Сталин и его "голод, которого не было".

Как известно, в досоветский период власти не замалчивали факт наступившего голода в стране. Хотя и с запозданием, но предпринимались меры по мобилизации всех имеющихся ресурсов для снижения его остроты в наиболее пораженных голодом районах. Лучшие представители отечественной интеллигенции стремились помочь попавшему в беду крестьянству. Например, в 1891-1892 гг. выдающийся русский историк В. О. Ключевский читал платные лекции в пользу голодающих [1]. Л. Н. Толстой и многие другие представители интеллигенции и российской общественности занимались благотворительностью. По-другому развивалась ситуация в 1933 г.

Историками установлено, что в 1932-1933 гг. резервный зерновой фонд страны составлял почти 2 млн т. Из этого зерна голодающим не было выделено ни грамма. Нетрудно подсчитать, что, если бы в первой половине 1933 г., в самый пик голода, этот хлеб поступил голодающим в размере полугодовой нормы на человека в 100 кг, его хватило бы по крайней мере 20 млн чел., чтобы не умереть с голоду. Но и этим дело не ограничивалось. В условиях начавшегося страшного голода в зимние месяцы 1932/33 г. сталинское руководство продолжало экспортировать из СССР зерно. Решение о прекращении экспорта зерновых культур было принято Политбюро ЦК только 4 апреля 1933 г. [2].

Новым явлением в истории голодных лет в России стало замалчивание властью факта голода. Более того, ею не была затребована помощь из-за границы. Напротив, под предлогом отсутствия факта голода в стране как такового, в целях поддержать свой престиж на международной арене и внутри страны, сталинский режим отказался от помощи.

ЦК ВКП(б), Советское правительство и лично Сталин располагали исчерпывающей информацией о наступившем в стране голоде. Еще летом 1932 г. Молотов, вернувшись с Украины, на заседании Политбюро ЦК ВКП (б) заявлял:

Мы стоим действительно перед призраком голода и к тому же в богатых хлебных районах [3].

В дневниковых записях Л. М. Кагановича, датированных ноябрем
1932 г. — февралем 1933 г., воспроизводится следующий рассказ
секретаря Северо-Кавказского крайкома ВКП(б) Б. П. Шеболдаева:

Недостаток продовольствия наиболее остро чувствуется в
Ново-Александровском районе. Выезжающие из крайкома работники ОГПУ констатировали около 100 случаев смерти от голода.
В особенно тяжелом положении некоторые активисты и часть
единоличников [4].

По мере нарастания голодного кризиса местные органы власти,
представители общественности и рядовые граждане направляли
высшему руководству страны многочисленные письма с просьбами
о помощи. Так, например, на имя Сталина было направлено письмо
из Шарлыкского района Средне-Волжского края колхозника, подписавшегося псевдонимом «Аноним», в котором сообщалось, что в
районе крестьяне «крайне оборваны, истощены», «питание самое
скверное
», «хлеба нет», «запаса нет», «призрак голода стоит перед
всеми, так как на помощь власти никто не надеется
». Неизвестный
автор причиной подобной ситуации называет хлебозаготовки, в
ходе которых было изъято «громадное количество хлеба» [5].

В августе 1932 г. председатель СНК Казахской АССР У. Д. Исаев проинформировал Сталина о том, что в районах Центрального Казахстана значительная часть населения голодает, тысячи людей умирают от голода, общее количество хозяйств края по сравнению с 1931 г. сократилось на 25% [6].

В конце 1932 г. о массовом голоде на Украине Сталину лично сообщил секретарь ЦК КП(Б) Украины и Харьковского обкома партии Р. Терехов. Реакция вождя была следующей:

Нам говорили, что вы, товарищ Терехов, хороший оратор, оказывается, вы хороший рассказчик - сочинили такую сказку о голоде, думали нас запугать, но - не выйдет! Не лучше ли вам оставить пост секретаря обкома и ЦК КП(б) и пойти работать в Союз писателей; будете сказки писать, а дураки будут читать [7].

Через две недели Терехов был снят с работы.

Зампредседателя СНК РСФСР Т. Р. Рыскулов в докладной записке на имя Сталина, датированной мартом 1933 г., приводил многочисленные факты выпавших на долю населения Казахстана страданий и просил его «вмешаться в это дело и тем самым спасти жизнь многих людей, обреченных на голодную смерть» [8].

Весной 1933 г. ЦИК СССР получил информацию о положении в Республике немцев Поволжья от иностранного инженера Мозига, посетившего во время отпуска юг страны, в том числе Поволжье. Увиденное настолько поразило его и «стояло в таком противоречии с указаниями Сталина и ЦК», что он посчитал своим долгом сообщить об этом высшему руководству СССР. В письме указывалось:

В республике сельское население умирает с голоду, поля и деревни частью покинуты, окна домов забиты. В городах на левобережье Волги бродят умирающие люди. Трупы хоронятся кучами. Урожай зреет на полях, но убирать его будет некому.

Инженер предложил немедленно направить в Республику немцев Поволжья следственную комиссию для наказания виновных в случившемся развале сельского хозяйства, а также привлечь для уборки урожая части Красной Армии [9].

В 1933 г. Ф. Раскольников (Черноморский флот) и командующий Киевским военным округом И. Якир направляли Сталину официальные письма с просьбами о помощи голодающим [10]. О голоде на Северном Кавказе, в донских станицах и хуторах Сталина информировал известный советский писатель М. А. Шолохов [11].

