Стрелы Французской революции: как буржуа поставили на службу марксизму
Образ Французской революции конца XVIII в. сложившийся в СССР принадлежал скорее к образу сакрального, нежели научно-исторического знания. Ее важность для Октябрьской революции отдельно подчеркивалась советскими историками. И правда, сложно представить более мощное, богатое на события явление, повлиявшее на либеральную и социалистическую интеллигенцию в дореволюционный период, а впоследствии и на советскую, создав целые «школы» и отдельные течения со своими постулатами. Одним из таких постулатов для марксистской историографии по Французской революции станет ее буржуазность, который отнюдь не так бесспорен, как то бы хотелось его апологетам.
Однако прежде чем обратиться к самой сути вопроса, мы должны хотя бы кратко рассмотреть некоторые его аспекты. Важно подчеркнуть, что миф о буржуазности Французской революции конца XVIII в. не являлся продуктом только лишь советской историографии или даже марксистской. Ещё современники Французской революции развели горячую дискуссию о ее причинах, выгодах для народа или конкретных лиц и даже для конкретных слоев населения. Эдмунд Бёрк в 1790 году в своей работе «Размышления о революции во Франции» одним из первых выразил мнение, что Французская революция была выгодна «людям денежного интереса». Несмотря на то, что Бёрк впоследствии отказался от такого взгляда, его политический оппонент Дж. Макинтош подхватил эту идею, выразив его в своих работах. Основополагающим этот тезис сделался лишь позже в трудах Ф. Минье и А. Тьера, став таким образом одним из основных направлений в либеральной историографии эпохи Реставрации.
Главная проблема заключалась в том, что трактовка революционных событий, долгое время была практически монополизирована за представителями так называемой «классической теории». Либерально-социалистический взгляд на Французскую революцию до середины 20 в., не был единственным, но был доминирующим в зарубежной историографии. Историки «консервативного» толка, отходящие от классической интерпретации, попадали под язвительную критику своих оппонентов, которые даже иногда не удосуживались провести серьезный анализ критикуемых ими работ. Неотъемлемой частью этой классической интерпретации станет взгляд на «людей денежного интереса», буржуазию как на главных получателей выгоды от революции.
Французский историк Альбер Собуль в своей работе «Классическая историография Французской революции» подчеркивал эту характерную особенность:
«Со времен Реставрации историки либеральной школы, даже если они нисколько не интересовались экономическими истоками общественного развития, энергично подчеркивали одну из главных особенностей нашей национальной истории: появление, рост и конечную победу буржуазии»
Очень важным вкладом в развитие «классической теории» стали работы К. Маркс и Ф. Энгельса. Вдохновлённые трудами либеральных историков о противостоянии дворян и третьего сословия, они вывели понятие «классовой борьбы», таким образом, сделав ее главной частью другой ключевой формулы марксистской интерпретации — «Социальной революции». «Социальная революция», как универсальная движущая сила истории, будет включать в себя и понятие «буржуазной революции», которая, по их мнению, является на определенном этапе исторически необходимой и прогрессивной. Исходя из марксисткой социологии, определявшейся, прежде всего, в рамках классовой борьбы, "буржуазный" характер революции проявляется в её главной цели, которой является «уничтожение феодального строя или его остатков, установление власти буржуазии, что создает условия для капиталистического развития».
Характерно, что советская трактовка данной терминологии идентична марксистской и определяет буржуазию как «господствующий класс капиталистического общества, обладающий собственностью на средства производства и существующий за счет эксплуатации наемного труда».
Другими словами, именно капиталистическая, предпринимательская буржуазия являлась главным участником и творцом Французской революции, по мнению марксистских теоретиков. И наша главная цель показать далее, что такой подход в рассмотрении Французской революции исключительно как буржуазного явления, искусственно затушёвывает разнообразную палитру политических течений, «партий» и наконец самих участников творивших революцию, сводя все к абстрактной буржуазии. Однако этот «ревизионизм», как мы увидим дальше, подвергая понятие буржуазии критике, нередко натыкался на идеологическое сопротивление как либеральных, так и марксистских историков.
Для марксистской историографии, начавшей играть в XX в. лидирующую роль внутри "классического" направления, выведенные Марксом и Энгельсом постулаты, имели крайне важное и, безусловно, идеологическое значение. Любой отход от этих постулатов и их критический анализ, мог поставить под сомнение все «учение» как таковое, а потому такое же идеологическое значение, даже в более агрессивной форме, чем на Западе, где был плюрализм, ляжет в основу советской историографической школы.
Яркими представителями этой школы станут : Н. М. Лукин, А. З. Манфред, В. М. Далин. Отдельно стоит упомянуть Н. М. Лукина, как человека, заложившего фундамент в изучении Французской революции конца XVIII в. в СССР.
Именно выше перечисленные историки, составят своего рода основу советского направления по Французской революции и будут задавать в ней тон долгие годы. Что же касается работ западных и американских историков «консервативного» толка, пытающихся противопоставить альтернативную точку зрения классическому течению, то они либо будут игнорироваться советскими специалистами, либо в редких случаях, подвергаться нападкам.
