Становление советской историографической традиции: наука, не обретшая лица
В первое десятилетие советской власти историки «старой школы» были еще достаточно сильны и в большинстве своем не принимали установок новой власти. Они не понимали, как наука может руководствоваться в своем развитии не стремлением познать историческую реальность, а идеологическими потребностями в духе большевистской «партийности». Тем не менее, большевики выдвинули в числе первоочередных задачу — ввести марксизм в историческую науку, задачу весьма трудную, если учесть, что понятия «наука» и «марксистская методология» по своей сути несовместимы. Именно с 20-х гг. в исторической науке начинают проявляться иррациональные черты марксизма, когда элементы разумного познания вытесняются элементом веры. Марксистская теория, будучи не в состоянии соперничать с дореволюционными историческими концепциями (для этого не было ни научных идей, ни квалифицированных кадров), могла внедряться и укрепляться только административными способами при политической поддержке правящей партии. Это выразилось в создании с 1918 по 1924 г. организационных структур советской исторической науки для решения проблемы подготовки новых теоретических кадров.
Выполнение идеологической задачи «разоблачения искажений русского исторического процесса буржуазными историками и развитие исторической мысли в стране» делалось наиболее актуальным, в связи с чем на первый план выдвинулась фигура историка-профессионала М.Н. Покровского. В 1920 г. он издал свой первый после Октябрьской революции труд «Русская история в самом сжатом очерке», отличительной особенностью которого были черты, впоследствии ставшие определяющими для всей советской исторической науки: выделение классовой борьбы в русской истории как её движущей силы; акцентировка на истории революционного движения как основе всего исторического процесса. Если учесть другие работы Покровского, а также изданную позднее третью часть «Русской истории в самом кратком очерке», доведенную до первой мировой войны, то можно смело сказать, что М.Н. Покровский стоял у истоков разработки новой проблематики советской исторической науки: истории классовой борьбы в России, пролетарского революционного движения, истории большевизма, истории трех революций в России.
М.Н. Покровский оказался пионером и в изучении историографических проблем в советское время, что было закономерно, ибо он являлся одним из немногих профессиональных историков, воспринявших марксистские идеи и ставших активными критиками так называемой буржуазной историографии.
Творческий стиль М.Н. Покровского имел ряд особенностей, наиболее ярко проявившихся в его историографических работах, которые вместе с тем содержали типичные черты нарождающейся советской исторической науки. К ним, в первую очередь, относятся «ниспровержение авторитетов буржуазной науки», стремление к «коренному пересмотру» идей буржуазной историографии, огромного фактического материала, накопленного ею, острая полемичность, доведенная до утверждений «все это неверно».
Первым опытом разработки специальной исторической тематики стал курс лекций Покровского, прочитанный в 1923 г. студентам Петроградского комуниверситета и в том же году изданный под названием «Классовая борьба и русская историческая литература». Курс отличало отсутствие систематического изложения. Он открывался характеристикой воззрений Н.М. Карамзина, затем шли оценки концепций Б.Н. Чичерина, А.П. Щапова, С.М. Соловьёва, В.О. Ключевского, Н.И. Костомарова, Г.В. Плеханова и Н.А. Рожкова.
Главной задачей для Покровского, красной нитью проходящей через все его лекции, остается обнаружение политической направленности воззрений характеризуемых историков. Этому подчинена и логика отбора самых типичных, по мнению Покровского, представителей исторической науки, чьи взгляды он собирался подвергнуть «классовой расшифровке». В результате Покровский выделил следующие направления в русской историографии: дворянское, буржуазное и мелкобуржуазное. Однако оценки Покровского имели свою специфику. Он утверждал, что всякая идеология является «кривым зеркалом», в котором отражаются, каждый раз по-своему, классовые интересы историков различных направлений. Объективно отсюда вытекал вывод, что любая идеология, в том числе и марксистская, не может претендовать на подлинную научность. Впоследствии сам Покровский станет отмежевываться от своей идеи как ошибочной, а его критики будут связывать ее с недостаточной марксистской зрелостью его взглядов в 20-х гг. На самом деле это была, пожалуй, последняя ниточка, которая связывала Покровского с рационалистической традицией в истории. Но и она оборвалась.
Во второй половине 20-х гг. в ответ на решения ХIII съезда РКП(б) М.Н. Покровский со слушателями своего семинара активно включился в процесс «овладения ленинским теоретическим наследием», в результате чего в 1926—1931 гг. появляется целая серия его статей об исторических взглядах так называемых «демократически настроенных историков» (А.П. Щапов, Н.Г. Чернышевский), а также К. Маркса и В.И. Ленина, кроме того, разоблачительные статьи о трудах русских историков, оказавшихся в эмиграции.
Русская историография ХХ - начала ХХ в., создавшая сами фундаментальные концепции русского исторического процесса, не случайно оказалась в центре внимания первого историка-марксиста. Развенчание авторитета «старой» историографии было обязательным условием утверждения марксистских постулатов в исторической науке. Одним из первых Покровский сформулировал задачу изучения марксистско-ленинской теории как основу для обогащения и совершенствования методологии исторического и историографического исследования. Влияние Покровского на формирование советской исторической традиции было велико еще и потому, что он занимал монопольное положение в решении задач подготовки кадров историков-марксистов. Уже со второй половины 20-х гг. слушатели семинара Покровского в Институте красной профессуры начинают активно выступать в марксистских периодических изданиях с историческими и историографическими статьями, как правило, солидаризируясь со взглядами своего учителя.
Особенно показательно в этом плане издание в 1927 и 1930 годах двух частей сборника «Русская историческая литература в классовом освещении». В основу статей были положены рефераты слушателей историографических семинаров М.Н. Покровского. В предисловии указывалось, что в сборнике предпринята первая попытка обозреть с марксистских позиций развитие русской исторической науки на протяжении всего ХХ и начала ХХ в. в лице ее крупнейших представителей. Трудов с таким широким хронологическим охватом в тот период не было. Сборник интересен тем, что показывает уровень исторической мысли первых десятилетий советской власти. Здесь мы находим и указание на крайнюю устарелость «дворянской» историографии, и обоснование идеи, что все русские «буржуазные» историки выступали выразителями интересов торгово-промышленного капитала, практическая защита которого и составляла суть их концепций.