Специальное письмо о голоде в Республике немцев Поволжья было направлено Сталину группой советских писателей во главе с Б. Пильняком. В нем они сообщили о фактах голодной смерти колхозников, во время полевых работ умиравших прямо в борозде, употреблении в пищу голодными крестьянами суррогатов [12]. ОГПУ, ответственные работники Республики немцев Поволжья и Нижне-Волжского края проверили эти факты и доложили Сталину, что «приводимые в документе писателей цифры смертности по г. Энгельсу [речь шла о смертях от голода. - В. К.] взяты из загса и соответствуют действительности» [13].

14 мая 1933 г. секретарь Башобкома ВКП(б) А. Р. Исанчурин направил Сталину докладную записку о продовольственном положении колхозов Башкирии, в которой отметил:

Положение снабжения колхозов катастрофическое. На почве голода массовое опухание семей нетрудоспособных, на производстве имеются случаи смерти даже в борозде [14].

Даже жена Сталина Надежда Аллилуева, возможно, пыталась открыть ему глаза на голод. Студенты Института народного хозяйства, который она посещала, якобы рассказывали ей о случаях людоедства и торговли человеческим мясом в районах смертности от голода. «Аллилуева, - писал в своих воспоминаниях генерал НКВД А. Орлов, - пораженная ужасом, пересказала этот разговор Сталину и начальнику его личной охраны Паукеру» [15]. Были и другие многочисленные факты.

Так, например, 5 июля 1933 г. секретарь Уфимского ОК ВКП(б) и председатель облисполкома Быкин и Булашев направили ЦК ВКП(б) на имя Сталина следующую шифрограмму:

Положение с хлебом в ряде районов чрезвычайно тяжелое, есть масса случаев голодания, в том числе семей красноармейцев, также случаи голодной смерти (Давлекановский, Мечетлинский, Карагушевский, Карайдельский и другие районы), поедания павших животных [16].

Руководители Советского правительства, секретари ЦК ВКП(б), так же как и Сталин, получали с мест исчерпывающую информацию о голоде [17].

Таким образом, не вызывает сомнений факт полной осведомленности руководства страны относительно географии и интенсивности разразившегося в стране голода. Власти на этот факт реагировали так: замалчивали. Это был первый в истории страны «секретный», «тихий» голод, когда миллионы людей голодали и умирали от голода, а власть не только делала вид, что ничего не происходит, но и публично заявляла о всенародном благополучии.

Установка на замалчивание голода исходила от самого Сталина. Тему голода он затронул на Январском, 1933 г. объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б). В выступлении на пленуме Сталин привел отзыв американской газеты «Нью-Йорк таймс», которая на своих страницах в ноябре 1932 г. заявила, что «коллективизация позорно провалилась» и «привела Россию на грань голода» [18].

Генеральный секретарь опроверг точку зрения американской прессы, приведя цифры коллективизированных крестьянских хозяйств в стране и доложил о достижениях промышленности за годы первой пятилетки. Чтобы не допустить новых критических публикаций на Западе, Советское правительство запретило свободное передвижение по территории, пораженной голодом, иностранных журналистов. Сталин был возмущен, когда узнал о том, что американские корреспонденты смогли побывать на Кубани и по итогам поездки «состряпать гнусность» о положении в крае. В записке Кагановичу и Молотову, датированной не ранее 19 февраля 1933 г., он указал:

Надо положить этому конец и воспретить этим господам разъезжать по СССР. Шпионов и так много в СССР» [19].

Зато он всячески поддерживал тех западных журналистов и деятелей культуры, которые симпатизировали СССР и восхваляли успехи его режима. Показательны в этом плане публикации, посвященные пребыванию в СССР английского писателя и драматурга Б. Шоу и супругов Вебб. В частности, 27 июня 1932 г. газета «Известия» опубликовала информацию ТЭСС из Лондона под заголовком: «Б. Шоу издевается над распространителями антисоветской клеветы». В ней приводилось помещенное в лондонской «Дейли экспресс» окончание ответа Б. Шоу на статью английского журналиста Вестгарта о его впечатлениях от поездки в СССР, ранее опубликованной в данной газете. Б. Шоу выразил сожаление о том, что «Вестгард после пребывания в СССР не нашел ничего другого сообщить, кроме "обычной чепухи", которую всякий нуждающийся журналист в Европе выдумывает, даже и не ступив ногой на советскую территорию, чтобы иметь возможность продать свою статью антисоветским газетам». Особенное его недовольство вызвало заключение Вестгарта о том, что «коммунизм еще не спас все 160 млн русских от нищеты». Б. Шоу, вспоминая свое недавнее пребывание в СССР, заявил, что фактов голода и нищеты населения не заметил [20]. Аналогичного содержания были публикации советских газет о пребывании в СССР летом 1932 г. английской четы Вебб, превозносившей успехи социалистического строительства в многочисленных интервью журналистам [21].

Сталин также активно участвовал в создании мифа о всенародном благополучии в результате выполнения первой пятилетки. «Мы несомненно добились того, что материальное положение рабочих и крестьян улучшается у нас из года в год. В этом могут сомневаться разве только заклятые враги Советской власти» [22], - цинично заявил он на Январском объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б). Не только на всю страну, но и на весь мир он заявил, что «колхозники забыли о разорении и голоде» и поднялись «на положение людей обеспеченных». Выступая на Первом Всесоюзном съезде колхозников-ударников 19 февраля 1933 г., Сталин бездоказательно заключил, что крестьяне в колхозах «работают для того, чтобы изо дня в день улучшать свое материальное и культурное положение […], что главные трудности уже пройдены, а те трудности, которые стоят перед вами [колхозниками. - В. К.], не стоят даже того, чтобы серьезно разговаривать о них» [23].