Такое непринятие отличных точек зрения от марксистcкой заключалось в том, что за любыми расхождениями в оценке Революции скрывались, по их мнению, идеологические разногласия, а те, в свою очередь, являлись отражением классовой борьбы. Так Н. М. Лукин писал:
«Начиная с Реставрации и вплоть до наших дней не было, кажется, эпохи, когда классовая борьба не находила бы своего отражения в наиболее ярких работах по истории Великой революции, когда то или иное понимание этой революции не становилось бы орудием борьбы на идеологическом фронте»
Кажется логичным, что с таким отношением к оппоненту любая дискуссия сводилась к поиску классового антагонизма. Мнение такого оппонента, как классового врага, необходимо было в первую очередь побороть, а не анализировать или проверять актуальность его работы.
Выходец из «школы Лукина» А. З. Манфред в своих речах пошел еще дальше:
«Стрелы, направленные против Французской революции XVIII в., целят дальше, – это стрелы и против Великой Октябрьской социалистической революции, могущественного Советского Союза, против мировой системы социализма, против рабочего и национально-освободительного движения, против всех демократических, прогрессивных сил, с которыми связано будущее человечества»
Эти слова были опубликованы в журнале «Коммунист», являвшимся не просто обычным рядовым журналом, а одним из главных теоретических органов ЦК КПСС. Несложно догадаться, что марксизм был императивно предписан советской историографии в качестве единственно возможной методологии. Первые работы с попыткой взглянуть на Французскую революции вне строгих марксистских рамок, начнут появляться только лишь в 80-х годах, когда цензура начнёт ослабевать.
Пока советские историки, зажатые идеологическими рамками, вынуждены были смотреть на все через искаженную призму марксизма, западная историография не стояла на месте. В XX в. взгляд на степень участия во Французской революции буржуазии стал постепенно меняться. Английский историк А. Коббен предпринял «ревизию» отвергнув роль капиталистических предпринимателей, как движущую силу революции и поставил под сомнение само понятие «буржуазия», в марксистской трактовке. В одной из своих лекций, он подчеркнул различие между интерпретацией этого термина в марксистском понимании, как класса и собственно тем, кого во Франции XVIII века называли буржуа, дифференцировав это, прежде единое понятие, на буржуазию «растущую» и «приходящую в упадок», относя, таким образом, к первой категории предпринимателей, занимавшихся непосредственно торговлей, а ко второй категории - оффисье, а также людей свободных профессий. По мнению Коббена, люди первой категории процветали, благодаря экономическому росту в стране, тогда как вторая группа, которая не занималась капиталистическим предпринимательством, приходя в упадок, стала главным двигателем революции.
Исследования Коббена вызвали как шквал критики, так и понимание, что поставленные им вопросы актуальны. Если не вдаваться в перипетии дискуссий, возникших на этой почве, в которых участвовали такие видные исследователи, как: А. Собуль, Ж. Лефевр, П. Губер, Д. Рош, У. Дойл и т.д., то первым делом следует отметить, что подобный взгляд помог заложить новый подход, отличающийся от классической интерпретации, спровоцировав сдвиг по данной проблематике и более детальное ее изучение.
Следующий важный шаг сделал Ж. П. Ирш. Проведенный им анализ прошения торговых палат и консульских судов, поданных в 1788 г. королю и в Королевский совет в связи с предстоявшим созывом Генеральных штатов, выявил несоответствие между политикой экономического либерализма и желаниями предпринимателей. Характерно, что предприниматели высказавшиеся в этих прошениях, больше всего беспокоились об отмене своих привилегий, нежели думали об равенстве. Не принимая идею единой и общей для всех свободы как отсутствие ограничений, деловая элита Франции стремилась к упрочению своих традиционных корпоративных свобод. Вот почему, отмечает Ирш, «ничто не кажется более чуждым идеологии предпринимательской Франции, чем дух 4 августа».
Но, пожалуй, из всех выше перечисленных историков, наиценнейший вклад для развития «ревизионистского» направления сделала Эдна Хинди Лёмэй . Будучи ученицей Фуше, еще одного видного историка-ревизиониста, она смогла создать «Словарь депутатов Учредительного собрания», включивший в себя информацию о 1315 депутатах из всевозможных архивов. Благодаря этой обширной работе, она смогла выявить, какое количество депутатов непосредственно занималось предпринимательской деятельностью.
Лёмэй отнесла к числу предпринимателей тех, кто занимался торговой и финансовой деятельностью и владел промышленными предприятиями. В итоге их число составило 93 человека. Доля предпринимателей среди всех депутатов Учредительного собрания от третьего сословия равнялась 14%. Подавляющее же число депутатов от третьего сословия оказались оффисье — 50% (330 человек), а также лица свободных профессий — 26% (174 человека). Таким образом, Лёмэй подтвердила доводы Коббена о том, что большинство из активных революционеров не были связаны с капиталистической деятельностью.
Чтобы нарисовать полную картину важно также понять, чем конкретно занимались депутаты-предприниматели, насколько они были активны, по каким вопросам высказывались. Лёмэй на этот счет предложила два критерия: выступление на общих заседаниях и работа в парламентских комитетах. Из статистики видно, что большинство депутатов, либо не выступали вообще, либо выступали редко и лишь 149 человек постоянно брали слово. Из них лишь 4 человека принадлежали к депутатам-предпринимателям.