Качество статей, вошедших в сборник, различно. Наиболее профессиональные из них принадлежат перу М.В. Нечкиной. Это — статьи о И.Г. Эверсе и В.О. Ключевском. Молодые историки, выступившие в сборнике, вслед за своим учителем анализируют классовую сущность воззрений историков ХIХ -— начала ХХ в. Перед нами в основном те же фигуры, что и в лекциях Покровского 1923 г. Нет Карамзина, отсутствует Плеханов, но прибавлен Эверс. Создать систематический труд по русской историографии молодым историкам-марксистам не удалось. И в теоретическом отношении они недалеко ушли от установок своего учителя, хотя их работы и были насыщены соответственно подобранным фактическим материалом. Показательно, что среди авторов этого первого историографического сборника будущие известные советские историки — М.В. Нечкина, А.Л. Сидоров, которые возглавят целые направления советской исторической науки.
Данный сборник, по существу, подвел итог историографических разработок 20-х гг.
М.Н. Покровский активно работал на «историческом фронте», как тогда говорили, до самой смерти в 1932 г. В статьях, опубликованных в связи со смертью Покровского, его ученики апологетически поддерживали взгляды учителя, в штыки встречая любую критику в его адресе. Они особенно подчеркивали как главную заслугу Покровского его основной тезис, что все «буржуазные» историки в той или иной мере отражали классовую борьбу своего времени, в основе их исторических концепций лежали определенные политические воззрения, и что их труды — «это политика, опрокинутая в прошлое».
Результатами своей деятельности в области исторической науки Покровский мог быть удовлетворен. «Школа» Покровского обладала всеми характерными для советской исторической науки чертами: претензией на обладание истиной, идейной монополией, линейным пониманием общественного прогресса, монологизмом.
Вследствие ее непримиримой борьбы с концепциями историков «старой школы», начиная с С.М. Соловьева и В.О. Ключевского и кончая «агентами великорусской буржуазии» М.К. Любавским, С.В. Бахрушиным, Е.В. Тарле и другими, все богатство знаний, каким располагала русская историческая наука, осталось практически невостребованным советскими историками. Покровский продемонстрировал своим ученикам, как и какими методами надо возводить «новое» здание советской исторической науки, тем самым создав прецедент и в отношении судьбы своего собственного наследия.
Вскоре после смерти первого историка-марксиста начался сокрушительный разгром его научного наследия. Чем это было вызвано? В советской историографии бытует мнение, что критика взглядов Покровского была необходима, что в ходе ее историки овладевали марксистско-ленинскими принципами исторического исследования, преодолевали ошибки самого Покровского. Критика велась примерно в том же стиле и тоне, что и критика самим Покровским его учителя В.О. Ключевского и соученика П.Н. Милюкова. Тем не менее были ли у этой критики действительно «научные» причины?
Непосредственно она разворачивается после публикации в Центральных газетах 27 января 1936 г. сообщения «В Совнаркоме Союза ССР и ЦК ВКП(б)». В нем излагались решение от 16 мая 1936 года и краткое содержание замечаний Сталина, Жданова и Киров по поводу конспектов учебников по истории СССР и новой истории, подчеркивалась неудовлетворенность представленными текстами. Вместе с тем указывались и причины создавшегося положения. Они заключались в том, что «авторы учебников продолжают настаивать на явно несостоятельных исторических представлениях и установках, имеющих в своей основе известные ошибки Покровского», которые оценивались как «антимарксистские, антиленинские, по сути дела, ликвидаторские, антинаучные взгляды на историческую науку». Здесь был употреблен термин «историческая школа» Покровского, со взглядами которой и предстояло бороться. Столь ответственные негативные оценки давались без всяких доказательств, причем облекались в форму партийного документа. Все это, разумеется, предопределило и направленность, и содержание критики. Она велась в уже отработанных формах.
В январе 1936 г. против Покровского выступили К. Радек и Н. Бухарин. Оба критика с ним не церемонились. Радек прямо отлучил Покровского от марксизма, поскольку он складывался как историк не в рядах большевиков. Наибольшее негодование Радека вызвал тезис Покровского о том, что политический момент в историческом исследовании второстепенен. А когда, как считает Радек, Покровский стал исправлять эту ошибку, он впал в другую крайность, утверждая, что большевики «прорвались к социализму» наперекор всем законам, т. е. как бы отрицал закономерность октябрьского переворота. Бухарина же особенно возмущал тезис Покровского о том, что классовая история объективной быть не может. Сам Бухарин утверждал, что пролетарская история не только может, но и должна составить единственное исключение из этого правила, так как, базируясь на марксизме, она правдива изначально. А от истинного историка-марксиста, по мнению Бухарина, лишь требовалось облечь «генеральную линию партии» в национальную плоть и кровь.
Соответственно в 1939 и 1940 гг. вышли сборники «Против исторической концепции М.Н. Покровского» и «Против антимарксистской концепции М.Н. Покровского». Знаменательно, что в них приняли участие и ученики Покровского, стремившиеся продемонстрировать отказ от взглядов учителя, так и многие из его коллег, испытавшие на себе перегибы в критике их работ как самим Покровским, так и его учениками.
