«Антикоммунизм» украинцев и откуда берутся взгляды
Самое частое обоснование политических симпатий к украинцам или необходимости их поддержки среди моих наивных соплеменников с бордовыми паспортами — «антикоммунизм украинцев». Казалось бы — суть явления очевидна, но придётся, по всей видимости, проговаривать вслух. С иллюстрациями.
Вы когда-то обращали внимание на то, что население очень многих некогда социалистических стран имеет репутацию антикоммунистов, с Прибалтикой и бывшим Восточным Блоком в первую очередь, тогда как именно значительная часть русских — первых и главных жертв коммунизма — будто бы старается не замечать тёмных пятен истории, или даже отбелять их?
Если оставлять за скобками разговоры про «рабский менталитет» (нам же интересен адекватный ответ, а не пропагандистский штамп, верно?), то имеет смысл оттолкнуться от не сходящейся с ними крайне любопытной разницей между репутацией/декларативными взглядами и конкретными вопросами из области политического. Взгляните на два прикреплённых графика из статистики от 2019 года. Ссылки на исследования: [1] [2]


Они немного отличны, но главный вывод валиден для обоих: Украина, которая, разумеется, ни разу не совок, почему-то очень сильно тяготеет ко (крайне) левому авторитаризму. Разумеется, речь не идёт о марксистско-ленинских взглядах per se, но имеет ли большое значение антикоммунизм человека, если перед вами практически полный интеллектуальный и политический эквивалент Карлиса «Латышская Латвия для латышей» Улманиса? Впрочем, из сильного рессентимента малых народов ничего кроме национальных социализмов с деревенским флёром не рождается.
Я надеюсь, мне не нужно объяснять в реакционном паблике, что мнение среднего человека:
— берётся не из долгой рефлексии над пережитым и прочтённым;
— носит имплицитный характер религиозной веры даже у подавляющего большинства умных людей.
Хорошо, но как тогда объяснить эту картину? Не может же сентимент украинцев быть искусственным? Ленинопад-то был, переименования городов — тоже. Ежегодный марш на день рождения Бандеры продолжает проводиться. Школьная программа по истории и литературе (с Николаем Хвылевым, Александром Олесем, Николаем Кулишом и Василием Баркой) расставляет совершенно однозначные акценты с закономерными последствиями: средний украинский школьник впитывает смыслы условного Голодомора примерно так же, как средний российский школьник впитывает смыслы Третьей Отечественной.
В результате мы имеем массовый продукт нацбилдинга и практически полное совпадение восприятия нарратива с политическими границами. И коль скоро нарратив строится на априорной идее о самобытности и обособленности украинского народа, то и восприятие вещей, включая «антикоммунизм», информируется внерациональным этническим чувством.
Это и позволяет им совмещать оный с конкретными левыми авторитарными взглядами на политику, сохраняя собственную советоидность при ненависти к Совдепии — именно поэтому они объясняют свой «антикоммунизм» в первую очередь крайне своеобычной историей отношения «их» и «нас», где «мы» — украинцы — выступают в роли жертвы, уже знакомой по царскому времени.
Но давайте перепроверим эту гипотезу.
Итак, надеюсь, связь между текущим украинским национальным государством, его политикой и украинской националистической мыслью очевидна хотя бы в общих чертах. Давайте посмотрим на тех из её представителей и столпов, что не играли с революционным социализмом, как это делали Грушевский, Винниченко и иже с ними, продолжая традиции XIX века, но были настоящими правыми антикоммунистами:
«Даже сейчас не всем нашим людям ясно, что государственно-политически деникинщина была большевизмом другого сорта, «белым» эрзацем всероссийско-босяцкой «красной армии», которая вместе с большевиками истребляла в первую очередь «украинский сепаратизм» <...> мы наверняка смели бы деникинщину с нашего пути как лишний мусор, смели бы нашей революционностью и государственнической волей»
— Евгений Маланюк, сотник армии УНР, публицист, писатель. 1968 г.
