«Чудо». Рождественские и новогодние рассказы. Часть вторая
На колядки поиграем в прятки
Автор: Милена Миллинткевич
Январь укутывал поля, леса и станицу белым пушистым одеялом. Как раз к Рождеству. Хорошо, что каникулы. Можно хоть полдня греться на кухне у тёплой печки и слушать сказки.
За окном медленно кружились снежинки. Ангелина сидела за накрытым к завтраку столом и с аппетитом поедала оладушки, запивая ароматным чаем.
— Бабуля, расскажи про колядки, – разворачивая конфету, попросила она.
— Колядки? – бабушка присела рядом с Ангелиной. – Это, внученька, очень давняя и интересная Рождественская традиция. В Сочельник, молодежь надевала лучшую одежду или рядилась под скоморохов да шутов, и ходила по домам, распевая песни-здравицы с добрыми пожеланиями. За это хозяева одаривали их вкусными гостинцами.
— И ты ходила?
— И я! И дедуля твой! И наши родители, и бабушки-дедушки…
Ангелина заёрзала на стуле и потянулась за второй конфетой:
— Расскажи, а! Пожалуйста!
— Ну, слушай…
Бабушка улыбнулась и заговорила так, словно читала сказку:
— Очень-очень давно, так давно, что и не вспомнить, когда это произошло, в одной деревне жила де́вица. Звали её Ладушка. Хороша собой, да скромна без меры. Вот как-то в Сочельник пришли к ней подружки, да стали звать колядовать. Матушка ей и говорит…
— Иди, девонька! Негоже в такую ночь дома время коротать. Праздник всё же! А то всю жизнь в девках просидишь.
А Ладушка, знай себе, отнекивается. Холодно мол, да и пироги печь надо.
Уговаривали - уговаривали Ладушку подружки да матушка, насилу уговорили. Надела она сапожки новые, шубку тёплую, повязала платок расписной и пошла.
Коляда-колядушки,
Матушки да батюшки,
Чада, деды, бабы,
Празднику все рады!
Ходят значит они с подружками по дворам. Колядки поют. Соседи на радостях щедро их одаривают сластями, яблоками мочёными, колбасами да пирогами. А по этой же улице, по другой её стороне, навстречу парни идут. В калитки да оконца стучатся.
Коляда-коляда,
Будьте счастливы всегда,
Мира вашей хате,
Божьей благодати!
И они здравицы распевают, и их соседи со своего стола щедруют соленьями, мясом да рыбой, салом да жаренной птицей.
Встретились они аккурат посреди улицы у большого дома, и давай хвастаться друг перед другом, кто больше наколядовал. Только Ладушка стоит в сторонке – стесняется. Да на окна больших хором с резным крыльцом поглядывает. Все дома с огнями, во всех радость да веселье, а в этом темно. Лишь в светлице скупой огонек теплится.
Завидели подружки куда Ладушка смотрит, и давай наперебой стращать:
— Ой, не гляди туда!
— Кабы худа не вышло.
— А что так? – разглядывая резные ставенки, спросила Ладушка.
Подружки притихли. Тогда один из парней, которого друзья Степаном называли, стал рассказывать:
— В хоромах этих вдовец живёт. Угрюмом в народе кличут.
— За что ж его так, горемычного? – вздохнула Ладушка и, отвернувшись от окошек посмотрела на Степана. – Али имени христианского у него нет?
А Степан подмигнул одной из подружек Ладушки и дальше сказывает:
— Есть! Как не быть! Да только мало кто помнит имя его. А Угрюмом кличут за то, что хоть и молод годами, да только нелюдимый, не приветливый, не разговорчивый. Уж который год всех сторонился.
Припомнила Ладушка, однажды на рынке слышала, как кумушки про сыча какого-то сказывали. Про то, что смотрит тяжело, говорит мало, да в церковь по праздникам ходит, лишь когда после службы все разойдутся. Подолгу стоит перед иконами. И молчит… О чём просит? Никому не ведомо.
«Так вот о ком бабки деревенские шептались, – подумала она».
— Сказывают ещё, что от горя он таким стал, – продолжал Степан. – Как жену схоронил, так и отстранился от мира. Но свою работу печника хорошо знает. Руки у него справные. Всё умеет. За что не возьмётся, всякая работа у него ладится.
— Да-да! – подхватил Гришка, сын плотника. – К нему даже из соседних деревень приезжают кланяться, чтобы печь добротную сложил. Угрюм никому не отказывает. Работы не чурается.
— А давайте к печнику постучимся? – предложила подруга Натка. – Доброе слово в праздник каждому приятно!
— Да ты что! – испугалась Нюра. – А если он нас прогонит или заобижает?
— Не заобижает! – подбоченясь, подмигнул Гришка. – Мы с вами пойдём.
Сказал, и первый направился к Угрюмовым хоромам. Парни и де́вицы переглянулись и пошли следом. Тронул Гришка калитку, а та не заперта. И пса, огромного, лохматого, что по обыкновению прежде крутился у ворот, теперь же видно не было. Может, его хозяин запер? Или сам от мороза забился в хлев, где теплее?
Опасливо вошли парни и де́вицы во двор, сложили накалядованное добро у ворот. Стоят, у дверей толпятся, перешептываются, а войти в хоромы боятся. Самого смелого подталкивают.
Потянул Гришка за массивную кованую ручку, тяжёлая дверь и отворилась. Запели парни здравицу. Де́вицы тоненькими голосками тут же подхватили
Коляда-колядки,
Наступили Святки,
Здравия желаем,
Бога прославляем!
Никто не отзывается. Тихо. Даже мыши и те под полами не шуршат. Вошли гости незва́ные в сени и принялись снова петь:
Коляда-колядки,
Урожай вам в кадки,
Хлеба сдобного в печи,
Все что есть, на стол мечи!
И снова к ним никто не вышел. Де́вицы уже на дверь поглядывают, уходить собираются. Парни плотницкого сына в спину подталкивают, да подбадривают.
Приоткрыл Гришка дверь в светлицу, а там!.. Посреди просторной комнаты печь огромная, жаром пышет, дровишками потрескивает, ароматами нос дразнит. Уютно кругом, чисто, стол накрыт. А на столе и соленья, и пироги, и колбасы, и гусь жареный.
Снова запели гости:
Коляда-колядушки,
Пироги, оладушки,
Калачи, варенье,
Нам на угощенье!