Все вышеизложенное доказывает, что никаких научных причин заниматься критикой взглядов Покровского в конце 30-х не было, ибо уже к середине 30-х гг. советская историческая наука при активном участии того же Покровского была накрепко вбита в прокрустово ложе марксизма-ленинизма. Причины фактического уничтожения исторического наследия Покровского лежали в иной сфере, и в советской историографии этой темы не касался никто. Бессмысленные споры, ведущиеся в течение десятилетий, был ли Покровский историком-марксистом или историком-большевиком, или ни тем ни другим, ни о чём, кроме политической ангажированности советской исторической науки, не свидетельствуют. Конечно, никто не решался писать о реальных причинах. А дело было в том, что с конца 20-х г. внутриполитическая ситуация в стране стала в корне меняться. Покровский уловил эти веяния слишком поздно. Он продолжал обличать русских историков-«государственников» тогда, когда в советском государстве стало нормой политическое вмешательство во все сферы жизни страны. Покровский продолжал писать о быстрых темпах экономического роста России перед октябрьским переворотом, в то время как стоящие у руля государства деятели стали обращать особое внимание на отсталость Российской империи. Он, наконец, по старинке настаивал на сходстве русского и западноевропейского пути развития, тогда как Сталин уже утвердил догмат о национальном происхождении русской революции и узаконил национальный взгляд на «своеобразие» русского прошлого. И главное — Покровский отрицал роль личности, тогда как обращение к великим деятелям прошлого становилось основой патриотического воспитания. Словом, квазимарксистские исторические построения Покровского перестали отвечать политическим и идеологическим требованиям времени. И его предсмертные покаяния 1930—1931 гг. уже ничего не могли изменить. Сокрушительная, с навешиванием политических ярлыков, критика исторических взглядов Покровского была предрешена. А теперь возникает вопрос: существовала ли вообще «школа» Покровского, о которой говорилось в партийной печати и упоминалось в постановлении? Конечно, Покровский много внимания уделял преподаванию и подготовке кадров молодых историков-марксистов, которые, либо прослушав, либо прочитав курсы одного историка, восприняли его идеи и характер умозаключений, и манеру критики. В 20-х и даже в начале 30-х гг. историческая концепция Покровского доминировала в среде советских историков. Ее поддерживали В.Д. Преображенский, С.А. Пионтковский, А.Л. Сидоров, А.Е. Пресняков, Б.Д. Греков, М.В. Нечкина. Идеи Покровского как марксистские проникали в литературоведение, историю и теорию искусств.
Сама по себе концепция Покровского была столь уязвима и с научной, и с политической точек зрения, что не могла служить основой новой научной школы. Если к этому присовокупить, что имя Покровского было в идейной борьбе 20-х гг. символом марксистского направления в историографии, то правомерно сделать вывод, что «школа Покровского» имеет скорее общественно-политическое, нежели научное содержание. Не случайно после осуждения исторических взглядов Покровского партийные боссы сразу же берутся за травлю его учеников. В газете «Правда» (27 марта 1937 г.) их объявляют двурушниками, взаимно покрывающими и поддерживающими друг друга, протаскивающими троцкистскую пропаганду и проводящими подлую вредительскую работу. Под прицелом таких обвинений практически все ученики Покровского отреклись от него самого, его взглядов и занялись самобичеванием. Так что ни о какой преемственности, являющейся одним из признаков научной школы, и речи быть не могло.
Критика ошибок Покровского поставила его же гонителей в очень сложное положение, ведь это осуждение равносильно, по сути, признанию лучших достижений ниспровергнутой «буржуазной» науки, возвращению все к тем же Соловьеву, Чичерину, Ключевскому, Милюкову и Плеханову. А значит, попытка оформить «марксистскую» концепцию русского исторического процесса завершилась провалом. Нелепо было рассчитывать на совмещение научного инструментария «старой» исторической науки и марксистской идеологии и на этой базе создать идеологически и политически приемлемую для новой власти «научную» версию неизбежности победы в России социалистической революции. Отсюда и пролеткультовские попытки Покровского и его учеников «отряхнуть прах “старой” школы» со своих ног, что ничего не могло дать, кроме объективного признания слабости идеологии октябрьского переворота как раз в том, в чем большевики видели его силу: в его внезапности и несоответствии экономическому развитию России.
Судьба «школы» Покровского во многом определила будущее советской исторической науки. Могли ли в таких условиях сложиться какие бы то ни было научные школы? Для выяснения этого обстоятельства необходимо уточнить содержание понятия «научная школа» в русской исторической науке. Как известно, на рубеже ХИХ-ХХ вв. уже предпринимались попытки научно обосновать термин «школа», разграничить понятия «школа» и «направление». Прежде в научном обиходе использовались термины, которые возникли в общественной практике, чаше всего в пылу полемики (скептическая школа, славянофилы, западники, юридическая школа). Для определения историографических школ историки выработали чисто внешние критерии: национальная принадлежность, отношение к источнику, методы исследования, проблематика, принадлежность к определенному университету, географический принцип, влияние философских теорий. Понятие «научная школа», таким образом, приобретало чрезвычайную расплывчатость.
А.С. Лаппо-Данилевский, больше других занимавшийся проблемой школ и направлений в исторической науке, тоже не пришел к какой-либо определенности. На последнем этапе своей научной деятельности он практически отказался от различия понятий «школа» и «направление» и употреблял их как синонимы. В значение термина «школа-направление» Лаппо-Данилевский вкладывал концептуальные различия в понимании историками основных задач русской истории. Именно наличием такого разнообразия он объяснял образование в русской исторической науке нескольких школ. Другими словами, «школа» — это коллективно выработанные идеи, приводящие к оформлению общих предметно-логических основ научного творчества. Определение достаточно аморфное, но вычленяющее главный признак научной школы — своеобразие исторической концепции. Могло ли нечто подобное сложиться в советской исторической науке? Разумеется, нет. Монополизм идей — вот главное, что принёс Покровский в советскую историческую науку. Поэтому отпал основной критерий научной школы — своеобразие концепции. Слово «школа» стало употребляться в советской исторической науке как термин. Историкам оставалось только распределить по проблемно-хронологическому принципу и сгруппировать вокруг наиболее влиятельных фигур в исторической науке, которые полностью контролировали разработку той или иной темы. В иных формах в условиях идейного монополизма историческая наука просто не могла функционировать. Поэтому, в силу особенности советской исторической науки, при выяснении специфики ее дальнейшего развития мы вынуждены в структуре нашего изложения придерживаться выше сформулированных принципов ее организации.
Перед историками, уцелевшими после расправы с так называемой школой Покровского, вновь встала все та же задача: доказать, что весь ход исторического развития России неизбежно и по всем марксистским правилам подводил ее к социалистической революции и что капитализм в России достиг той стадии, какая требовалась, по Марксу, для безболезненного перехода к социализму.
Советским историкам предстояло, руководствуясь указаниями партии, наглядно разъяснить, что русская история с древнейших времен укладывается в марксистскую теорию социально-экономических формаций и что всю ее пронизывает классовая борьба трудового народа с угнетателями. Поэтому приоритетными направлениями в советской исторической науке с самого начала была социально-экономическая история и история революционного движения в России, которые должны были составить идеологический каркас «новой» исторической науки. Для обоснования принципиальной важности изучения именно этих направлений приводились следующие доводы: историки «старой» школы в силу своей классовой ограниченности искажали социально-экономическую историю России, а революционная проблематика была для них закрытой темой. Исправить создавшуюся ситуацию в разработке этих стержневых направлений призваны были историки советской формации.
