «повелевает, чтобы тот, кто опозорит свободного или раба … женщину», «употребив насилие, повинен был возместить убыток в двойном размере»; он «лица, употребляющие насилие … присудил лишь к возмещению», в то же время прелюбодеев тот же закон «приговорил к смертной казни», точнее, к убийству на месте (Lys. I.32-3). Что же, адюльтер карался суровее изнасилования? Это разве справедливо?
Изнасилование и хюбрис. Проф.-клас. К. Кори (1995) сообщает, что сам акт этого злодеяния греками именовался ῠβρίζειv (Carey 410); итак, мы видим, что у них изнасилование проходило по категории хюбриса, то есть для древних самого страшного преступления из возможных. Корецкая пишет, что в случае хюбриса «речь идет о нарушении табу, то есть запретов, имеющих сакральный характер» (Корецкая 42). Если конкретнее, то хюбрис — это незаконная трансгрессия, пересечение недозволенной границы, проникновение в запретную область, то, что англосаксы называют trespassing; как мы видим, звучит как описание изнасилования из палаты мер и весов занебесной области вечных идей Платона.
Изнасилование по-гречески именовалось попросту ὕβρις, более того, пишет проф.-клас. Д. Коэн (1991), именно в таком значении это понятие и его производные употребляются чаще всего, «много чаще, нежели для описания любых иных противоправных действий»; в целых 18% случаев известных употреблений слова ὕβρις, это 83 упоминания, у него такой смысл (Cohen 173).
Концептуальная связь хюбриса и изнасилования чётко прослеживается. Аристотель в Н.Э. полагает, что хюбриса не бывает без удовольствия, пишет, что «никто не ведет себя нагло (ὑβρίζει), при этом страдая … наглец (ὑβρίζων) … действует с удовольствием» (Arist. N.E. 1149b23); он же в «Риторике» сообщает: «ὕβρις значит делать и говорить … с целью получить самому от этого удовольствие … оскорбляя других … от этого еще более возвышаясь» (Arist. Rhet. 1378b20ff.).
Итак, хюбрис — это надругательство над другим с целью личного удовлетворения, i.e. изнасилование per se. По этой причине Медуза попросту не могла быть наказана Афиной: жертва по определению не желала случившегося, а значит, не было и хюбриса.
В Афинах это преступление рассматривалось в рамках уголовного судопроизводства, γραφή ὕβρεως, в котором наказание назначалось в зависимости от обстоятельств, τιμητὸς ἀγών: оно определялось в ходе состязания, агона, назначалось судом, и это легко, пишет Кори, могла быть смертная казнь (Carey 410).
Для греков это было необычно, к этому наказанию они старались прибегать сколь можно реже, однако для подобного злодеяния, как им казалось, можно сделать и исключение. Впрочем, альтернативой, по желанию потерпевшей стороны, был гражданский иск, αἰκίας δίκη, в случае чего действительно выплачивался лишь штраф — если жертве так больше хотелось, это было её право.
Тем не менее, смерть за изнасилование не была редкостью, причём греки, отмечает Кори, наказывали и за надругательство над мужчиной, тогда как законы его собственной страны, Англии, «до недавнего времени» — а именно 1994 г. — не признавали такового (Carey 408). Итак, по свидетельству Динарха, греки «казнили мельника Менона за то, что он держал на мельнице свободного юношу из Пеллены», также и «Фемистия из дема Афидны … наказали смертью за то, что он во время Элевсинских мистерий обесчестил кифаристку с Родоса» (Din. I.23); наконец, Платон в «Законах» вводит закон, согласно котором «если кто-то пытается изнасиловать свободнорожденную женщину или отрока, того может невозбранно убить лицо, подвергнувшееся ὑβρίζεν, а также [его] отец, братья или сыновья» (Plat. Leg. 874c).