Лишь в сентябре 1940 г. Сталин публично признал факт голода в СССР в первые годы существования колхозного строя. Выступая на закрытом совещании в Кремле, посвященном обсуждению сценария фильма «Закон жизни», он мельком обронил фразу:

У нас, например, миллионов 25-30 людей в прошлом голодало, хлеба не хватало [24].

Сталинскую линию на замалчивание голода и прославление успехов коллективизации активно проводило его ближайшее окружение и региональные наместники. Так, например, секретарь Северо-Кавказского крайкома партии Шеболдаев, последовательно проводивший в 1932 г. в крае сталинскую линию, прекрасно осведомленный о масштабах голода на Дону и Кубани, где смертность от голода составила в казачьих районах от 25 до 50% [25] общего населения, в начале 1934 г. с уверенностью повторял официальную версию о «кулацком саботаже» [26]. Вот некоторые отрывки из «верноподданнических» выступлений на Январском объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) других сталинистов —С. Косиора и Ф. Голощекина. В то время как крестьяне тысячами умирали от голода и переживали невыносимые страдания, эти сталинские сподвижники вещали с высоких трибун совсем о другом.

Косиор (первый секретарь ЦК КП(б)У): «Сельское население находилось в самом нищенском положении. Совершенно другое дело теперь. Переселение имело место в начале пятилетки, сейчас этот вопрос совершенно снят жизнью. Коренным образом изменилось положение крестьянских масс […]. Сельское хозяйство Украины несомненно выросло и окрепло […]. Колхозы, крепнущие, развивающиеся. Уровень сельского хозяйства значительно выше, чем при индивидуальном хозяйстве […]. Партия имеет величайшие достижения в области коллективизации». Правда, «несмотря на большое количество хлеба, - продолжил он, - нам сейчас все же трудно его брать. Беда заключается в том, что колхозный хлеб пожирают имеющиеся в колхозах дармоеды и лодыри, большое количество паразитов».

Голощекин (секретарь крайкома ВКП(б) Казахстана): «Разительные успехи мы достигли в сельском хозяйстве. Произведено очень резкое изменение в сторону исключительного превалирования социалистического земледелия и животноводства […]. Провели и проводим оседание казахского населения […]. Мы входим во вторую пятилетку укрепленными, мы путь нашли» [27].

Среди верхнего эшелона власти однако нашлись смелые и принципиальные люди, не побоявшиеся сказать правду о реальной ситуации в стране. Во-первых, это так называемая антипартийная группировка А. П. Смирнова, В. Н. Толмачева, Н. Б. Эйсмонта. Дело одного из ее представителей, наркома сельского хозяйства СССР А. П. Смирнова, рассматривалось на том же Январском пленуме, где выступали вышеупомянутые Косиор и Голощекин. По этому делу с докладом выступил председатель ЦКК ВКП(б) Я. Э. Рудзутак. Вот что вменялось в вину членам «антипартийной группировки»:

Эти люди заявляли, что в результате неправильной политики ЦК партии Казахстан разбежался, Украина разбежалась, разбегается Северный Кавказ»; «Получалось так, что никакой классовой борьбы нет, классового врага нет, а виноват во всем ЦК, который за срезанный колос приказывает расстреливать людей»; «По их мнению, Сталин является организатором крестьянских восстаний», «...говорили о мероприятиях, которые наметила комиссия Кагановича».

О действиях бывшего наркома сельского хозяйства РСФСР Смирнова докладчик сообщил следующее:

«В своих беседах заявлял: "Сволочи, подлецы, мерзавцы, до чего довели страну! До того докатились, до чего и царское правительство не докатывалось"; "До чего докатился ЦК партии, что отдает приказ о том, чтобы за срезанный колос невинного человека расстреливать"», «Смирнов заявлял: неужели не найдется у нас в стране ни одного человека, который мог бы убрать Сталина. Нужно "выбирать" - или Сталин, или крестьянское восстание», «Сталин - не Папа римский и переизбрать его можно» [28].

Председателя ЦКК активно поддержал на пленуме секретарь Северо-Кавказского крайкома ВКП(б) Шеболдаев. Он решительно заявил:

Эйсмонт и еще кто-то из этой группы Смирнова интересуются Северным Кавказом, ездят смотреть, как там обстоит дело. В одном из своих разговоров, контрреволюционных по существу разговоров, он заявил о том, что, должно быть, на Северном Кавказе весной 1933 года будет восстание. Достаточно одного этого, чтобы стало ясным, что говорит враг. Мы настолько глубоко, настолько капитально вошли во все поры деревни, что о развале колхозов, о каких-либо выступлениях, восстаниях не может быть и речи. Это форменная чепуха! [29]

Кроме антисталинской группы Смирнова - Эйсмонта - Толмачева, с резкой критикой генсека выступила «контрреволюционная группа Рютина — Слепкова», именовавшая себя «союзом марксистов-ленинцев». Ее члены обвинили Сталина в том, что осуществляемая под его руководством «авантюристическая коллективизация с помощью невероятных насилий и террора», «экспроприации деревни путем всякого рода поборов и насильственных заготовок» привела страну к «глубочайшему кризису, чудовищному обнищанию масс и голоду» [30]. Однако все попытки критики лично Сталина и его политики были решительно пресечены, а их инициаторы жестоко наказаны.

В 1933 г. руководство страны не только умолчало сам факт голода, но фактически возложило на крестьян ответственность за его наступление. Крестьяне оказались виновными в том, что попали под влияние «кулака» и как следствие этого недобросовестно работали в колхозах и «саботировали хлебозаготовки». За это им и пришлось расплачиваться в 1933 г. Так, председатель СНК СССР Молотов во время пребывания в мае 1933 г. в Средне-Волжском крае, в Пензе, заявил:

Там, где лодыри, лентяи, волынщики не интересовались честной работой в колхозе, там они уже получили от первого урожая вершки, но не получили корешков [31].