«Украина — это могильник российской империи (sic!). Не можем вообразить себе иного будущего. Уничтожение России как центра разделения совокупности земель над Волгой, Печорой и Белым морем — в соответствии с их национальным и историческим содержанием — это предусловие сильной Украины. <…> Следующее [что необходимо] — устранение нынешнего московского демографического центра с этих территорий и усмирение тяжёлой промышленности, раздутой здесь Москвой. Когда позднее очертим национальные границы «русских», получится государство меньше украинского. <…> Итак, национальная Москва, но не наднациональное чудовище, которое прикрывается то греческим православием, то жидовским «Интернационалом»…»
— Юрий Лыпа, «Раздел России», 1941 г.
«Система правления, рабство и бесправие единицы и народа, полное своеволие и абсолютизм верховной власти, экономический гнёт государства, страх перед культурой цивилизованных стран и ненависть к ним, забреханность нации <…> — это всё есть точная фотография сегодняшней России. <…> Стоит подчеркнуть безграничную наивность тех чужаков и некоторых украинцев, которые ещё верят в какую-то третью, четвёртую или десятую Россию, которая — уже наверняка — будет свободной и даст свободу другим! Россия не меняется: какова была 350 с чем-то лет назад — такова и ныне. Задачей нашей является не борьба с тем или иным режимом в СССР, а с Россией как таковой, с её духом — варварским и насильственным, который останется воплощённым в любом режиме, какой бы не наступил после большевиков».
— Дмитрий Донцов, «Русский хищник — вчера и сейчас», 1950 г.
Продолжая линию Михновского и Сциборского, Донцов написал под этим лейтмотивом не только ряд статей и книгу, но и оказал ими соответствующее влияние на своих современников (среди которых и ранняя ОУН), равно как и на потомков, которым предлагается симпатизировать и поддерживать.
Влияние на этих потомков заметно в самую первую очередь потому как нарратив этот, эта риторика знакомы и очень хорошо узнаваемы. В самом деле — в сознательном антикоммунизме им не отказать никак, какое счастье. Так и вижу, как эти люди самоотверженно помогают нам добыть Россию из-под обломков РФ.
Это ведь именно то, что они сделали, когда им представилась возможность объединиться с русскими антикоммунистами на предельно популистской платформе «Пражского манифеста» КОНР ради иллюзорного шанса покончить с большевизмом в годы Второй мировой силой оружия? Нет, разумеется, переговоры с ОУН-овцами закончились провалом. Как же этот прецедент был оценён идеологами, интересно?
«Запад категорически отказывался замечать в огромной российской империи (sic!) склейку различных народов и утвердить программу её раздела. Он пытался использовать единственное эффективное оружие для поражения большой империи и усмирения её империализма. <…> В том же причина развала немецкого вторжения в 1918. <…> Те же причины снова играли роль в 1941-1945 годах — в основном из-за ленивой политики нацистской Германии, которая, прежде всего в Украине, Польше, Белоруссии и странах Балтии поставила не на надежды освобождения угнетённых народов, а в последнюю минуту — на «новую белую Россию» с генералом Власовым во главе. <…> Нет, пора освободиться от легенды о невозможности развала России»
— Дмитрий Донцов, «Дух России», 1961 г.
Вместо ОУН-овцев к генералу Власову (главному сталинскому соколу, надо полагать) на пост главы украинского комитета КОНР пошёл профессор национал-демократических взглядов Фёдор Порфирьевич Богатырчук: доселе — неизвестный, а впоследствии, что характерно, — неприемлемый в послевоенной украинской эмиграции. Нижеследующие фрагменты его воспоминаний интересны здесь тем, что:
— наглядно демонстрируют предусловие межплеменной кооперации с нерусскими на платформе антикоммунизма;
— принципиальное отличие его взглядов от подавляющего большинства, собственно, украинских антикоммунистов.
Попытаемся же найти и одно, и другое в развёрнутой цитате (единственной приведённой не в переводе, а в оригинале):
«Я принадлежу к тем украинцам, которые любят и уважают свою родную украинскую культуру, но в то же время с не меньшим уважением и любовью относятся и к культуре русской. Я принадлежу к тем украинцам, которые всё свое образование получили на русском языке, которые воспитались на идеалах русских писателей, переросших узконациональные рамки и ставших достоянием общечеловеческой культуры.