Громко поют. Раз! Другой! Нет… Никто не отзывается.
— Ну, раз хозяин не потчует, сами угостимся!
Осмелев, Гришка скинул полушубок, шапку и уселся на лавку. Взял пирожок, отломил кусок колбасы, налил меду в чарку.
— Чего столпами стоите? – кивнул он на разносолы. – Угощайтесь. Или думаете, хозяин для себя одного стол богатый накрыл?
Осмелели тут гости незваные. Парни на лавку повалились. Де́вицы от жары взопрели, шубейки распахнули, платки распустили, с ноги на ногу у стола переминаются, не решаясь присесть. Но ручки белые к пирожкам и сладостям потянули.
Степан яблочко мочёное взял, Нюре протянул. Она смутилась, но угощение приняла. Ещё ниже голову склонила, да и кусь яблочко за румяный бок.
Парни загомонили, зашумели. Де́вицы оживились. Быть в скорости свадьбе шумной! Издревле так повелось, что только на Святки парень без родительского дозволения согласия де́вицы испросить может. Коли возьмёт она из рук его яблочко, да надкусит, стало быть люб он ей. Можно сватов засылать.
Радуются парни, веселятся де́вицы, предвкушая гулянье. И тут заскрипела лестница. Тяжело так. Протяжно. Идет кто-то.
— Не иначе хозяин, – прошептала Натка. – Прогонит он нас! Ей-ей прогонит! Бежим!
С визгом и криком бросились гости незваные из светлицы. Парни на ходу полушубки да шапки надевали, де́вицы платки завязывали. Выскочили во двор, схватили мешки и наутёк. Только позёмка да снег клочьями за ногами как за санями в разные стороны разлетается.
До самой площади рыночной бежали. И только там спохватились. Не всем спастись из дома печника удалось. Парни все как на подбор тут, и подружки, кто побойчее. Только Ладушки нет.
— Ой, что делать–то! – заголосила Нюра. – Это ж я, окаянная, уговорила Ладушку с нами пойти. Что же я теперь матушке да батюшке её сказывать буду?
— Ну-ну, не реви! – Степан осмелел, достал из мешка леденец и протянул. – Не горюй! Не кручинься. Сейчас пойдём и отобьём подругу вашу.
Нюра взяла леденец, зарделась, засмущалась и притихла.
— Да! – подбоченился Гришка. – Отобьём. А обижать станет – всю деревню поднимем, не убоимся.
Пошли парни и де́вицы к хоромам. Ходили вокруг, ходили, а внутрь зайти страшно. Куда вся удаль молодецкая подевалась. Так до первых петухов никто и не решился ни в оконце, ни в дверь постучать.
— Надо деревню поднимать, – встревоженно сказал Степан, когда небо посерело. – Негоже мужику вдовому, девку не мужнюю в неволе держать. Не пристало.
— Ох, стыд-то какой! – заголосила Нюра. – Поди узнают, что по моей вине Ладушка в беде оказалась. И её и меня затюкают.
— Обойдется! – уверенно заявил Гришка, глядя через щель в калитке, как из тихо открывшейся двери дома выскользнула хрупкая фигура. – Идет она!
— Ладушка! Ладушка! Угрюм тебя незабижал? – наперебой стали расспрашивать подруги.
— А то мы сейчас… – начал, было, Гришка, но под грозным взглядом Степана умолк.
— Нет, незабежал, – скромно потупив взор, и зардевшись, словно маков цвет, ответила Ладушка. – И не Угрюм он вовсе. Его Егором матушка да батюшка нарекли.
— А что же вы полночи делали? – не унималась Нюра.
— В прятки играли. Хоромы-то большие. Я пряталась, а он меня искал.
Солнце ещё не добралось до крыши неба, но уже успело раскрасить россыпями самоцветов снежные сугробы, когда в дом Ладушки пришли сваты. Угрюм взял за себя скромную де́вицу. Свадьбу сыграли шумную, богатую! Цельную неделю гуляли! А как веселье кончилось, жили они долго и счастливо…
— Знаю - знаю, бабуля! И по сей день живут, ага! – перебила Ангелина.
Бабушка улыбнулась и встала из-за стола. Внучка, задумчиво подперев щеку рукой, мешала остывший чай и глядела, как разбегались по тёмной поверхности круги.
— О чем задумалась? – спросила бабушка Ангелину.
— Да где бы себе такого парня хорошего найти как печник?
Бабушка усмехнулась, поставила на стол ещё одну чашку, тарелку с горячими оладьями и достала варенье:
— Придет время – сыщется.
— Хорошо бы!
Ангелина отодвинула недопитый чай и встала из-за стола. Обняла бабушку, чмокнула в щёку и вышла из кухни, бросив напоследок:
— Спасибо за завтрак!
Бабушка убрала со стола грязную посуду и поставила на плиту чайник.
— И не надоело тебе секреты семейные девчонкам раскрывать? – услышала за спиной тихий голос деда. – Сперва дочкам рассказывала, теперь за внучек взялась.
— Что ты, старый, понимаешь? – с улыбкой повернувшись к мужу, усмехнулась рассказчица. – Бабушка моя всю жизнь в любви прожила за дедом-печником. Хоть и не верил никто, что сладится у них. Непростые времена были, а всё же она за ним как за добротно сложенной печкой была. Ни в чем горя не знала. Мама с папой в лихое время жили, но радость познали. Мы с тобой тоже тягот немало хлебнули, но счастьем обделены не были. Хочу, чтобы и дети с внуками в любви и согласии жили.
Дед взял со шкафа газету и уселся за стол:
— Думаешь, твои сказки им помогут счастье обрести?
— Дай Бог, чтобы помогли! Я лишь хочу, чтобы они поняли: важнее достатка материального – душа человека, с которым по жизни пойдешь. Коли родственную душу отыскал, это и есть богатство.
— Ну, коли так, наливай и мне чаю ароматного. Хлебну с вареньем и оладушками твоими вкуснейшими! А ты… – дед выдвинул стул и постучал по нему ладонью, – присядь, посиди со мной, отдохни. Сокровище моё – Лидушка!