В выступлениях на Январском, 1933 г. объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) Сталина и его ближайшего сподвижника - секретаря ЦК партии Кагановича было сказано, что в 1932 г. «кулак» организовал «саботаж» хлебозаготовок и сева. Результатом «саботажа» и стали те большие трудности, с которыми в 1932 г. прошли хлебозаготовки. О том, что «острое недоедание» якобы было частью казацкой кампании по свержению Советской власти и ослаблению колхозной системы, было записано в дневнике Кагановича по итогам его январской поездки на Северный Кавказ [32].

Об этом же шла речь в ответном письме Сталина М. А. Шолохову, датированном 6 мая 1933 г. В нем Сталин указал, что «уважаемые хлеборобы Вашего района (и не только Вашего района) проводили "итальянку", саботаж и не прочь были оставить рабочих, Красную Армию без хлеба. Тот факт, что саботаж был тихий и внешне безобидный (без крови), - этот факт не меняет и того, что уважаемые хлеборобы, по сути, вели "тихую войну" с Советской властью. Войну на измор, дорогой тов. Шолохов», и они «не такие уж безобидные люди, как это может показаться издали» [33].

Сталин не только обвинил крестьян в развале сельскохозяйственного производства, но и попытался снять с себя персональную ответственность за насильственный характер хлебозаготовительной кампании 1932 г. С этой целью из проекта резолюции Январского пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) 1933 г. об итогах первой пятилетки он собственноручно вычеркнул следующий пункт:

Пленум ЦК одобряет решения Политбюро по разгрому кулацких организаций (Северный Кавказ, Украина) и принятые Политбюро жесткие меры к лжекоммунистам с партбилетом в кармане [34].

Таким образом, вся ответственность за хлебозаготовительный беспредел была возложена вождем на председателей и членов чрезвычайных комиссий по хлебозаготовкам.

Кроме того, Сталин решил найти "козла отпущения" и в стане несуществующей «пятой колонны». Ответственность за глубочайший кризис в аграрном секторе экономики он возложил на так называемых вредителей, пробравшихся в среду специалистов сельского хозяйства. В марте 1933 г. был организован скороспелый процесс над работниками системы Наркомзема и Наркомсовхозов, по которому было привлечено 75 человек, «выходцев из буржуазных и помещичьих классов». Им было предъявлено обвинение в «контрреволюционной, вредительской работе в области сельского хозяйства в районах Украины, Северного Кавказа, Белоруссии». В постановлении коллегии ОГПУ от 11 марта 1933 г. указывалось, что члены группы участвовали в порче и уничтожении тракторов и сельскохозяйственных машин, умышленном засорении полей, дезорганизации сева, уборки и обмолота, «с целью подорвать материальное положение крестьянства и создать в стране состояние голода». К высшей мере наказания - расстрелу - были приговорены 35 человек, к 10 годам тюремного заключения - 22, к 8 годам - 18 человек. Приговор был приведен в исполнение немедленно [35]. Характерно, что формулировка приговора - «создать в стране состояние голода» - выглядела весьма двусмысленно, так как было непонятно, удалось ли группе из 75 человек осуществить эту цель или компетентные органы пресекли их деятельность на стадии разработки этого чудовищного плана. Бесспорно лишь одно: сталинское руководство перекладывало вину «с больной головы на здоровую» и не желало открыто признать факт трагедии миллионов советских крестьян.

Руководствуясь официальной установкой (хотя и не оформленной директивно) на «замалчивание голода», СМИ развернули в стране пропагандистскую кампанию, в которой основное внимание уделялось показу трудностей жизни рабочих и крестьян в капиталистических странах и разоблачению «измышлений» западной печати о голоде в СССР. Газеты писали о том, что «капитализм вступил в четвертую голодную зиму» и непрерывно растут «безработица, нищета, голод миллионов рабочих и крестьян». Они сообщали о «вымирающих деревнях Японии», о «голоде и нищете в фашистской Германии». В то же время о положении советской колхозной деревни публиковались материалы, превозносившие "достижения" коллективизации. На страницах советской печати колхозник-ударник заявлял: «Мы не только едим вдоволь, но и продаем хлеб, в первую очередь рабочему государству». О том, что «колхозники обеспечены хлебом как никогда», говорилось на состоявшемся в феврале-марте 1933 г. Первом Всесоюзном съезде колхозников-ударников в большинстве выступлений представителей колхозного крестьянства [36].

В пропагандистской кампании по восхвалению «успехов» сталинской коллективизации и разоблачению «кулацкого саботажа» участвовали многие представители советской интеллигенции. Например, известный советский писатель А. Серафимович, находясь в г. Сталинграде, 9 августа 1933 года в выступлении перед краевым партийно-хозяйственным активом заявил, что колхозные массы уже «осознали свою вину перед пролетарским государством» за то, что в 1932 г. допустили «расхищение колхозного хлеба» [37].

Почему сталинское руководство замалчивало голод? В 1933 г. американская коммунистка Анна Луиза Стронг на этот счет получила следующее объяснение от одного из советских чиновников. Он заверил ее, что Советское правительство делало все для того, чтобы контролировать голодный кризис [38]. Но говорить об этом публично было опасно с точки зрения международного авторитета большевиков, так как «империалисты» сразу же используют этот факт в качестве идеологического оружия против СССР. Ведь погодные условия были нормальными, а тут голод! [39]. Здесь уместно напомнить, что и индийский голод 1876-1878 гг. также был объявлен «под контролем» Литтоном, непосредственно занимавшимся этой проблемой. И об «эффективности» этого контроля Литтону язвительно заметил придерживающийся иного мнения английский журналист Дигби, указавший на смертность от голода четверти населения колонии [40].