Изучать историю России на новой основе исторического материализма было очень сложно, так как русская медиевистика находилась в руках историков «старой» школы, которые в принципе не принимали марксизм.
Историю нового времени и советского периода предстояло разрабатывать историкам-марксистам со слабой профессиональной подготовкой. Поэтому столь важно было найти в среде специалистов «старой» школы тех, кто взялся бы с помощью марксистско-ленинской методологии создать неведомую дореволюционной науке картину древнейшей истории восточных славян и русского средневековья.
Таким историком стал Б.Д. Греков. В период расцвета своего творчества в 30—50-х гг. Греков был первым, кто рискнул применить марксистскую теорию к изучению русского средневековья. В 1932 г. в ходе дискуссии в Академии истории материальной культуры он доказывал, что у славян, как и у германцев, разложение первобытно-общинного строя вело к установлению не рабовладельческих, а феодальных общественных отношений. Как итог разработки проблемы в 1934 г. появилась обобщающая работа «Очерки истории феодализма в России», в которой Греков исследовал систему господства и подчинения в русской феодальной деревне с Х по ХVI в. Результатом активного участия Б.Д. Грекова в дискуссии о характере общественного строя Киевской Руси стала монография «Феодальные отношения в Киевском государстве» (1936—1937 гг.). Переработанная и дополненная, она вышла в 1939 г. под названием «Киевская Русь» (выдержала 6 изданий, последнее -— в 1953 г.) и, по существу, закрепила за Грековым лидерство в разработке проблематики русского средневековья с марксистских позиций.
Второе важное направление в творчестве Б.Д. Грекова — история русского крестьянства как основного производящего класса феодального общества, к которой он обратился в середине 20-х. В 1940 г. увидел свет его обобщающий очерк «Главнейшие эпохи в истории крепостного права в России», а в 1946 г. — капитальное исследование «Крестьяне на Руси с древнейших времен до ХVI века» (2-е изд. 1952—1953 гг.). В этих монографиях Греков поднял крайне злободневные для того этапа советской исторической науки проблемы: закономерность смены общественных формаций, роль народных масс в истории, общность славянских народностей.
В результате усилий Б.Д. Грекова в науке утвердилась марксистская концепция генезиса и развития феодализма в России, которая заключалась в том, что Русь миновала стадию рабовладельческого строя и Киевское государство было раннефеодальным. При этом основа феодализма понималась как соединение собственности феодала или феодального государства на землю с эксплуатацией зависимого населения в форме ренты. Данную концепцию в основном разделяли все крупные исследователи русского средневековья: В.В. Мавродин, А.Н. Насонов, М.Н. Тихомиров, И.И. Смирнов, Б.А. Рыбаков, А.А. Зимин. Были расхождения в определении начальной стадии феодализма, в его внутреннем членении, в мнениях о роли рабства, но феодальный характер Киевской Руси сомнений не вызывал.
Конечно, активная работа Б.Д. Грекова по созданию и закреплению в советской исторической науке марксистского варианта видения русского средневековья не могла не встретить государственной поддержки: в 1935 г. он становится академиком, с 1937 г. возглавляет Институт истории АН СССР, что укрепило его лидирующую роль в изучении социально-экономической истории русского средневековья.
С начала 30-х гг. к изучению этой проблематики присоединились, молодые историки-марксисты. Среди них был и М.Н. Тихомиров, окончивший историко-филологический факультет Московского университета в 1917 г. И хотя М.Н. Тихомиров прошел хорошую школу у представителей русской «буржуазной» исторической науки, это не помешало ему уже в середине 20-х гг. примкнуть к марксизму и заняться изучением истории народных масс России периода феодализма. Тема народных движений прозвучала в его первой книге, посвященной псковскому восстанию, причем он стремился выявить его классовые черты. Своей работой М.Н. Тихомиров открыл новое направление в изучении генезиса и развития феодального строя Древней Руси — древнерусские города. Затем он занимался историей Москвы (1936 г.), Новгородским восстанием 1650 г. (1940 г.), а в 1946 г. опубликовал труд «Древнерусские города», где обосновал мысль о единстве‚ путей развития русских и европейских городов. Этот вывод имел важное методологическое значение для советской исторической науки, так как опровергал представление о самобытном пути развития Древней Руси. Различные формы проявления народной борьбы в Древней Руси продолжали привлекать внимание учёного. Итогом его научных изысканий стала монография «Крестьянские и городские восстания на Руси ХI-ХIII вв.» (1955 г.), в которой М.Н. Тихомиров утверждал, что народная борьба в ХIII вв. была классовой.
М.Н. Тихомирову принадлежала первая попытка обобщения с марксистских позиций богатого материала по истории русского ремесла XVI-ХVII вв. Достойным продолжением этих проблем стала книга Б.А. Рыбакова «Ремесла Древней Руси» (1948 г.), где впервые подробно раскрывалась история материальной культуры древней и средневековой Руси. Такая тематика вводила Б.А. Рыбакова, археолога по специальности, в исследование генезиса и развития феодализма.
В 1957 г. М.Н. Тихомиров публикует монографию, посвященную истории Москвы в наименее известный период: когда Москва стала центром объединения русских земель". Обобщающим исследованием о средневековой Москве Тихомиров подводит итоги десятилетней разработки истории русских городов как социально-экономического организма. Основной тезис историка, прочно вошедший в отечественную науку, сводился к тому, что Древняя Русь была страной развитых городов — центров ремесла и торговли, и в этом отношении принадлежала к передовым странам Европы.
М.Н. Тихомиров являлся последовательным историком-марксистом, сторонником исторической концепции Б.Д. Грекова и после смерти последнего возглавил русскую медиевистику. В 1953 г. он становится академиком и руководителем Отделения исторических наук АН СССР.