Желтый ангел*
Автор: Анна Жук
В небольшом ресторанчике «Пекин-Сити» шумно встречали Рождество. В уютном зале на десять столиков прекрасно одетые дамы, впрочем, дамы остались в прошлом веке, а за столиками сидели женщины неопределенного возраста. Молодые казались уже пожившими, а действительно пожившие неприлично молодились. Мужская половина вынужденно подыгрывала своим королевам. Новогодняя елка переименовалась в Рождественскую и переливалась разноцветными огнями, заменяя светомузыку. Чтобы обозначить наступающий праздник, на елочку повесили пару желтых ангелов и радужную звезду, изображающую Вифлеемскую. Веселые огни бегали по гирляндам, развешенным по стенам и потолку. Музыка ни на минуту не прекращалась, сменяя волнующий медляк на ритмичную и наоборот. Под потолком уже клубился табачный дым. Праздничный гул периодически перекрывал музыку, а захмелевшая публика вдохновенно танцевала. Только один столик на середине зала оставался свободным.
На ближайшем к елочке столике жизнерадостный франт с артистической шевелюрой торжественно встал и поднял бокал:
– Друзья мои, как я рад, что все мы здесь сегодня собрались. Это великое счастье иметь таких друзей, как вы, поэтому хочу поднять этот бокал и выпить за нашу встречу в этот светлый и радостный праздник. Еще раз с праздником!
– Ура! – подскочил уже изрядно выпивший мужчина и с умилением произнес. – С вами так душевно.
Франт выпил шампанского и поглядел на соседний столик, потом нагнулся к своей соседке в черной переливающемся платье и кинул:
– Там красоточка скучает одна, пойду ее приглашу.
– Ну, рискни, пока ее хахаль не пришел, – фыркнула та.
Пробило полночь. Два официанта, вспотевшие от беготни, присели на стулья возле кухни.
– Интересно, когда это сегодня закончится, – спросил один из них Женя, совсем молоденький. Усы осторожно только-только стали пробиваться над верхней губой. Он выглядел очень усталым и постоянно поглядывал на часы.
– Как всегда, – ухмыльнулся второй, Костик, – До утра. Большие праздники отмечают у нас с размахом и с выдумкой.
Костик обожал тусоваться среди веселой раскрепощенной публики. Любил шутить с людьми, подстраиваться под них, ловко склонять на чаевые. Женя здесь был новичком и никак не мог привыкнуть к этой шумной и праздной атмосфере.
Выглянул шеф-повар Эдуард Ваганович, он же хозяин заведения.
– Устали, ребятки? Да, сегодня весьма активная публика. Но нам это на руку. Зайдите, перекусите по быстренькому. Почти все места заняты. Вот только Пал Палыча с супругой почему-то нет. Странно.
Он с гордостью осмотрел зал.
– А это кто еще такой? Когда он появился?
Официанты оглянулись. За свободным столиком сидел человек. Странный человек. Во всем белом: костюм, рубашка, туфли. Волосы очень светлые отливали, казалось, золотом.
Эдуард Ваганович взял меню и с любопытством подошел к новому посетителю.
– Доброго вам здравия, уважаемый. Что вам угодно заказать?
Молодой человек взглянул на него голубыми сияющими глазами:
– Мне ничего не надо. Я посижу здесь немного.
– Ну, хотя бы кофе. С легким ароматом коньячка. Авторского исполнения! К нему пирожные в пяти вариантах. Эксклюзив! Нигде такое не попробуете.
Молодой человек слабо улыбнулся и хотел что-то сказать, но Эдуард Ваганович не давал времени на возражение
– Вы сидите за столиком, который забронировал очень серьезный человек с супругой. Будет неудобно, если вы зря займете это место, так ничего не попробовав. Я вот положу вам меню, а вы позовете официанта, как только что-нибудь выберете.
Странный посетитель слегка поднял руку с необыкновенно длинными и прозрачными пальцами в знак того, что хочет сказать:
– Мне совсем ничего не надо. Я – Ангел.
Эдуард Ваганович не расслышал последнюю фразу. Он почему-то сразу задергал своей плотной и крепкой шеей и, уходя, громко, чтобы всем было слышно эабурчал:
– Сидят тут место занимают. А я, может быть, жду на этот столик гостей порядочных. В кафе ходят не штаны протирать, а отдыхать культурно, общаться, есть, в конце концов!
Но последнюю фразу услышала женщина, возвращающая с танцевального пятачка. Она остановилась, поправила на груди кулон в виде переливающейся звезды и присела напротив Ангела.
– Какое интересное имя. И оно вам так идет.
– Это не имя.
– Еще интересней, – воскликнула женщина. – Вы, наверное, пришли здесь искать любовь. – И глаза ее лукаво заблестели. – Ничего не говори, – остановила она молодого человека. – На тебя смотреть одно удовольствие. Ты способен возбудить любовь страстную до безумия.
Она пересела к Ангелу на стул поближе. Но тот только грустно улыбнулся и произнес:
– Бедное дитя. Ты совсем не знаешь, что такое Любовь.
Женщина вспыхнула, злой огонек проскочил в ее глазах:
– Но я все-таки несколько старше тебя. Поверь моему опыту. Он весьма-весьма интересный. Я знаю, о чем говорю. К моим ногам кидали дорогое пальто, чтобы я могла пройти через грязь, не замарав свои туфельки. Из-за меня распадались семьи, потому что женатый мужчина терял со мной голову. Я умею сводить с ума. Доверься мне, я тебя многому научу, красивый, прекрасный мальчик.
Она вглядывалась в его небесные глаза, сладко улыбалась, готовая, казалось, на какой-то совершенно безумный поступок, но вдруг остановилась:
– Не смотри на меня так, с жалостью. Не они меня бросали, а я их. Потому что мне становилось скучно. Я не знаю почему, но когда они кидали мне под ноги свои сердца, мне становилось скучно. Но ты особенный. Что ты все время молчишь?
Она быстро оглянулась:
– Я могу дать денег, много денег. Может, ты из таких?
Она совсем близко наклонилась к Ангелу, подняла руку, чтобы опустить ее на колено своему новому избраннику, как вдруг раздался возглас:
– Полина! Что ты делаешь? Не успел я выйти покурить, ты вешаешься на первого встречного!
Крепкий, подтянутый мужчина гневно сверкал глазами у входа в залу. Он стремительно подбежал к Полине и схватил ее за руку.
– Мы сейчас же уходим! Невозможно тебя оставить одну! Ты позоришь меня.