Исходя из политической линии на замалчивание голода действовали и местные власти. Они решительно пресекали любые разговоры о голоде, «вдохновителей пускания слушков о голоде» подвергали аресту. Органам ЗАГС было запрещено регистрировать голодную смертность в районах голода [41]. Так, например, 17 февраля 1933 г. на слете районного партийного актива Тамалинского района Нижне-Волжского края было заявлено:

Не надо верить тому, что хлеба нет. Фактов, что с голоду пухнут, у нас нет. Нам втирают очки [42].

В действительности все было как раз наоборот. Только по сведениям начальника политотдела Тамалинской МТС, с января по май 1933 г. в районе было установлено 1028 фактов опухания колхозников от голода и 725 смертей на этой почве [43].

23 февраля 1933 г. по итогам поездки по сельским районам Нижне-Волжского края секретаря крайкома Птухи бюро крайкома приняло постановление о выявлении и привлечении к ответственности «организаторов и вдохновителей пускания слушков о голоде» [44]. Постановление выполнялось особенно по отношению к сельским коммунистам. Те из них, кто выражал сомнение в правильности хлебозаготовительной политики партии и коллективизации в целом, кто вел с односельчанами разговоры на эту тему, немедленно исключались из партии [45].

Специальным распоряжением ОГПУ работникам загса г. Энгельса Республики немцев Поволжья было запрещено оформлять акты о смерти граждан с записью причины смерти: «умер от голода». Объяснялось данное распоряжение обстоятельством, что «контрреволюционные элементы», засорявшие статистический аппарат, якобы пытались «всякий случай смерти мотивировать голодом» с целью «сгущения красок для определенных антисоветских кругов» [46]. Судя по всему, подобные запреты распространялись и на остальные структуры учета естественного движения населения, так как в изученных нами актовых книгах лишь 4 % актовых записей о смерти в 1933 г. непосредственно указывают на смерть крестьян от голода и сопутствующих им болезней.

В то же время в местных загсах были работники, которые не просто нарушали наложенный сверху запрет на регистрацию голодных смертей, но и, регистрируя смертность от голода, демонстративно выделяли этот факт в своей отчетности. Например, в книге записей актов гражданского состояния о смерти за 1933 г. по с. Обливное Аркадакского района Нижне-Волжского края, в начале книги, на полстраницы большими цифрами написано «1933 год», и далее в актах о смерти указаны многочисленные факты голодных смертей в данном селе в этом году [47]. Среди актовых записей о смерти за 1933 г. по Ахтубинскому сельсовету Баландинского района Нижне-Волжского края в акте № 6 в графе «причина смерти» большими буквами написано слово «голодовка» [48].

Работники загсов не всегда следовали инструкциям. Происходило это, видимо, потому, что им было нелегко оставаться беспристрастными свидетелями разыгравшейся трагедии. На наш взгляд, именно чисто эмоциональный момент подталкивал их, вопреки запрету, писать в актах подлинную причину высокой смертности в подотчетных им селениях. О том, что это было именно так, подтверждает то обстоятельство, что у работников загса существовала возможность без всякого для себя риска обойти запретное слово "голод" и в то же время добросовестно исполнить возложенные на них обязанности по регистрации всех фактов смертей в голодающей деревне. И подавляющее большинство из них воспользовались этой возможностью.

Так, например, в 1933 г. в актовых записях о смерти впервые в огромном количестве, по сравнению с предшествующими годами, появились такие записи причин смертности населения, как умер «по неизвестным причинам», «от слабости» и т. п. Причем появление этих записей не было связано с сокращением числа медицинских работников на местах, дававших врачебное заключение о причинах смерти. Оно не было обусловлено и неожиданной потерей большинством медработников, обслуживавших в 1933 г. сельское население, своей квалификации. Трудно себе представить, чтобы вдруг сразу же сельские врачи и фельдшера перестали понимать, от чего и как умирают в их селениях десятки и сотни крестьян, с которыми они совместно проживали многие годы! Это же относится и к работникам сельских Советов, которые непосредственно вели учет фактов гражданского состояния на территории Совета. Поэтому появление в 1933 г. в актовых записях о смерти указаний на смерть крестьян «по неизвестным причинам» было результатом выполнения работниками органов учета спущенной сверху установки на замалчивание голода.

В подтверждение обратимся к нескольким документам архивов загсов, содержащих сведения о динамике смертности в сельской местности Нижне-Волжского края в 1932-1933 гг. Так, в 1933 г. на территории Малокнязевского сельсовета Баландинского района из 219 умерших за год крестьян 192 чел. зафиксированы как «умершие по неизвестным причинам». В 1932 г. смертность на территории сельсовета составила 62 чел., в 1934 г. - 38 чел., и все причины смерти были известны [49]. В 319 актовых записях о смерти за 1933 г. по Рассказанскому сельсовету Балашовского района в графе актов «причина смерти» стоит пропуск. В то же время в 1932 г. из 83 актов о смерти, имеющихся в наличии в актовой книге, все причины смерти названы [50].