В начале 30-х гг. в исследование социально-экономических процессов русского средневековья включается Л.В. Черепнин. Как историк он формировался в советское время в Московском университете под влиянием С.В. Бахрушина, А.И. Яковлева, Д.М. Петрушевского. В январе 1925 г. Л.В. Черепнин был зачислен в аспирантуру Института истории РАНИИОН, где под руководством М.Н. Покровского овладевал марксистско-ленинской теорией. Поэтому нет ничего удивительного в том, что кандидатская диссертация молодого ученого написана в русле марксистской методологии. Она посвящена крайне актуальной для русской медиевистики теме — многостороннему анализу и описанию феодальных порядков на Руси XIV-ХV вв. на примере московской метрополии. Диссертация была защищена в 1942 г., а в 1946 г. Черепнин завершил работу над докторской диссертацией.
Самый плодотворный период в научной жизни Л.В. Черепнина это1946—1977 гг. В 1951 г. он становится заведующим сектором истории СССР периода феодализма Института истории АН СССР
Центральное место в творчестве Черепнина в это время занимает проблематика складывания и развития Русского централизованного государства. С полным правом можно утверждать, что им была создана наиболее авторитетная в советской историографии концепция формирования и эволюции Русского централизованного государства. В 60-х гг. Л.В. Черепнин выходит в своих исследованиях за рамки ХIV-XV столетий. Его внимание привлекает последующее развитие Русского централизованного государства. Выбор темы не случаен, она органически связана со всеми работами Л.В. Черепнина по истории Русского централизованного государства.
В сущности, Л.В. Черепнин в своих трудах рассмотрел историю феодальной формации на Руси с момента ее становления до эпохи абсолютизма. Итогом научных изысканий историка стал вывод о принципиальной однотипности ведущих тенденций эволюции феодального общества на стадии зрелого его развития В России и Западной Европе.
П.В. Черепнин неоднократно подчеркивал, что он бережно хранит традиции своих учителей Б.Д. Грекова, М.Н. Тихомирова и С.В. Бахрушина. В течение 25 лет Л.В. Черепнин возглавлял сектор истории СССР периода феодализма, ас 1969 г. одновременно — отдел истории докапиталистических формаций на территории СССР Института истории АН СССР.
Благодаря трудам таких историков, как Б.Д. Греков, М.Н. Тихомиров, Л.В. Черепнин в советской исторической науке действительно была создана неведомая дореволюционной историографии марксистская по характеру картина древнейшей и средневековой истории России. Советские ученые доказывали, что зарождение государства у славян было итогом внутреннего развития, напрочь отвергая норманнскую теорию. При исследовании социально-экономических процессов главное внимание они уделяли истории крестьянства как основного производящего класса феодального общества. А главный упор при этом делали на разоблачении «буржуазных» концепций «старой» исторической науки о закрепощении крестьян в общегосударственных нуждах. В советской медиевистике вследствие усилий ее лидеров безоговорочно утвердился марксистский вывод о том, что закрепощение крестьян было продиктовано ростом феодального хозяйства и отвечало потребностям господствующего класса феодалов, интересы которых защищало государство.
Груды Б.Д. Грекова освещали судьбу русского крестьянства до XVII в. Эстафету дальнейшей разработки крестьянского вопроса принял Н.М. Дружинин — ученый-историк новой формации. Он окончил юридический и историко-филологический факультеты Московского университета, в студенческие годы принимал активное участие в революционной борьбе, а в годы гражданской войны вел агитационную работу в Красной Армии.
В качестве основного принципа в выборе проблематики научных исследований Н.М. Дружинин еще в самом начале своей научной карьеры сформулировал для себя понятие актуальности. Стремление разрабатывать именно актуальные темы было присуще Дружинину всю жизнь.
Научная работа Дружинина целиком развернулась в советское время. И в деятельности этой он, по его собственным словам, двигался в том же направлении, что и вся советская наука – по пути усвоения марксистско-ленинского метода. Такое понимание целей научного познания вывело начинающего историка конце 20-х гг. на исследование наиболее актуальных для того периода проблем: история революционного движения; история крестьянства и деревни; история крестьянского вопроса — корые необходимо было связать с архисложным делом периодизации истории капиталистических отношений в России.
Основной работой ученого по вопросам социально-экономического развития деревни, крестьянства стал его двухтомный труд «Государственные крестьяне и реформа П.Д. Киселёва» (1946 г., 1958 г.) и «Русская деревня на переломе. 1861-1880» (1978 г.). Работы Н.М. Дружинина примечательны тем, что благодаря им в советской историографии в качестве непреложных истин закрепились идеи, проникнутые марксистским пониманием крестьянского вопроса в России в ХХ в. Идеи эти сводились к следующему: во-первых, государственные крестьяне были категорией феодально-зависимого крестьянства, которая эксплуатировалась государственной властью; во-вторых, борьба между старым и новым составила основу развития в переходный от феодализма к капитализму период и к концу крепостной эпохи переросла в острый социальный конфликт, неразрешимый паллиативными мерами. Так впервые в советской исторической литературе была показана сущность кризиса феодальной системы и такая точка зрения стала общепризнанной.
Другая крупная монография Н.М. Дружинина явилась итогом многолетних изысканий ученого по социально-экономической истории России ХХ в. Эта работа интересна тем, что очень точна отражает состояние исторической науки в период подготовки монографии. Хронологические рамки исследования (1861—1880) обосновываются автором в полном соответствии с господствавшей в то время совершенно искусственной периодизацией истории России ХIХ в. по этапам революционного движения. Автор вполне в духе своего времени концентрирует внимание на выявлении буржуазного содержания реформы 1861 г. и единой тенденции капиталистического пути развития Российского государства. В итоге был сформулирован принципиально важный для советской исторической науки вывод об объективных причинах сельскохозяйственной отсталости России.
Взгляды Н.М. Дружинина на социально-экономические процессы в русской деревне ХIХ в. прочно закрепились в науке. Труды его удостоены Государственной и Ленинской премий, в 1946 г. Н.М. Дружинин избирается членом-корреспондентом АН СССР, а в 1953 г. - академиком. С 1944 г. он заведует сектором истории СССР ХIХ - начала ХХ в. Института истории СССР АН СССР, а с середины 50-х гг. возглавляет созданную еще Б.Д. Грековым комиссию по истории сельского хозяйства и крестьянства СССР, координирующую всю работу по исследованию истории аграрных отношений и крестьянства.