Полина возбужденно вскочила. Губы ее прыгали:
– Ты не смеешь так со мной обращаться. – Зашипела она. – Я…
Мужчина, не дослушав, слегка толкнул ее, отчего она, споткнувшись о ножку стула, некрасиво упала, обнажая точеную ножку.
Вокруг послышались добродушные смешки, а с ближайшего столика прошептали:
«Сейчас парик свалится».
– Неправда! У меня свои волосы, настоящие!
– Пойдем, пойдем, Полина. Только я знаю, что у тебя действительно настоящее!
Он сгреб женщину в охапку и поволок к выходу. Полина, не сопротивляясь, тащилась к дверям. В последний момент кинула Ангелу прощальный, полный отчаяния взгляд. И пробормотала: «Он точно знает, что такое Любовь…»
– Иди, иди. Я покажу тебе любовь. Тебе понравится, – усмехнулся ее партнер и нежно провел по бедру.
Полина слегка отстранилась и крикнула:
– Прощай, Ангел!
Пара вышла.
– Так вы – Ангел?
Молодая девушка смеющимися глазами смотрела на него. Она не была пьяна, а так слегка возбуждена бокалом шампанского. Люди с любопытством повернулись к странному молодому посетителю.
– Если да, тогда ради такого праздника покажи нам чудо, – воскликнула девушка и радостно засмеялась.
Вокруг все оживились, и некоторые приподнялись с мест.
– Просим, просим, украсьте праздник.
– Каких же чудес вы ждете? – спросил без тени улыбки Ангел.
Молодая девушка подскочила:
– А давайте шампанское польется из пустой бутылки!
– Да что шампанское! – блеснул жадными глазами с соседнего столика полупьяный усач. – Пусти фейерверк из купюр, – и добавил томно. – Из иностранных.
– Что за банальщина. Пусть елка расцветет розами.
– И покроется апельсинами. Ха-ха! – Веселилась публика.
Ангел опустил глаза и вздохнул:
– Разве это чудеса? Просто фокусы. Я могу показать тебе чудо, – обратился он к смеющейся юной девушке. – Только, боюсь, оно тебя расстроит.
– Я готова на все. Меня трудно расстроить, я сплошной позитивчик.
– А если это будет страшно?
Девушка даже подпрыгнула от нетерпения и слегка хлопнула ладошками:
– Обожаю смотреть ужастики. Я ко всему готова. Ну…
Ангел вздохнул:
– Возьми зеркало из своей сумочки и взгляни в него.
– Хм, да я в него сколько раз сегодня смотрелась. Но если ты так просишь.
Она, кокетничая и посмеиваясь, достала зеркальце, подняла его повыше, чтобы все видели, и смело поглядела в него. Девушка замерла, побледнела, руки затряслись, зеркало выпало из рук.
– Что это? – с ужасом проговорила она.
– Ты сильно больна, милый ребенок, только этого еще не знаешь. У тебя душа больная. Ее ты сейчас видела в зеркале. Самое главное чудо – увидеть себя в истинном свете.
– Неправда! Ты просто злой, злой! – кричала она с искаженным лицом.
Парень, сидевший вместе с позитивной девушкой, быстро поднял зеркало и тоже поглядел в него. Рот его приоткрылся, он быстро задышал, зыркнул на Ангела и закричал:
– Да это же гипноз. Лиза, Лиза, – парень нагнулся над ней. – Успокойся. Мы снова сходим к твоему психотерапевту. Тебе же тогда помогло.
Лиза со злостью выпалила:
– Не говори мне про нее. Ты ничего не знаешь. Она сама сидит на таблетках! А я не хочу таблеток. Не хочу закрывать какие-то гештальты. Не хочу вспоминать сны, рыться в своем прошлом. Я хочу просто спокойно жить.
Парень оглянулся:
– Это настоящий гипноз. Он смеется над нами. А Ангел – это его эстрадная кликуха!
Девушка вдруг успокоилась, зажала в руке зеркальце и замерла, глядя, молча перед собой.
– Я не гипнотизер. Я – Ангел Божий.
– Что-о? – грозно раздалось с дальнего столика.
К Ангелу быстро шел грузный обрюзгший человек с искаженным лицом. Он уверенно с нарочитым шумом сдвигал стулья, оказавшиеся у него на пути. Шел с остервенением, как на встречу с кровным врагом.
– Божий, говоришь? Ну-ка, ну-ка. Хочу посмотреть на этого представителя Божьего. Что ж так поздно заявился? А где ты был со своим Богом, когда умирала моя дочь? Где? Я тебя спрашиваю. Два года мучилась малышка. Десять лет ей было. Всего десять. А?
Мужчину трясло в нервной лихорадке.
– А звал ли ты меня тогда? Молился ли ты Богу нашему молитвой чистой? – Ангел пристально смотрел на вопрошающего.
– Да! Я кричал: «Господи, спаси моего ребенка!», черт побери! Я же в церковь твою пошел. Я же попам денег дал. Я же, я же, други, – обратился он к сидящим, которые с любопытством взирали на занятную сцену. – Я же службу полностью отстоял. Все спрашивал: «За что ты меня, Господи, так унижаешь?»
Он пьяно расплакался, размазывая слезы, не в силах остановиться.
– Я же жить сейчас не могу. Ты думаешь, я здесь веселюсь – да? Я забыться хочу. Что ты молчишь, Божий?
– Ты не понимаешь, – тихо произнес Ангел. – Девочка все равно умерла бы, но сначала душой, мучительно.
На глазах его блеснули слезы.
– Да как ты смеешь…
В конец сбесился мужчина и стал грозно надвигаться на того, кто называл себя Ангелом.
Входная дверь с грохотом открылась. В праздничный зал ввалились несколько полицейских.
– Всем оставаться на местах. А-а Валерий Григорьевич! Прошу вас проехать с нами. Вы задержаны по обвинению в распространении наркотиков среди подростков школы номер шесть. – Отчеканил майор и вытащил наручники.
– Лучше тебе с нами проехаться под охраной. Если родители, чьи дети погибли из-за тебя, узнают… Тебе лучше быть в камере, – процедил опер, стоящий рядом. – И не рыпайся.
– Я… – заикнулся Павел Григорьевич, растерянно поглядел на Ангела. – Это ты устроил?
– Доченька молится за тебя на небесах, – чуть слышно только для Валерия Григорьевича прошептал Ангел.