Важно отметить, что все четверо проявляли активность только по вопросам связанным с их профессиональной деятельностью, и ни один из активных ораторов не принимал участия в составлении конституционного порядка. Что касается комитетов, в них состояло 18 человек из депутатов-предпринимателей. Из их числа как минимум 13 человек состояло в 2 комитетах, 4 - трех, 1 - четырех. Из 34 комитетов они входили в 19. Больше половины мест в комитетах приходилась на сельское хозяйство, торговлю, флот, колонии и на комитеты по делам финансов, ассигнатов и тд. И лишь совсем незначительная часть приходилась на все остальное. Не было среди этих депутатов и политического единства, об этом говорят списки голосований депутатов по тем или иным политическим вопросам.
Из статистики видно, что по этому показателю депутаты-предприниматели не могут рассматриваться как активная часть депутатского корпуса. Очевидно, что та самая «буржуазная революция» уже не выглядит такой уж буржуазной. Примечательно, что среди самих лидеров Французской революции очень сложно найти каких-либо выразителей интересов капиталистических кругов. Сложно представить, чтобы Мирабо, прошедший через тюрьмы и ссылки, чьи любовные приключения гремели на всю Европу (в светских кругах его прозвали «донжуан столетия»), адвокаты Робеспьер, Демулен, Дантон и Кутон (Кутон даже наложит впоследствии разовый налог в Пию-де-Доме на богатых, в размере 1 200 000 ливров), представители духовенства Сийес, Грегуар и Талейран, философ-математик Кондорсе, рулевой грузового судна Шометт, «вождь парижских трудовых масс» Марат, журналист Эбер и т. д., имели прямое отношение к торговым кругам и творили революцию ради некой абстрактной буржуазии.
Подобные «крамольные» мысли начали приходить в голову и советским историкам. В 1988 г. в СССР даже состоялось собрание, где встретились советские специалисты по Французской революции. Важной целью этого собрания была попытка осмысления достижений западных историков. А. В. Ревякин, являясь одним из представителей «старой школы» и участником этой встречи, в 1989 г. в своем очерке вынужден был признать, что выгоды буржуазии от революции отнюдь не так однозначны:
«Непосредственно повлияла революция и на социально-экономическое положение буржуазии. Причем влияние это было весьма противоречивым. Длительная политическая нестабильность, войны нарушившие традиционные экономические связи Франции с другими странами, инфляция ассигнатов и т. д. нанесли ощутимый урон накопленному прежде богатству этого класса. Можно представить масштабы материальных потерь буржуазии за время революции, если учесть, что даже в 1800 г., когда французская экономика была снова на подъеме, объем промышленного производства в лучшем случае составлял всего лишь 60% от уровня 1789 г.»
Об этом также хорошо свидетельствует и политика революционного правительства 1793 -1794 годов. Сначала принятый 4 мая 1793 г. декрет устанавливавший твердые цены на зерно и муку, а затем и декрет от 29 сентября 1793 г. о всеобщем максимуме цен на продовольствие и предметы первой необходимости, который лег в основу государственной регламентации, серьезно ограничил коммерческую деятельность предпринимателей. Созданная в октябре 1793 г. Центральная комиссия продовольствия получила право распоряжаться всеми продовольственными запасами, промышленными изделиями, сырьем, а также регулировать импорт и экспорт в стране. Те кто нарушал декреты, объявлялись спекулянтами и подлежали тюремному заключению, а спустя какое-то время и смертной казни.
Дальнейшая национализация, в первую очередь оружейных мастерских, реквизиции, распределение государством сырья по низким ценам максимума, решительное вмешательство правительства в экономическую сферу, не окупали потери фабрикантов. И хотя в 1794 г. правительство смягчило декреты, направленные на экономическую регуляцию, серьезные экономические ограничения действовали вплоть до Термидора. Перераспределение земельных участков в пользу мелких собственников также негативно сказывалось на развитие капитализма во Франции. Упрочнение традиционного хозяйства задерживало модернизацию аграрной сферы, углубляя тем самым отставание Франции от Англии в промышленной революции.
Примечательно, что несмотря на политику якобинцев, которая нанесла серьезный ущерб ценовыми максимумами, прежде всего крестьянам выращивающим хлеб, советские историки монтаньяров и их лидера Робеспьера, относили к выразителям интересов мелкой буржуазии, чьей политической опорой служили «фермеры и крестьяне, производившие на рынок».
И хотя мнение о Французской революции как о буржуазной все равно продолжает бытовать в отечественной и зарубежной историографии, накопленные знания в данной теме, делают ее уже не столь бесспорной. Как метко заметил российский историк и специалист по Французской революции Александр Чудинов: «Значительное и всё более усугублявшееся на протяжении первой половины XIX в. экономическое отставание Франции от Англии, а во второй половине столетия и от Германии, заставляет серьезно задуматься над тем, происходило ли развитие французского капитализма благодаря революции или же несмотря на неё».