Итак, разница между наказанием за прелюбодеяние и изнасилование здесь заключалась в том, что любовника жены можно было убить на месте без суда и следствия, а насильник мог быть убит только по решению суда (Carey 413); впрочем, как раз с прелюбодея-то в классическую эпоху и предполагалось требовать штраф (Ibid 413), просто при этом не был отменён очень древний, ещё драконовский закон, позволяющий его убийство при поимке с поличным — непосредственно в ситуации, как пишет Лукиан, проникновения, соединенных гениталий (Luс. Eun. 10); именно этот закон позволяет оправдаться Евфилету у Лисия, убившему любовника жены (Lys. I) — однако ему пришлось для этого попотеть, ибо закон этот, видимо, тогда давно уже не применялся, однако не был и упразднён, а значит, сохранял силу.
Dura lex, sed lex. Проф.-клас. Дж. Гарднер (1991) сообщает, римляне относили это же преступление к iniuria, неуместным действиям, чему-то вроде хюбриса (Gardner 117). В современных романских языках, как уже упоминалось, изнасилование именуется словами, производными от violare, со всё тем же смыслом незаконного пересечения границы, — i.e. снова хюбрис.
Закон, который его регулировал, именовался Lex Julia de vi publica и определял изнасилование, согласно Дигестам, как надругательство над «свободной или замужней» (Digest 48.6.3.4), «мальчиком, женщиной или кем угодно» (48.6.5.2).
Женщины sui iuris, i.e. находившиеся «в своём праве» (греч. αὐτόνομος), могли выдвигать обвинения в насилии против себя или ближайших родственниковs (Dig. 48.2.1), выступая в роли истца; также о преступлении могли заявить отцы и мужья жертвы — или, скажем, отец её жениха, а также просто люди со стороны, свидетели; у изнасилования не было срока давности, в отличие от прелюбодеяния (Dig. 48.5.30.5-7; 9; 48.6.5.2).
Наказанием за изнасилование было ultimo supplicio, смертная казнь — которое, как и у эллинов, у них было большой редкостью, и это многое говорит об их отношении; у большинства же народов, которые наказывают смертью за что угодно, казнь не показательна. Император Адриан даже попустительствовал самосуду, таким линчевателям, которые калечили или убивали насильников, из-за которых пострадала их семья, хлопотал, чтобы с таких людей снимали обвинения в убийстве (Gardner 118-9).
(Впрочем, возможно, что мудрость подвела древних в этом начинании; всё-таки для жертвы куда безопаснее, если кара за изнасилование и оное же с убийством различается, иначе у негодяя велик соблазн убить жертву, ибо разницы для него нет, зато труп молчалив. С другой стороны, всегда есть особо жестокие способы казни, способные провести нужное разграничение, например, знаменитое изобретение пунов.)
Обвиняя жертву. Во многих культурах жертва изнасилования обвинялась наравне с преступником: женщина, которая имела сексуальную связь вне брака, согласно этой логике, нечиста вне зависимости от обстоятельств, и уже оттого виновата. В азиатских обществах, обитающих в вечном Средневековье, от «порченного товара» зачастую ожидалось, что он покончит с собой, чтобы не тяготить семью. В кодексе Хаммураппи насилие над женщиной осуждается только как порча имущества её отца.
Да и в наши дни стало несильно лучше, и опросы народонаселения неизменно показывают его веру в т.н. «гипотезу справедливого мира»: ок. 44% его полагает, что жертва так или иначе виновна в том, что с ней произошло; древние же, в отличие от современника, прекрасно осознавали, какова природа человека, осознавали наличие у него склонности к преступлениям, и выстраивали своё общество соответственно — отсюда и его легендарная эффективность.
Именно поэтому «у нас нет причин полагать, что афинянин бы согласился с этой точкой зрения», как отмечает Кори: ничего такого, что сейчас называют victimblaming'ом, греки не знали, и с супругой, с которой случилось несчастье, отнюдь не разводились, «нет у нас и свидетельств в пользу того, что жертву ждало какое-либо наказание» (Carey 414). Вот и римские Дигесты того же мнения: «закон … не обвиняет тех, кто подвергся stuprum насильно … их репутация остаётся незапятнанной и ничто не мешает их замужеству» (Digest 9.9.20).