Когда ушел конвой с арестованным, на время воцарилась тишина. Потом все-таки попросили включить музыку, медленную, чтобы успокоиться. За одним из столиков холеная женщина в платье с вызывающим декольте нервно ерзала на стуле, поглядывая на Ангела. Потом не выдержала и крикнула:
– И все-таки, если вы Ангел, то можете предсказать будущее?
– Ага, – язвительно фыркнули за другим столиком. – Потом вас ногами вперед вынесут.
– Нет, ну, в самом деле. У меня есть планы, мне хочется знать, сбудутся они или нет.
Ангел печально посмотрел на нее и промолчал.
– Ну, я вас очень прошу. Мне, может, выбор сделать надо. Я вас умоляю, – капризно протянула женщина и слегка топнула ножкой.
– У тебя нет планов, только мечты, – еле слышно произнес Ангел. – Самое грустное, что именно сейчас твой муж собирается выпить ту жидкость, а пока пишет предсмертную записку.
– Что? Как? Он все-таки хочет это сделать? И записка! Он хочет обвинить во всем меня! Нет, нет! Меня же из-за этой записки по судам затаскают. Я сейчас, я успею. Толик, вези меня домой скорее. Толик, поможешь мне! Толик, это же что же такое. –запричитала женщина. – Что ты делаешь? Нужно скорее, скорее. Я успею? Скажи, я успею? – лихорадочно обратилась она к Ангелу.
– Не знаю, – задумчиво ответил тот. – Если хочешь его спасти, Господь поможет. Если себя – я не ведаю.
– Толик, вперед. Мне и его и себя спасти надо. Что ты возишься.
Толик аккуратно распихивал еду по пакетам.
– Да заплатить надо.
Женька быстро подскочил к Толику. Тот почти не глядя, сунул две купюры, и парочка с воплями ринулась к выходу.
– Это что такое? Откуда этот тип все знает? – вопросил сурово брюнет, похожий на военного в прошлом.
– Товарищи, – пискнул маленький мужичок в очках интеллигентного вида. – Да это же КГБэшник. Потому и знает все.
Народ притих и со страхом посмотрел на Ангела.
– Мы норм. Мы просто отдыхаем. Рождество встречаем. Сегодня уже можно. Больше никаких вопросов. Я попрошу музыку повеселее поставить, – появился вдруг в зале хозяин заведения. – А вы можете просто так сидеть. Понимаю, работа.
Музыка вновь загремела. Костик бросился к столику интеллигентного мужичка, который все так правильно рассудил.
Женя встал за спиной Ангела.
– Никто не верит, что вы – Ангел, – тихо сказал он.
– А ты? – спросил Ангел, не поворачиваясь лицом к Жене, но голос звучал так, как будто они сидят друг перед другом.
– Я? Я не знаю. Когда я смотрю на вас, у меня сердце болит.
– Значит, я пришел за тобой.
Женька побледнел.
– Я должен умереть?
– Нет. – Ангел повернулся к нему лицом. Он улыбался и весь светился. – Тебе еще рано умирать, а вот уйти отсюда еще не поздно.
– Но я не могу, – почти просипел Женя. – Мама…
– Не переживай за больную матушку. Сегодня утром сходи на литургию, поставь свечу за праздник. Там встретишь человека. Он поможет тебе с работой. И все будет хорошо. Господь с тобой.
– Женя, что стоишь, открыв рот? Иди, работай. У гостей полно грязных тарелок.
Женька только отвернулся на зов Эдуарда Вагановича. Когда снова поглядел на столик, где сидел ликующий Ангел, обнаружил, что никого больше там нет. Его сердце заколотилось, как будто чего-то лишился необходимого. Вот он был здесь. Тут вспомнил все, что прощание сказал ему Ангел. Женя решительно скинул с себя фирменный пиджак и направился на кухню.
Там он повесил форму и стал переобуваться.
– Ты это куда? – спросил, удивленно подняв брови, Эдуард Ваганович.
– Я ухожу. Совсем.
– Э-э, так нельзя, друг. Народ совсем тихий стал. Как на Новый год не будет.
– Эдуард Ваганович, не могу я больше. Не моя это работа.
– Да как не твоя? Мать твоя меня целый месяц уговаривала. Да я только свистну, на твое место десять человек прибежит.
– Свистите, Эдуард Ваганович. Я маме все объясню.
– Да я тебе за ночное денег добавлю. Поставлю тебе выше Кости. Дурак он, а ты смышленый. Научу, как на деньги публику разводить. На одних чаевых прожить сможешь. Ну, хочешь еды после всего наберешь. Праздник дома будет!
– Не надо мне таких денег и этой еды, – твердо сказал Женя. – Я ухожу.
– Тогда ничего не получишь, с-сопляк! Денег ему, видите ли, этих не надо. – Хозяин преобразился. Глаза глядели зло, зубы стиснуты, как будто были готовы кинуться и загрызть неугодного. – Мать больная, работать не может, а он тут, как красная девица, выбирает. Не любишь ты своей матери!
Женя покраснел, сжал губы, но ничего не ответил.
– Иди, иди, ищи чистые деньги. Беги, как крыса. Да чтоб…
Женька уже не слушал, что желал ему Эдуард Ваганович, а быстро выскользнул на улицу. Морозный воздух обжег лицо. Женя поднял глаза к небу. Звезды торжественно сияли, как праздничные Божьи свечи в честь радостного события Рождества. А на востоке в стороне Храма таял силуэт Желтого Ангела.
В это время на ночной службе в ближайшем Храме стояли Павел Павлович со своей супругой Екатериной. Батюшки в белых облачениях, как ангелы, бесшумно двигались по амвону. Торжественно шла служба. Павла Павловича охватило странное чувство нереальности всего происходящего. А когда зазвучала торжественное пение «Слава в Вышних Богу, и на земле мир» на него вдруг снизошло невероятное умиление. Ему захотелось молиться. Он помолился сначала за сына, учившегося сейчас в институте в другом городе, чтобы учился хорошо, чтобы никакая вертихвостка его не охмурила. Подумал о своей старенькой еще живой матушке. Помоги ей Господи! Посмотрел на жену. О ней помолился. Ноги у нее стали побаливать. Окинул взглядом всех молящихся и за них с чувством помолился. И тут вспомнил, что заказал столик в ресторане «Пекин-Сити», и из сердца вдруг вырвался вопль: «Господи, пошли им своего Ангела, чтобы осенил Он всех находящихся там своими крылами, направил на путь истинный, на путь спасения».