То, что смерть крестьян в 1933 г. по «неизвестным причинам» на самом деле была смертью на почве голода, можно увидеть по некоторым записям в актах о смерти. Так, в с. Алексеевка Базарно-Карабулакского района в 1933 г. был зарегистрирован 401 умерший. В 1932 г. в селе умерли 124 человека. Существенный рост смертности в 1933 г. был вызван наступившим голодом. Но в актах о смерти за 1933 г. записей об этом не сделано. Все причины смерти объявлены неизвестными. В одном из актов в графе «причина смерти» зачеркнуто слово «голод» и причина смерти вообще не указана [51]. В актовой книге о смерти за 1933 г. по Шкловскому сельсовету Баландинского района в графе «причина смерти» в 36 актах зачеркнуто слово «голодовка» и вместо него сделана запись: «неизвестно». В 1932 г. на территории сельсовета, согласно актовым записям, было зарегистрировано 44 умерших. Из них никто не умер по «неизвестным причинам» [52].

Голодная смертность прикрывалась и таким диагнозом, как «слабость». Например, в с. Яблочное Лысогорского района в 1933 г. из 102 умерших 50 человек были записаны как умершие от «слабости». В 1932 г. смертность в селе составила 27 чел., и никто из них не умер от «слабости» [53]. Конечно, от «слабости» люди не умирали в обычных условиях и в самом трудоспособном возрасте. Например, в селе Александровка Аркадакского района 2 июня 1933 года зарегистрирован факт смерти от «слабости» двадцатилетнего Е. П. Андреева [54]. В документах загсов имеются и другие многочисленные записи об умерших в 1933 г. в селениях Нижне-Волжского края «от слабости» двадцати-тридцатилетних крестьян. В действительности все они стали жертвами голода, скрытого органами учета по указке сверху.

Сталинское руководство не только замалчивало голод, но и отказалось от помощи, предлагаемой СССР различными западными общественными организациями. Такой практики еще не знала новейшая история. Как правило, даже в случае наличия жесткой цензуры и нежелания по политическим соображениям «раздувать» масштабы бедствия, правительства допускали благотворительную деятельность международных организаций и частных лиц, если она не выходила за рамки закона. Вот лишь некоторые эпизоды по данному сюжету.

Организация международной помощи голодающим стала важным фактором влияния на ситуацию в пораженных бедствием странах, особенно с XIX столетия, когда широкое распространение получили миссионерское движение и социалистические идеи. Миссионеры и филантропы закупали продовольствие для бедных и доставляли его им. Например, в период голода в Ирландии туда поступала помощь от американских индейцев, квакеров и католической церкви [55]. Помощь поступила даже от англичан, к которым ирландцы относились с предубеждением. «В знак солидарности с индийскими фермерами» канзасские популисты направили в голодающие районы Индии 200 тыс. мешков зерна. Помощь пришла и от других американских общественных организаций. Эта спонтанная международная солидарность к попавшим в беду людям была проявлена до распространения в мире идей марксизма о так называемом «пролетарском интернационализме». В голодающих районах миссионеры раздавали нуждающимся тарелки с бесплатным супом. С точки зрения укрепления в Китае позиций английского «империализма», в засушливом 1877 г., вызвавшем голод, благотворительная деятельность христианских миссионеров оказалась эффективнее «дюжины войн» [56].

В то же время деятельность миссионеров не всегда получала такую оценку от официальных властей. Иногда считалось, что связанные с риском усилия миссионеров по спасению голодающих создавали препятствия для формирования рынка «свободных рук». Так, например, сэр Темпл в 1877 г. зашел так далеко в этом вопросе, что утвердил специальный акт («Anti-Charitable Contribution Act»), который запрещал под угрозой тюремного заключения частные денежные пожертвования, потенциально препятствовавшие установлению рыночной цены на зерно. Не случайно поэтому, что самые убийственные оценки действиям колониальной администрации Великобритании в периоды голода даны именно американскими и английскими миссионерами, непосредственно видевшими все собственными глазами. Например, в 1897 г. они жаловались, что их усилия по организации международной помощи в Индии саботировались правительством [57]. Конечно, намеренного саботажа с целью «уморить голодом» как можно больше индийцев у английского правительства не было, просто англичане действовали с точки зрения получения максимальной выгоды, связанной с эксплуатацией основных богатств завоеванных ими колоний.

Как уже говорилось, сталинский режим отказался от международной помощи голодающим советским крестьянам. А помощь эта могла быть значительной. Следует напомнить, что, несмотря на Великую депрессию, за рубежом существовало немало частных лиц и общественных организаций, настойчиво стремившихся переправить продовольствие в СССР, особенно для голодающих детей. Среди них были германский комитет «Братья в нужде», международный комитет помощи под председательством кардинала Инницера, архиепископа Вены, Украинский центральный комитет помощи и другие [58]. Центральный комитет менонитов, Объединенная русская национальная организация и различные группы украинской диаспоры пытались оказать давление на государстванного секретаря США Хилла и даже президента Рузвельта, чтобы они убедили Советское правительство принять помощь. Думается, что только Рузвельт мог бы выстроить мост между несовместимыми реальностями - «советской гордостью за великие достижения» и голодающими крестьянскими детьми - в виде продажи СССР по дешевым ценам излишков продовольствия. Данный шаг был бы свидетельством доброй воли США по отношению к СССР в связи с установлением официальных дипломатических отношений. Акт признания как бы «покрывал» возможные идеологические и политические издержки СССР, согласившегося принять американскую помощь. Высоким сторонам удалось бы «сохранить свое лицо». Кроме того, от этого шага была бы несомненная польза американским фермерам [59].

Но подобный вариант, вполне допустимый для США, не имел шансов на реализацию с советской точки зрения. Для сталинского режима согласие принять помощь стало бы, возможно, еще более уязвляющим ударом по его престижу, чем закупки продовольствия за границей. На это менее всего рассчитывали и сами крестьяне, включая колхозников, имевших родственников за границей. Подобную ситуацию обнаружил Де Уолл в Судане, где крестьяне были изумлены фактом получения американской помощи. «Кто такой Рейган?» - спросил один из них [60].