Для историков, специализирующихся на социально-экономической истории, начало ХХ в. — наиболее активно изучаемый период. Для историков-марксистов его разработка имела особое значение. Согласно ленинской периодизации начало ХХ в. — стадия империализма, канун социалистической революции. В советской исторической науке уже с 20-х гг. эти идеи признавали за аксиому, что, разумеется, ставило вне всякой критики совершенно искусственное выделение Лениным высшей стадии капитализма — империализма. Для российской действительности подобные построения были тем более неприемлемы, так как в России в начале ХХ в. не было в реальности и развитого капитализма (в марксистском определении – прим. ред. G&S). Тем не менее в задачу историков-марксистов входило конкретно-историческое обоснование наличия в России зрелой стадии капитализма, которая создавала объективные предпосылки возникновения революционной ситуации в ленинском понимании и неизбежности вызревания именно социалистической революции.
3а выполнение этой чисто идеологической, а не научной задачи с энтузиазмом взялись молодые историки-марксисты, не слишком обремененные фундаментальной гуманитарной подготовкой. История монополистического капитализма в России сразу стала одной из центральных тем советской историографии, приобрела политическое звучание. В силу своей сложности проблемы империализма вызвали сразу же бурные дискуссии. Именно в ходе дискуссий 1929—1931 гг. между «денационализаторами» и «национализаторами» выдвинулась фигура А.Л. Сидорова. Он поддерживал точку зрения «национализаторов», которые, опираясь на труды В.И. Ленина, прослеживали развитие капитализма в России в начале ХХ в., рост капитала, образование монополий, сращивание банковского и промышленного капиталов. Верх в дискуссии одержали «национализаторы».
В послевоенный период и особенно с начала 50-х гг. исследования по истории империализма стремительно возрастают, при этом история экономики России в период первой мировой войны выдвинулась в число крупнейших научных проблем. Ее плодотворно разрабатывал А.Л. Сидоров. В вопросе о роли иностранных капиталов наметился новый подход. А.Л. Сидоров в этом контексте провел всесторонний анализ государственного бюджета и значения заграничных займов царизма накануне войны. Он обратил внимание на необходимость различать экономическую и финансовую зависимость России от ведущих мировых держав. Финансовая зависимость России в результате внешних займов увеличивалась (по мнению А.Л. Сидорова, а затем и других советских историков – примечание редакции G&S). В годы первой мировой войны это поставило Россию в положение неравноправного партнера.
Интенсивно изучалась история монополий в России, при этом имели место два подхода. Один из них был представлен в труде А.Л. Сидорова об экономическом положении России в годы первой мировой войны и охватывал экономику страны в целом. В результате изучения истории монополий и их отношений с государством исследователи пришли к выводу, что в России сложилась система государственно-монополистического капитализма, которая к 1917 г. уже предпринимала попытки общегосударственного регулирования отдельных отраслей промышленно-централизованного распределения важнейших продуктов и сырья. Тем самым обосновывалось наличие в России объективных экономических предпосылок для социалистической революции.
Эти идеи нашли наиболее полное воплощение в работе А.Л. Сидорова «Исторические предпосылки Великой Октябрьской социалистической революции». Однако возникшие в 50-х гг. разногласия по поводу того, кому — государству или монополиям — принадлежала ведущая роль в формировании государственно-монополистического капитализма, не были разрешены.
Исходя из ленинских оценок, историки усматривали особенности экономического развития России в начале ХХ в. в ее многоукладности. Но из этого факта делались разные выводы. А.Л. Сидоров и его сторонники уже в конце 50-х гг. поставили вопрос о разграничении особенностей монополистического капитализма в целом и экономики России в эпоху империализма. Указывая, что своей природой и основными чертами российский монополистический капитализм не отличался от империализма других стран, они считали возможным определять своеобразие политической надстройки как «военно-феодальный империализм». Понятие «военно-феодальный империализм» Сидоров отождествлял с царизмом. Он считал, что именно «военно-феодальный империализм» сдерживал развитие капитализма в России, особенно в деревне, где его уровень был ниже, чем в странах передового капитализма.
А.Л. Сидоров скончался в 1966 г. В дальнейшем его взгляды служили толчком к разработке идей так называемого нового направления по проблемам социально-экономической истории России в начале ХХ в., идеологами которого стали сподвижники Сидорова — М.Я. Гефтер и К.Н. Тарновский.
Еще одним приоритетным направлением исследования отечественной истории нового времени являлось изучение русского освободительного движения. Дань этой узловой проблеме, которая стала остовом марксистского понимания русского исторического процесса, отдали многие историки, но бесспорным лидером среди них уже с 20-х гг. была М.В. Нечкина.
С самого начала в научном творчестве Нечкиной оформляются два основных аспекта: история русского революционного движения и история исторической науки, причем первый всегда был особенно любимым. Занимаясь в семинаре у М.Н. Покровского в Институте красной профессуры, она обратилась к изучению движения декабристов. Естественно, труды М.В. Нечкиной отличались марксистским подходом к освещению истории декабризма. Молодой исследователь наметила проблемы, которые стали предметом исследовательского внимания всех советских декабристоведов.
В работах конца 20 — начала 30-х гг. М.В. Нечкина вывела принципиальную идею революционного единства всего движения декабристов.
Одновременно с историей декабризма в сферу научных интересов М.В. Нечкиной попадает второй, согласно ленинской периодизации, этап революционного движения в России — разночинный — и особенно деятельность Н.Г. Чернышевского. Она сформулировала важнейшую, с ее точки зрения, исследовательскую задачу — необходимость подлинно марксистского подхода к изучению наследия Чернышевского. Решение этой задачи во всех ее последующих трудах было построено на основе ленинского определения революционной ситуации.
В послевоенный период проблематика исследований М.В. Нечкиной расширяется. Декабристы рассматриваются ею не только как революционная организация, но и как явление идеологии, общественное течение, «окрасившее атмосферу социальной и культурной жизни своего времени».
Положение М.В. Нечкиной в исследовании истории русского революционного движения было практически монопольным и оно использовалось в полной мере, закрепило в советской науке преувеличенное представление о масштабах и влиянии революционного движения в ХХ в., а также искусственную периодизацию исторического процесса ХХ -— начала ХХ в. по революционным ситуациям.