*отсылка на песню А.Вертинского «Желтый ангел».
Васька, воришка и чудеса под Новый год
Автор: Алена Хабарова
Несколько часов до Нового года. На термометре минус десять. Не слишком холодно, и при этом все-таки морозно, чтобы снег не превращался в кашу, а приятно блестел и хрустел. Большие снежные хлопья падали с неба, словно наряжая землю. Люди спешили домой со счастливыми лицами. Кто-то просто гулял и радовался снегопаду. Около супермаркетов было не протолкнуться. То и дело отовсюду доносилось:
— С наступающим Новым годом!
— Спасибо! С Наступающим!
— С Наступающим! Счастья и здоровья!
Самое волшебное время, когда абсолютно незнакомые люди широко улыбались друг другу, смеялись, не нервничали из-за очередей в магазинах и стремительно заканчивающихся мандаринов. Поздравляли друг друга с праздником. Вале нравилось гулять в канун Нового года. И снегопад ей тоже очень нравился. Именно такой, пушистый, мягкий, густой — ее любимый вид. Когда снег мгновенно превращает людей в снеговиков, норовит залепить глаза. И при этом сияет, словно миллиард бриллиантов, в свете фонарей.
«Ну просто не может быть все снова наперекосяк в следующем году! Когда весь мир такой счастливый, когда все такое прекрасное!» И Валя даже размечталась: «Может, наконец-то я встречу того самого, которого полюблю всем сердцем. А может, даже выйду замуж? А может, в марте на работе выплатят премию или даже проиндексируют зарплату?»
Настроение у Вали становилось все бодрее и веселее, мечталось все смелее. И она уже пожалела, что не договорилась ни с кем отмечать. Друзья уже привыкли, что Новый год у нее ассоциируется не с праздником, а с трауром. Пробовали ее расшевелить поначалу, а потом оставили в покое.
Четыре года назад примерно в это же время с ней расстался парень. Они вместе учились и встречались аж с четвертого курса, и еще год после получения дипломов. Они не жили вместе, не строили серьезных планов на будущее, но Валя была настолько влюблена, что не замечала ничего и мечтала о свадьбе. Тот декабрь разверз пропасть у нее под ногами. С тех пор под конец декабря «накрывало». Валя перестала праздновать Новый год. И как-то так сложилось, что отношения у нее с тех пор не складывались. Валя искренне считала, что пытается что-то изменить. Держала себя в форме: занималась йогой по утрам, сидела на диете, следила за модой и почти никогда не позволяла себе выйти из дома не накрашенной. Бегала пару раз на быстрые свидания, а потом чувствовала себя неловко среди восемнадцатилетних девчонок. Один раз встретила там соседа Ваську, закоренелого холостяка. Ему было уже тридцать два или около того, а он все так и жил с мамой. И хотя Валя немного свысока смотрела на этот факт его биографии, стыдно в тот день было ей. А он теперь почему-то каждый раз приветливо здоровался с ней и приоткрывал дверь подъезда, пропуская ее вперед, создавая еще больше неловкости.
Когда Валя встретилась с подругой в кафе почти сразу после того ужасного случая, рассказала Лене все как есть:
— Больше я туда ни ногой! Еще не хватало там начальника встретить или преподавателя бывшего. Вот позорище будет! Я от этого Васьки не знаю, куда вообще деваться!
— А что ты так к нему относишься? Я его видела пару раз во дворе. Это тот немного полненький мужчина лет тридцати? Он еще с какой-то старенькой женщиной шел под ручку.
— Да, он и есть! А та женщина — это его мама! Представляешь, он до сих пор живет с мамой! Ужас.
— Ну да, немного инфантильно для взрослого мужика. А с виду он вроде не маменькин сынок, по нему и не скажешь. Солидный такой, и добродушный. А он давно уже живет здесь?
— Тыщу лет. — Валя картинно закатила глаза. — Они переехали сюда, когда мне было пятнадцать. Я была прыщавая девчонка. А ему тогда было уже девятнадцать или около того. Воображал себя таким взрослым, постоянно посмеивался над моими прыщами вместе с друзьями. Тьфу!
— Ого! А ты и не рассказывала раньше! То есть вы считай со школы знакомы? Вот так история.
— Да потому и не рассказывала, нечего говорить. Зачем мне институтской подруге пересказывать дела давно минувших дней? Какие-то стремные подростковые разборки? Забыть их и никогда бы не вспоминать! Я раньше с этим Васькой принципиально не здоровалась. Так у нас и повелось с тех лет. Ходим мимо, не замечаем друг друга. А после этих дурацких свиданий он теперь лыбится при встрече, однажды даже пакеты с продуктами у меня схватил на выходе из магазина и донес до квартиры. Нашел повод поиздеваться спустя столько лет! А знаешь, что самое паршивое: что я, когда он так вот улыбается, чувствую себя опять той неуверенной в себе пятнадцатилетней девчонкой, как будто ничегошеньки с тех пор не поменялось!
— Да ну, Валь, ты чего? Ты сейчас красотка, шикарная женщина. Одеваешься стильно, фигура у тебя — мечта любого! И прыщей никаких у тебя уже в универе не было. Нашла что вспомнить. В пятнадцать мы все были неуверенные в себе, прыщавые и нескладные. Но с тех пор прошло уже так много времени!
Лена с Валей еще поболтали немного и разошлись. Лена была права: пересмотрев фотографии, Валя отметила, что, в общем-то, выглядит довольно неплохо по сравнению с тем, какой была в школе. И вообще, мало ли что там этот Васька воображает! Валя твердо решила с тех пор, что реагировать на подколы больше не будет, в конце концов, они уже не дети! Взрослые люди.
***
Посмотрев на часы, Валя заторопилась домой. «Скачаю какой-нибудь классный новогодний фильм, поем пирожных с чаем. Так даже лучше, хочется побыть наедине с собой, а не в шумной большой компании».
Каждый год, несмотря на то, что праздновала его одна, точнее, вообще не праздновала, Валя пекла творожные пирожные с сырным кремом. И все новогодние праздники отъедалась домашними сладостями. В будние дни работы было много, не до выпечки. Да и не хотелось перестать пролезать в дверные проемы. А в январские праздники можно оторваться по полной. В предвкушении приятного уютного вечера Валя ускорила шаг.