В отличие от «империалистов», отказ Сталина от помощи не был обусловлен фискальными мотивами. Скорее это было желание сохранить образ страны, уверенно шагающей вперед, готовой к отражению вражеских атак. Наиболее точной сравнительной аналогией, возможно, является Эфиопия под управлением императора Хайли Селасси. В постколониальную эпоху она была передовой линией происходящего в Африке процесса укрепления власти местных элит («Black Power Movement»). Смертность от голода обычно принижалась или вообще полностью отрицалась, чтобы создать более благоприятный имиджновой эфиопской элите, с целью привлечения инвестиций в экономику, а также на военные цели, поскольку Эфиопия выступала в качестве надежного проводника в регионе американских интересов. Голодные эфиопские крестьяне, бросавшие свои деревни в поисках пищи, в конце концов выставили напоказ свое реальное положение и разрушили существовавший стереотип «процветающей Эфиопии», насаждаемый императором и его чиновниками [61].

В то же время Эфиопия дала и другой пример - открытости страны в период голодного бедствия - создавший ей имидж самой бедной страны Африки, символа бедности во всем мире. В 1984 г. весь мир с содроганием смотрел телевизионные кадры из Эфиопии, запечатлевшие истощенных детей с безжизненным взглядом. До сих пор этот образ Эфиопии остается доминирующим в общественном сознании американцев [62].

Если же говорить о СССР, то в кратковременной перспективе пример бедной страны, сумевшей выстоять во «враждебном окружении империалистических держав» и совершить «грандиозный рывок вперед», был притягателен для набирающего силу национально-освободительного движения в колониях, его лидеров, внимательно наблюдавших за советским экспериментом. Особенно это относится к Джавахарлалу Неру, лидеру индийского национально-освободительного движения, который признавал огромное влияние Советского Союза. Его восхищал факт строительства в СССР «новой цивилизации» со своими ценностями и стандартами, не похожими на старые, присущие миру капитализма. В 1936 г., обращаясь к советскому опыту, он заключил: «Со всеми его дефектами, и ошибками, и жестокостью, он становится явью, приобретает жизненную форму, спотыкаясь изредка, но все же идет вперед» [63]. Сохранил бы молодой Джавахарлал Неру такой же оптимизм, узнав в деталях о смерти от голода миллионов советских людей? История об этом умалчивает.

Однако в долгосрочной перспективе покрытые молчанием бесчеловечные страдания в 1933 г. голодных советских крестьян не могли не сыграть важной роли в дискредитации социалистических экспериментов и самой идеи социализма (коммунизма). Катастрофы, подобные голоду 1932-1933 гг. в СССР, обеспечили антикоммунистам возможность вбить крепкий гвоздь в «гроб мирового коммунизма», чтобы закрыть его навсегда [64]. Даже большинство марксистов признали, что репрессии ассоциируются в общественном сознании с «реально существовавшим социализмом» и перед коммунистами стоит задача смены названия партии и всей их тактики [65].

Таким образом, в 1932-1933 гг. впервые в истории России сталинский режим попытался скрыть факт голода в стране, «запретить его». Для него это был «тихий голод», который следовало не замечать и создавать видимость благополучия. И голод «не заметили», отказавшись от протянутой руки помощи со стороны международных организаций и идеи закупки продовольствия за рубежом. При этом ответственность за возникшие в сельском хозяйстве просчеты, а следовательно, голод, была возложена на крестьянство. Подобная ситуация принципиально отличала голод 1932-1933 гг. от первого «советского голода» 1921-1922 гг. и массовых голодовок в дореволюционной России.