Вторым важным аспектом научной деятельности М.В. Нечкиной являлось изучение истории исторической науки. Первые шаги в этой области она сделала в семинаре М.Н. Покровского Они были связаны с именем В.О. Ключевского, интерес к творчеству которого М.В. Нечкина сохранила на всю жизнь.
В 1958 г. по инициативе В.П. Волгина, М.Н. Тихомиров м В. Нечкиной создается научный совет по проблеме «История исторической науки» при Отделении исторических наук АН СССР. С 1961 г. и до своей смерти в 1985 г. М.В. Нечкина возглавляла этот совет. На него была возложена задача координации историографических исследований по всей стране, и, совершенно естественно, академик М.В. Нечкина начиная со второго тома и возглавила подготовку крупнейшего обобщающего научного труда — «Очерков истории исторической науки в СССР». Необходимость фронтальной разработки истории исторической науки назревала давно. Это считалось очень важным для повышения теоретического уровня исторической науки в целом и для преподавания исторических дисциплин в вузах.
Комиссия по истории исторической науки была создана еще в 1946 г. при Институте истории АН СССР. Ее возглавил сначала академик Б.Д. Греков, затем академик Е.А. Косминский, а с начала 50-х гг. — член-корреспондент, впоследствии академик М.Н. Тихомиров. Именно после критики «Русской историографии» Рубинштейна комиссия приступила к разработке плана проспекта «Очерков...». Главная задача, стоявшая перед авторами проспекта, — избежать ошибок Рубинштейна, написать работу в духе марксизма и актуальных идеологических установок партии. Поэтому не случайно в проспекте основное внимание уделялось главам о революционной исторической мысли в России. В них подводились итоги и намечались перспективы изучения этой проблемы. Революционную мысль искали и находили даже там, где ее не было и быть не могло. Таким образом искажалась в целом картина истории исторической науки в России. К тому же в «Очерках...» вовсе не проводилась идея преемственноственности взаимосвязи лучших достижений исторической науки в Западной Европе и в России, всячески, в ущерб истине, подчеркивалась самобытность русского исторического знания.
В ходе подготовки второго — четвертого томов «Очерков...» вырисовывалась необходимость четкого понимания общей концепции становления и развития советской исторической науки. В связи с этим в 1960—1962 гг. журналом «История СССР» была проведена дискуссия о периодизации истории советской исторической науки, которая открылась и завершилась статьями М.В. Нечкиной. Чрезвычайно важно и показательно, что Нечкина предложила положить в основу выделения периодов в развитии советской исторической науки принципы, зависящие от изменений базисного характера, а вовсе не те, которые определяются собственным развитием науки, ее ростом. В результате принимается фактически без возражений следующая периодизация: 1917 — середина 30-х, середина 30 — середина 50-х гг. (ХХ съезд КПСС); середина 1950-х и далее. Она закрепилась в советской исторической науке, составив ее марксистский методологический каркас. Эта периодизация легла в основу четвертого тома «Очерков...». В результате «Очерки истории исторической науки в СССР» оказались предельно идеологизированными, что предопределило потерю ими научного значения уже в середине 80-х гг.
Научная и организационная деятельность М.В. Нечкиной получила высокую официальную оценку: в 1953 г. она была стала членом-корреспондентом АН СССР, а в 1958 г. — академиком.
В новейшей историографии стало общим местом подчеркивать выдающееся значение ХХ съезда КПСС для исторической науки. Так ли это на самом деле? Несомненно, для развития советского общества роль ХХ съезда велика. Даже поверхностная критика культа личности Сталина имела огромное значение. Она в некоторой мере способствовала расширению проблематики исследований по истории советского общества. Но разве могли произойти какие-либо существенные изменения в науке, если политическая система осталась прежней и, следовательно, идеологические догматы – неприкосновенными?
В обобщающих статьях, публиковавшихся в центральной партийной печати, в которых подводились итоги развития советской исторической науки между ХХ и ХХII съездами КПСС, прямо указывалось, что «...история — это партийная наука, что ученые не должны заниматься историей для истории. История — это не политика, опрокинутая в прошлое, а наука о прошлом, помогающая выработке и осуществлению современной партийной политики».
Как важнейшая выделялась роль историков на идеологическом фронте, что влекло за собой и соответствующую смену приоритетов исторических исследований. Основные силы советских историков сосредоточились на изучении истории КПСС и истории советского общества, поскольку именно эти направления призваны были сыграть основную роль в идеологическом обеспечении коммунистического строительства. Вот почему главное внимание в исторических исследованиях предписывалось обратить на послевоенную историю советского государства, особенно такие темы, как подвиг рабочего класса по созданию материально-технической базы коммунизма, трудовые усилия колхозного крестьянства, освоение целины и т.п.
Таким образом, именно после ХХ съезда КПСС в советской исторической науке образовался известный крен в проблематике исследований и распределении научных кадров: две трети ученых занимались историей КПСС и историей советского общества. Но никакого научно значимого результата добиться не удалось. Чему тоже были свои причины.
Единственным лидером в разработке историко-партийной и советской проблематики был ЦК КПСС и его институты. Во всех партийных документах и в работах историков красной нитью проходила мысль о возрастании руководящей роли КПСС в организации и руководстве ходом исторических исследований, формировании и развитии системы научно-исторических учреждений и вузов.
Теоретико-методологической базой исторических исследований оставались произведения классиков марксизма-ленинизма и документы КПСС. Решающее значение в этом плане приобрело издание Полного собрания сочинений В.И. Ленина, завершенное в 1965 г., публикация ленинских сборников, а также многотомной «Биографической хроники». Главными маяками в формировании проблематики исторических исследований стали документы партийных съездов и постановления ЦК КПСС. Магистральное направление в развитии историко-партийной и советской исторической науки можно выразить лозунгом: «от съезда к съезду».
Велика была роль партийных учебных и научных учреждений. Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС служил идеологическим ситом для всех исторических изданий, без его визы как правило, не публиковалось ни одно крупное историческое исследование по отечественной истории.
Академия общественных наук при ЦК КПСС, созданная в 1946 г., выступала в качестве кузницы кадров историков-марксистов высшей квалификации.