Я принадлежу к тем украинцам, которые не относятся с враждой ко всему, что имеет хотя бы малейшее отношение к русскому; я не принадлежу к тем зоологическим националистам, которые готовы во всех своих несчастьях винить русский народ, а не тот проклятый советский режим, под бременем которого страдают сейчас народы России. <…>
Когда немцы заняли Киев, на следующий день на улицах появились призывы на украинском языке за подписью Ст. Бендеры с призывом уничтожать «жидiв, полякiв и москaлiв, бо вони суть твоiми вiковiчними ворогами». Эти, с позволения сказать, «демократические» лозунги были встречены населением весьма враждебно, и их пришлось вскоре убрать. Однако в Киев приехало значительное количество западных украинцев и старых эмигрантов, которые привезли с собой шовинизм, неизвестный местным украинцам.
Дело от этой нетерпимости ко всему, что не имело штампа «украинский», только страдало, потому что под давлением всех этих элементов приходилось брать на ответственные места малокультурных и малоспособных людей только потому, что они были украинцами. Я хорошо узнал эту нетерпимость в бытность мою председателем Украинского Червонного Креста. Украинцы с Запада принесли с собой кроме указанного шовинизма к другим национальностям также и нетерпимость по отношению к инакомыслящим, своим же украинцам.
Бендеровцы враждовали с мельниковцами, те и другие не переваривали «унровцев» (партия Украинской Народной Республики) и т.д. Ту же атмосферу узкого национализма мне пришлось встретить и во время эмиграции сначала в Кракове, а затем в Берлине. Для того чтобы заслужить титул «доброго украинца», необходимо было говорить только на украинском языке, носить только украинские сорочки, поносить всё русское и ходить только на украинские спектакли. <…>
Мне нечего было и пытаться говорить с указанными «добрыми украинцами» в отношении моего вступления в Комитет - можно было не сомневаться, что я встретил бы только отрицательное отношение и был бы проклят за то, что осмелился даже подумать о возможности совместной работы с русскими»
— Фёдор Богатырчук, «Мой путь к генералу Власову и Пражскому манифесту», 1978 г.
Водораздел очевиден. Равно как и ответ на вопрос о том, почему кооперация с русскими в рамках КОНР оказалась возможной. Богатырчук представлял собой исчезающий вид носителя украинской идентичности, чей антикоммунизм не был интеллектуализированным импульсом этнического чувства, а подлинно политической позицией. Разница видна налицо.
Мы, впрочем, люди циничные — в хороших украинцев не верим и объясняем отсутствие агрессивной русофобии Богатырчука лишь сравнительной слабостью, собственно, его украинской идентичности, что даже читается между строк выше, где он сравнивает себя с «добрыми украинцами».
Характерно, что по мере укрепления украинской идентичности в головах малороссов-трансгендеров и последующего сумасшествия на теме самостийности, фетишизирующий ОУН(б) и анимированный донцовщиной первый тип преобладал окончательно. Как часто вы натыкались на таких «богатырчуков» внутри украинского дискурса сейчас?
Человек с мировоззрением — антисоветчик, потому что антикоммунист.
Основная масса украинцев — «антикоммунисты», потому что антисоветчики.
А антисоветчики они потому, что считают СССР временной реинкарнацией нетерпимого для своего иррационального племенного чувства — России. В результате работы украинского коллективного спинного мозга мы получаем буквально прямое зеркальное отражение классического гоблинского «Антисоветчик — значит русофоб».
Поэтому когда вам «правые» заукраинцы будут рассказывать об «антикоммунизме» хуторян, держите в уме, что речь идёт о безусловно настроенном против вас значении функции «Пучков» при аргументе «Ульманис».
Пока не придёт понимания, что антикоммунизм ценен не сам собой, а той позитивной повесткой, в которую он встроен, глупости неизбежны: нашему племени блага от «антикоммунизма» этих людей примерно столько же, сколько от антикоммунизма иранских стражей исламской революции — Екатеринослав был переименован из Кировограда в «Кропывныцькый» по тем же причинам, по которым в Полтаве за Лениным упал Суворов.