Сноски

[1] — См. подробнее.: Кондрашин В. В. Статья В. О. Ключевского «Добрые люди древней Руси» о благотворительности в истории России // В. О. Ключевский и современность (Тезисы докладов на
Всесоюзных научных чтениях, посвященных 150-летию со дня
рождения выдающегося историка). Пенза, 1991. С. 93-95.
[2] - РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 14. Л. 108.
[3] - Ивницкий Н. А. Коллективизация и раскулачивание (начало 30-х годов). М., 1994. С. 203.
[4] - Трагедия советской деревни. Т. 3. М., 2001. С. 639.
[5] - ЦДНИОО. Ф. 24. Оп. 1. Д. 90. Л. 218.
[6] - Ивницкий Н. А. Голод 1932-1933 гг.: кто виноват // Судьбы российского крестьянства. М., 1996. С. 355.
[7] - Правда. 1964. 26 мая.
[8] - Вопросы истории. 1989. № 7. С. 69-70.
[9] - Кондрашин В. В. Голод 1932-1933 годов в деревне Поволжья // Дис. канд. ист. наук. М., 1991. С. 152.
[10] - Международная комиссия по расследованию голода на Украине 1932-1933 годов. Киев, 1990. С. 54.
[11] - Осколков Е. Н. Голод 1932/1933. Хлебозаготовки и голод 1932/1933 года в Северо-Кавказском крае. Ростов-на-Дону, 1991; С. 74; Петр Луговой. С кровью и потом // Дон. 1988. № 6. С. 122-124.
[12] - РГАЭ. Ф. 8040. Оп. 8. Д. 5. Л. 479-488.
[13] - Там же. Л. 478, 486.
[14] — Вопросы истории. 1990. № 4. С. 96; Трагедия советской деревни. Т. З. С. 672.
[15] — Комсомольская правда. 1990. 3 фев.
[16] — РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 64. Л. 37.
[17] — ЦДНИСарО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 2086. Л. 147; Герман А. А. Немецкая автономия. 1918-1941. Часть П. Автономная республика 1924-1941. Саратов, 1994. С. 121.
[18] — Правда. 1933. 10 янв.
[19] — Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 644-645. О западных журналистах, писавших о голоде, см. блестящую статью Дэвида Энгермана (David Engerman. Modernization from the Other Shore: American Observers and the Costs of Soviet Economic Development) // American Historical Review 105 (April 2000). P. 383-416.
[20] — Известия. 1932. 27 июня.
[21] — См., напр. : Известия. 1932. 7 июля.
[22] — Правда. 1933. 10 янв.
[23] — Сталин И. В. Соч. Т. 13. С. 241, 243.
[24] — РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 127. С. 39.
[25] — См.: Осколков Е. Н. Голод 1932-1933 гг. в зерновых районах Северо-Кавказского края // РГАСПИ. Ф.112. Оп. 29. Д. 124. Л. 68.
[26] — Осколков Е. Н. Хлебозаготовки и голод 1932-1933 гг. в Северо- Кавказском крае // Донской юридический институт. Ученые записки. Памяти Е. Н. Осколкова (к 75-летию со дня рождения). Т. 16. Ростов-на-Дону, 2001. С. 33.
[27] — Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 625-627, 628-629; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 514. С. 64, 65, 83- 85.
[28] — РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 514. С. 41-44.
[29] — Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 627.
[30] — Известия ЦК КПСС. 1989. № 6. С. 106.
[31] — Рабочая Пенза. 1933. 20 мая.
[32] — Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 639.
[33] — Дон. 1988. № 6. С. 122-124.
[34] — РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 3055. Л. 4.
[35] — Известия. 1933. 12 марта.
[36] — Там же. 18-20, 22 февр.
[37] — См.: Культурное строительство в Волгоградской области. Сборник документов и материалов. Т. 1. Волгоград, 1980. С. 234.
[38] — Виктор Кондрашин, Диана Пеннер. Указ. соч. С. 297.
[39] — Подобную позицию разделяет Таугер. См.: Tauger, Mark B. The 1932 Harvest and the Famine of 1933 // Slavic Review 50. № 1 (Spring 1991). P. 70-89.
[40] — Виктор Кондрашин, Диана Пеннер. Указ. соч. С. 297.
[41] — РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3769. Л. 67; РГАЭ. Ф. 8040. Оп. 8. Д. 5. Л. 478-488; Кондрашин В. В. Голод 1932-1933 годов в деревнях Поволжья // Вопросы истории. 1991. № 6. С. 177.
[42] — ГАПО. Ф. П 245. Оп. 1. Д. 51. Л. 56.
[43] — РГАСПИ. Ф. 112. Оп. 32. Д. 85. Л. 22.
[44] — Там же. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3769. Л. 67.
[45] — Там же. Л. 231; ГАПО. Ф. П 245. Оп. 1. Д. 46. Л. 205-206.
[46] — РГАЭ. Ф. 8040. Оп. 8. Д. 5. Л. 479, 486.
[47] — Архив ЗАГС Аркадакской администрации Саратовской области. Книга записей актов гражданского состояния о смерти за 1933 год по селу Обливное.
[48] — Архив ЗАГС Калининской администрации Саратовской области. Книга записей актов гражданского состояния о смерти за 1930-1934 годы по Ахтубинскому сельсовету. Акт о смерти за 1933 год № 6.
[49] — Архив ЗАГС Калининской администрации Саратовской области. Книга записей актов гражданского состояния о смерти по Малокнязевскому сельсовету за 1930-1934 годы. Акты о смерти за 1932-1934 годы.
[50] — Архив ЗАГС Балашовской администрации Саратовской области. Книги записей актов гражданского состояния о смерти за 1932-1933 годы по Рассказанскому сельсовету.
[51] — Архив ЗАГС Базарно-Карабулакской администрации Саратовской области. Книги записей актов гражданского состояния о смерти за 1932-1933 годы по селу Алексеевка. Акт о смерти за 1933 год № 24.
[52] — Архив ЗАГС Калининской администрации Саратовской области. Книга записей актов гражданского состояния о смерти за 1931-1933 годы по Шкловскому сельсовету. Акт о смерти за 1933 год № 25.
[53] — Архив ЗАГС Лысогорской администрации Саратовской области. Книга записей актов гражданского состояния о смерти за 1932-1933 годы по селу Яблочное.
[54] — Архив ЗАГС Аркадакской администрации Саратовской области. Книга записей актов гражданского состояния о смерти за 1933 год по Александровскому сельсовету. Акт о смерти № 14.
[55] — Виктор Кондрашин, Диана Пеннер. Указ. соч. С. 301.
[56] — Там же. С. 302.
[57] — Там же.
[58] — Вопросы истории. 1990. № 4. С. 93; Белковец Л. П. «Большой террор» и судьбы немецкой деревни в Сибири (конец 1920-х - 1930-е годы). М., 1995. С. 164-169; Немецкая автономия на Волге. 1918-1941. Часть II. Автономная республика 1924-1941. Саратов, 1994. С. 125.
[59] — Виктор Кондрашин, Диана Пеннер. Указ. соч. С. 303. О нежелании Рузвельта вмешиваться во «внутренние дела» СССР из-за опасения сорвать процесс «признания» см.: Morrie, M. Wayne. Stalin's Famine and Roosevelt's Recognition of Russia. 8. P. 1.7-54.
[60] — Виктор Кондрашин, Диана Пеннер. Указ. соч. С. 304.
[61] — Там же.
[62] — Там же.
[63] — Там же. С. 305.
[64] — Там же.
[65] — См.: Whither Marxism? Global Crises in International Perspective, ed. Bernd Magnus & Stephen Cullenberg. New York & London, 1995.

827 views·87 shares