Как только она ушла во дворы от супермаркета, стало совсем пусто. Контраст поражал. Наверное, люди сейчас либо бились в очереди за шампанское и мандарины, либо работали, либо сидели по домам со своими семьями и готовились поднимать бокалы.
Валя даже елку наряжать не стала: забегалась по делам и не успела. А сейчас немного взгрустнулось, что елки нет. Да и поставить уже не успеет. Скоро одиннадцать.
Конечно, опять перегорела лампа на центральном фонаре, и во дворе было почти ничего не видно. Хорошо хоть, снег белел, осенью можно было бы ноги переломать. Валя шла, погрузившись в свои мысли и при этом рассматривая дорогу.
Вдруг сзади к Вале кто-то подлетел и схватил сумку. Она даже не успела ничего сообразить. Конечно, не удержала.
— А ну стой, гад! — заорала Валя на весь двор и побежала за черной тенью.
Несмотря на ежедневную йогу, с бегом все оказалось печальнее, чем у того неизвестного в черной куртке. Валя уже задыхалась. К тому же бежать по мягкому, еще не утоптанному снегу оказалось сложно вдвойне. Черная тень вот-вот уже скроется за углом дома. Валя отчаянно закричала вслед, понимая, что шансов нет:
— Стой! Отдай сумку! Я дам деньги! Верни сумку!
Дальше все случилось непредсказуемо. Вор обернулся на крик и, не заметив прохожего, вынырнувшего из-за угла, врезался прямо в него. Увидев это, Валя, несмотря на резкую боль в боку, припустила за ним.
— Держи его! Он вор! — закричала она своему спасителю.
Тот, видимо, или услышал, или догадался. Но воришку не отпустил. Сумку вырвал из его рук и держал того за ворот.
Когда Валя, уже задыхающаяся, наконец добежала до угла дома, удивлению ее не было предела: спасителем оказался Васька. А вором — пацан лет тринадцати с бегающими глазами и помятым лицом. Он отчаянно выкручивался, пытаясь сбежать.
— Валь, держи. — Васька передал сумку, вырванную у похитителя. — А с этим что делать будем? Полицию?
Сердце бешено колотилось, дыхание было как у лошади после забега, Валя уперлась руками в колени и пыталась отдышаться. К тому же пережитое потрясение видимо сильно выбило из колеи: коленки тряслись. Валя понимала, что никак не может успокоиться. Ощущение было как после сильного озноба, но ей не было холодно, скорее – наоборот, становилось очень жарко.
— Давай отпустим, — с трудом выговорила она. — Новый год же.
Васька, видимо, догадался, что Валя не в том состоянии, чтобы предложить что-то дельное, и заметил, что она сама нуждается в помощи.
— Ладно, живи пока что, не до тебя сейчас, — бросил он пацану и отпустил куртку. Как только тот почувствовал свободу, тут же дал деру наискосок двора прямо через сугробы.
— Пойдем, провожу тебя. Спиртное дома есть? Крепкое желательно.
Валя помотала головой.
— А зачем?
— Нервы твои в порядок привести. Тебя трясет всю. Тут спиртное было бы в самый раз. Иногда можно, вот как сегодня. Да и Новый год все-таки.
Время перевалило за одиннадцать. До наступления праздника оставалось меньше часа. Квартира Игнатьевых была напротив Валиной, но за все это время она там ни разу не бывала. Мама, пока была жива, как помнила Валя, заходила как-то к маме Васи то соли одолжить, то еще по мелочи что-то. Да и во дворе они иногда при встрече останавливались поболтать.
Когда Валя с Васей поднялись на третий этаж, тот открыл дверь квартиры. Валя же растерянно топталась в подъезде, не решаясь переступить порог. Заходить не хотелось. Но она понимала, что просить вынести рюмку сюда будет совсем некрасиво с ее стороны.
Она была искренне благодарна Василию: «Он так вовремя там оказался! Страшно подумать, что сейчас бы было! В Новый год, без ключей, без телефона, без паспорта! Пришлось бы идти в полицию и писать заявление. Только кто бы стал искать сразу этого воришку и где?» Василий за одно мгновение вырос в глазах Вали до размеров Ангела-Хранителя по меньшей мере. Ей вдруг стало стыдно, что она даже не поблагодарила его за помощь.
— Вась, спасибо тебе большое! Я совсем разнервничалась. Если бы не ты, я бы точно пропала. У меня ведь все было в этой сумке, даже в подъезд не смогла бы зайти, чтобы погреться! Я тебе очень благодарна.
— Да ну, брось, Валь. — Василий смутился и вроде бы даже немного покраснел. — Я же ничего не сделал. Просто оказался в нужное время в нужном месте. Здорово, что смог помочь.
— Давай я тебя угощу пирожными в знак благодарности? — Валя планировала съесть их одна, но внезапно поддалась порыву хоть как-то отблагодарить человека.
— Пирожные я люблю, — улыбнулся Василий. — Неси свои пирожные, может, еще успеем за стол сесть до того, как пробьет полночь.
— Сейчас принесу. Подожди пару минут. — Валя все еще не вполне успокоившаяся после нападения воришки, никак не могла попасть в замочную скважину. Руки тряслись.
— Давай помогу. — Василий взял ключи из рук Вали и открыл дверь. Валя стащила ботинки и пошла на кухню. Схватила из холодильника тарелку с пирожными и пошла обратно. Передала их соседу.
— Подожди еще пять минут, я хотя бы куртку дома оставлю. Ты иди, я сейчас приду.
Валя вдруг вспомнила, что под курткой у нее старый прогулочный свитер, уже немного скатавшийся. «Может, во что-то приличное переодеться? Да ну, пофиг. Это же Васька. Еще подумает вдруг что-нибудь не то. Да и времени нет». Валя бросила взгляд на часы: и правда, уже половина двенадцатого. Поэтому она только расчесала волосы, спутавшиеся под шапкой, по-быстрому натянула домашние штаны из футера вместо уличных, которые были не очень удобны и узковаты ей в талии, и выскочила из квартиры. Василий все еще ждал на площадке.
— Давай помогу. — Он протянул руку за ключами, чтобы помочь справиться с замком.
— А мама у тебя не будет против, что я приду? — внезапно сообразила Валя. — Как-то неудобно получится.