Итак, хотя Античность была глубоко патриархальным, староотеческим обществом, даже римляне, у которых все члены familia считались личной собственность её главы, не полагали, что насилие — это что-то вроде порчи товара, который теперь подлежит выбраковке и соответствующему отношению.
Всё изменилось в более поздние времена, с наступлением христианизации. Император Константин полагал, что жертва ничуть не менее преступна, чем насильник, и считал, что если она уступала ему, то её следует сжигать заживо вместе с ним — но даже если нет, всё равно назначалось наказание (Gardner 121).
Августин Аврелий в сочинении «О граде Божьем» доказывал, что в изнасиловании нет ничего страшного, ведь неприятности происходят с бренным телом, душа же при этом остаётся незапятнанной; он полагал, что pudicitia, i.e. чистота, целомудрие, относится исключительно к душевным характеристикам.
Он, ergo, никак не может взять в толк, отчего прекрасная Лукреция покончила с собой после надругательства, ведь ничего такого, по его логике, не случилось (Aug. De civ. D. I.18-9). Мало кто в наши дни согласится с этими глупостями, ведь мы, как и римляне, полагаем, что нарушение границ тела гражданина — хюбрис, тяжкое преступление, за которое не следует давать спуску.
Фома Аквинский и вовсе дошёл до того, что полагал мастурбацию более страшным преступлением, чем изнасилование — ведь первое не приводит к зачатию, в отличие от последнего, которое, значит, более богоугодно. «Наитягчайшим» называет он «противоестественный порок» (de peccato contra naturam), который «может происходить … путём исторжения семени без соития ради полового удовольствия»; далее он упоминает более допустимые действия, и в их числе — «насилие над девой … и насилие жены» (Thom. ST 154). Это азиатское отношение как к инкубатору, который в случае мастурбации уклонилась от прямых обязанностей, а при изнасиловании всё-таки хоть так, но выполнил своё «предназначение».
Типичным «наказанием» для насильника в Азии и средневековой Европе зачастую служила необходимость взять жертву замуж, это т.н. marry-your-rapist-law — апофеоз варварства, которого очень много в той же Библии. Воистину не зря наступившие тогда времена назвали Тёмными веками, понадобился далеко не одно столетие, чтобы мы начали возвращение к античной норме, преодолев средневековое скотства. Так, соответствующий закон был отменен во Франции только в 1994 г., а в РФ отчасти действует и поныне.
Так что и сейчас стремиться есть к чему, нам всё ещё далеко до уровня древних в этом вопросе, для полноценной победы над азиатщиной предстоит много кропотливой работы над собой.
Список источников
Staples, A. «From Good Goddess to Vestal Virgins: Sex and Category in Roman Religion», Routledge, London, 1998
Gardner, J.F. «Women in Roman Law and Society», Indiana University Press, 1991
Carey, C. «Rape and Adultery in Athenian Law», The Classical Quarterly. 45 (2) (1995)
Cohen, D. «Sexuality, Violence, and the Athenian Law of „Hubris“», Greece & Rome (Second Series), 38(2), 1991, pp. 171-188
Lefkowitz, M. «Seduction and Rape in Greek Myth» // ed. Laiou, A. «Consent and Coercion to Sex and Marriage in Ancient and Medieval Societies», Dumbarton Oaks, Washington, D.C., 1993
Pomeroy, S. «Goddesses, whores, wives, and slaves», NY, Choken Books, 1975
Корецкая, М. «Смерть в терминах престижной траты: взаимная конвертация хюбриса и харизмы», Вестник Самарской гуманитарной академии, Серия «Философия. Филология», 2014, №2(16)
Михайлин В. И. «Тропа звериных слов. Пространственно-ориентированные культурные коды в индоевропейской традиции», Новое литературное обозрение, М., 2005