Отличительной чертой исторической науки после ХХ съезда стало бурное развитие Ленинианы, которое шло как бы в двух направлениях. С одной стороны, широким фронтом разрабатывались проблемы, связанные с деятельностью и ролью Ленина в революционном процессе. С другой — развернулось активное освоение ленинских трудов, создание биографии вождя мирового пролетариата. В результате в исторической литературе ленинские цитаты автоматически заняли место сталинских, закрепив цитатническо-иллюстративный метод изложения истории как норму.
В 1959 г. на смену «Краткому курсу истории ВКП(б)» пришёл новый стационарный учебник «История КПСС» под редакцией Б.Н. Пономарева, в котором была представлена новая схема истории России с конца ХХ в. до ХХ съезда КПСС. В 1960 г. вышла книга «В.И. Ленин. Биография». Тогда же произошло официальное признание того, что наконец сложились условия написания главного труда современности — многотомной истории КПСС, что и было поручено ИМЛ при ЦК КПСС. Таким образом, уже в начале 60-х гг. в исторической науке создавались новые идеологические клише.
Великая Отечественная война выдвинула на первый план проблему индустриализации страны, с которой связывалась победа советского народа. К концу 50-х гг. в исторической науке закрепилось представление, что индустриализация развернулась с середины 20-х гг. и продолжалась 10 лет. Но авторы исследований на эту тему сводили процесс индустриализации к технико-экономическим аспектам. Коренное отличие социалистической индустриализации от капиталистической виделось им в том, что приоритет отдавался тяжелой промышленности. Однако научный уровень работ был невысок, поскольку источники не нашли в них должного отражения.
В 1961 г. ситуация несколько изменилась. На ХХII съезде принимается Программа КПСС, в которой сформулирован тезис: «индустриализация страны, кооперирование сельского хозяйства, культурная революция — таковы основные звенья ленинского плана построения социалистического общества». Теперь вся проблематика исторических исследований периода 20—40-х гг. строилась в соответствии с программной формулой. Изыскания историков советского общества были столь «успешны», что в 1971 г. увидела свет историографическая работа, посвященная строительству социализма в СССР». Монография имела целью дать представление о том, как начиналось изучение ленинского плана построения социализма, как постепенно закладывались основы проблематики, как развертывалось осмысление историками советского опыта социалистической индустриализации, коллективизации и культурной революции. При этом авторы объясняли актуальность своей книги причинами чисто идеологического свойства: во-первых, книга необходима для определения всемирно-исторического значения опыта социалистического строительства в СССР, который мог бы быть полезен для стран Европы и Азии, строящих социализм; и, во-вторых, она призвана сыграть важную роль в борьбе с фальсификаторами истории превращения СССР в индустриально-колхозную державу. Вот почему можно говорить скорее об идеологическом, а не научном значении этой монографии.
С начала 70-х гг. в центре исторических исследований оказывается проблема развитого социализма. Идея о его построении в СССР пришла, как и все остальное, из партийных документов. Задача историков заключалась в том, чтобы наполнить ее конкретным содержанием, определить хронологические рамки. Конечно, советским историкам не впервые было облекать в плоть и кровь очередной идеологический миф, тем не менее идея развитого социализма с трудом укладывалась в пределы реальной действительности 70-х гг. И все же историки, особенно историки КПСС, выполнили возложенную на них идеологическую миссию, значительно опередив других обществоведов в выявлении характерных черт нового «исторического» этапа. Поток литературы пошел столь бурно, что уже к середине 70-х гг. в исторической науке были определены рубежи, с которых якобы началось решение задач развитого социалистического общества, — ими стали начало 60-х гг., третья Программа КПСС.
Исследователи живописали историю отдельных сфер жизни советского общества в условиях развитого социализма: развитие экономики и социальных отношений, общественно-политической жизни и культуры, национальных отношений и внешней политики". И.Б. Берхин посягнул на показ цельной картины развитого советского общества в СССР. Многие ученые уже тогда прекрасно сознавали, что занимаются мифотворчеством угоду идеологии, ничего общего с наукой не имеющим, но процесс загнивания науки зашел слишком далеко.
Разработка истории развитого социализма продемонстрировала еще один парадокс. При исследовании истории советского общества историографические труды обычно запаздывали. В данном же случае уже в середине 70-х гг. параллельно с конкретными историческими работами появились не только историографические очерки, но и специальные монографии“.
Благодаря усилиям главным образом историков в преамбуле последней Конституции СССР (октябрь 1977 г.) была дана развернутая характеристика несуществующего этапа в развитии советского общества — развитого социализма.
Проблематика истории советского общества на этапе развитого социализма настолько прочно вошла в историческую науку, что в начале 80-х гг. был сделан вывод о концепции развитого социализма как о наиболее крупном вкладе в марксистско-ленинскую теорию после выработки партией в 50-х гг. научного определения современной эпохи в мировой истории, которая наметила пути дальнейшего развития советского общества.
Вторая половина 80-х гг. стала рубежом в советской исторической науке. Постепенно сходят на нет основные научные направления. Даже социально-экономическая история, опирающаяся на давнюю традицию 30—50-х гг., имеющая большую идеологическую поддержку и, казалось бы, наиболее реальные шансы на выживание, практически перестает существовать.
Наиболее ярко признак деградации обнаружился в критической кампании, развернутой в партийной печати против инакомыслия в науке, которую возглавил тогдашний заведующий Отделом науки ЦК КПСС С.П. Трапезников. Появление в середине 70-х на партийном и научном небосклоне такого чиновника от науки как Трапезников — глубоко символично. Его двухтомная монография «Ленинизм и аграрно-крестьянский вопрос», названный в многочисленных рецензиях самым значительным обобщающим трудом середины 70-х гг., могла увидеть свет только благодаря сжебному положению автора, ибо не представляла никакой научной ценности. Концепция монографии ни на йоту не отличалась от концепции соответствующего тома многотомной «Истории КПСС», и являлась своего рода вершиной иллюстративно-описательного, цитатнического метода, столь характерного для советской исторической науки. Хвалебный хор вокруг беспомощного в научном отношении издания свидетельствовал только о падении значения исторической науки, которой мог успешно руководить партийный чиновник подобного уровня.
Партийное руководство наукой сыграло свою пагубную роль —советская историческая наука перестала быть наукой, так и не предприняв серьезных попыток стать ею.