— Мама, наверное, уже спит. Мы на кухне посидим, она нас даже не услышит. К тому же она тебя знает вот с такого возраста. — Василий показал куда-то ниже своих колен. — Так что вряд ли ты так сильно ее удивишь.
— Ну знаешь, не с такого! Когда вы в наш дом переехали, мне было уже пятнадцать. И я была почти такого же роста, как сейчас.
— Вот ты как была зануда, так и осталась, — улыбаясь, прокомментировал Василий. — Пошли уже, а то ты до сих пор трясешься. И Новый год пропустим.
Кухня у Василия была простенькая, старенькая, но очень чистая.
— А у тебя мята есть? — спросила Валя, осматриваясь. — Мне мама всегда раньше мяту в чай добавляла и ромашку, когда надо успокоиться. Не хочу спиртного.
— Была где-то, и ромашка тоже.
Василий полез в самый верхний шкаф. Оттуда достал коробку с бумажными пакетиками. На каждом аккуратным почерком были подписаны названия трав. Как картотека в библиотеке!
Оттуда же извлек чистый чайник, насыпал туда трав и заварки, поставил греться чайник. Повисла неловкая пауза.
— Слушай, Вась, извини за вопрос. Но я не могу не спросить. А почему ты до сих пор живешь с мамой? Это странно для взрослого мужчины, тебе не кажется?
Валя и сама испугалась собственного вопроса. Ведь как-то было некорректно не замечать человека столько лет, и вдруг — такое. «Вот моя благодарность! На этом вся и закончилась! И кто тебя за язык тянул?» — Валя внутренне себя уже отчитала, но слово не воробей.
Вася неожиданно спокойно отреагировал. Не разозлился бестактности гостьи.
— О, это долгая история. Пока чайник греется, как раз расскажу. Когда мне было лет двадцать, я задумался о покупке квартиры. Решил, что поживу пока с родителями, а деньги, которые платил бы за съем, буду откладывать. Через несколько лет накопил нужную сумму, купил квартиру еще на этапе стройки, чтобы подешевле вышло. Начал ремонт своими силами. И тут Ирка, это сестра моя двоюродная, ты ее, наверное, не помнишь, она бывала иногда у нас в гостях с тетей Любой, но ты никогда с ней не общалась. Так вот, она родила Мишку. А у Мишки обнаружилась проблема с сердцем. Требовалась срочная операция. Ну вот так я и пожил в своей квартире, хе-хе.
В это время засвистел чайник. Василий встал, чтобы выключить газ. Заварил чай с травами, поставил на стол две чашки. Валя сняла пленку с тарелки, где лежали пирожные.
— То есть ты квартиру продал, чтобы операцию сыну Иры оплатить?
— Ну да. Каждый бы так поступил на моем месте. Ирка ведь мне как родная. И Мишка — считай, племянник. А потом еще деньги на реабилитацию были нужны. Я все что мог отдавал. Ирка в декрете, платят копейки. Муж у нее и так на двух работах работал, на износ. Вот я и решил, что раз своей семьи пока нет, надо помогать.
— И как сейчас у них дела? Операция помогла?
— Да, все чудно. Мишке одиннадцать стукнет в этом году. Совсем взрослый стал. Ирка конечно все уверяет, что деньги вернет. Но я ж понимаю, что это нереально. Каждый раз ей говорю, чтобы успокоилась и жила спокойно. Ну вот, время пролетело, цены на квартиры подскочили до небес, сама знаешь. Я деньги откладываю, но не так все быстро получается, как хотелось бы. В ипотеку лезть не хочу. Принципиально не беру кредитов, не люблю такое.
Вале стало очень стыдно перед Василием за то, что обзывала его маменькиным сынком, что неуважительно относилась. Она ведь ничегошеньки о человеке не знала и знать никогда не хотела, а выводы сделала. Валя почувствовала, что заливается краской. От этого стало еще более неловко. Она поспешно отвернулась.
— Я руки вымою. Совсем забыла, — проговорила она себе под нос и отвернулась к раковине. Оттерев руки до блеска, Валя плеснула себе воды в лицо, чтобы немного потушить пожар, разгоравшийся на щеках.
Немного успокоившись, Валя обернулась и села за стол.
— Вась, ты извини, что я так бестактно в твои личные дела влезла. И вообще. Некрасиво с моей стороны вышло.
— Да ладно тебе, Валя, что ты. Не чужие люди. Полжизни на одной площадке живем. Это, в общем-то, и не секрет, мама твоя знала про Иркину беду. К моей даже приходила пару раз, спрашивала, не надо ли помочь. Странно, что ты ничего не слышала.
— Я ведь и тебя, и Ирку, и вообще всю вашу семью терпеть не могла. От одного упоминания в доме про Игнатьевых бесилась. Наверное, поэтому мама ничего мне и не говорила. Да уж, я перегнула палку. Но знаешь, очень обидно было, когда ты меня дразнил. Ирка тоже постоянно смеялась, когда приезжала в гости к вам. Приятного мало. А мне тогда было пятнадцать. Переходный возраст, нервы ни к черту, а тут еще ты со своими шуточками.
— Да я же подружиться с тобой хотел. Ради Ирки, между прочим. Ты ей сразу понравилась, вы ж ровесницы. А ты нос воротила, не здоровалась. Помню, я как-то принес конфеты тебе ко дню рождения, хотел приятное сделать, а ты взбесилась. А Ирку и вовсе игнорировала ни с того ни с сего. Она расстраивалась, что дружбы у вас не получилось. Ну, с тех пор я и стал подсмеиваться. Думал, хоть так ты как-то реагировать начнешь.
— Да у меня эти дурацкие прыщи от конфет и лезли! А конфеты я люблю. Знаешь, как обидно было! Я думала, ты поиздеваться решил.
Вася удивленно на меня посмотрел.
— Откуда я знал, от чего там у тебя прыщи были! — Вася засмеялся. — Ну ты даешь! Тебе внимание оказывают, а ты бесишься. То-то я в толк не мог взять, чего ты такая злюка. Извини, я не хотел тебя тогда обидеть.
Мне в который раз за вечер стало неловко.
— Да брось, это уж так давно было. Забудем. Давай лучше чай пить, а то остынет совсем.
***
Через полтора года Вася все-таки съехал от мамы. В соседнюю квартиру.