Некоторые «странности» 1941 года. Часть 3

Содержание

Часть 1
Введение

Такое возможно лишь при социализме

«Дранг нах Остен»

Экономические монстры Сталина

Примечания

Часть 2
Выкрутасы Тухачевского

Директивы, о которых принято молчать…

Примечания

Часть 3
Те самые «странности» 1941 года

Выводы

Примечания

Те самые «странности» 1941 года

21 июня 1941 года. Rubiconem suum*. По событиям мы пройдёмся хронологически. Обратимся к воспоминаниям Георгия Константиновича:

«Вечером 21 июня мне позвонил начальник штаба Киевского военного округа генерал-лейтенант М. А. Пуркаев и доложил, что к пограничникам явился перебежчик — немецкий фельдфебель, утверждающий, что немецкие войска выходят в исходные районы для наступления, которое начнется утром 22 июня.
Я тотчас же доложил наркому и И. В. Сталину то, что передал М. А. Пуркаев.
— Приезжайте с наркомом минут через 45 в Кремль, — сказал II. В. Сталин.
Захватив с собой проект директивы войскам, вместе с наркомом и генерал-лейтенантом Н. Ф. Ватутиным мы поехали в Кремль. По дороге договорились во что бы то ни стало добиться решения о приведении войск в боевую готовность.
И. В. Сталин встретил нас один. Он был явно озабочен.
— А не подбросили ли немецкие генералы этого перебежчика, чтобы спровоцировать конфликт? — спросил он.
— Нет, — ответил С. К. Тимошенко. — Считаем, что перебежчик говорит правду.
Тем временем в кабинет И. В. Сталина вошли члены Политбюро. Сталин коротко проинформировал их.
— Что будем делать? — спросил И. В. Сталин.
Ответа не последовало.
— Надо немедленно дать директиву войскам о приведении всех войск приграничных округов в полную боевую готовность, — сказал нарком.
— Читайте! — сказал И. В. Сталин.
Я прочитал проект директивы. И. В. Сталин заметил:
— Такую директиву сейчас давать преждевременно, может быть, вопрос еще уладится мирным путем. Надо дать короткую директиву, в которой указать, что нападение может начаться с провокационных действий немецких частей. Войска приграничных округов не должны поддаваться ни на какие провокации, чтобы не вызвать осложнений.
Не теряя времени, мы с Н. Ф. Ватутиным вышли в другую комнату и быстро составили проект директивы наркома.
Вернувшись в кабинет, попросили разрешения доложить.
И. В. Сталин, прослушав проект директивы и сам еще раз его прочитав, внес некоторые поправки и передал наркому для подписи...
С этой директивой Н. Ф. Ватутин немедленно выехал в Генеральный штаб, чтобы тотчас же передать ее в округа. Передача в округа была закончена в 00.30 минут 22 июня 1941 года. Копия директивы была передана наркому Военно-Морского Флота.
Что получилось из этого запоздалого распоряжения, мы увидим дальше».

В сталинском кабинете как начальник Генштаба, так и нарком в тот день побывали, это однозначно доказывает журнал посетителей. Маршал Тимошенко вошел туда в 19:05. Правда, Сталин никак не мог «встретить его один», потому что у него к тому времени почти сорок минут сидел Молотов. Вместе с Тимошенко (а не после него) пришли еще шесть человек, однако Жукова среди них не было. Тимошенко ушел от Сталина в 20:15 и через полчаса вернулся вместе е Жуковым. И снова никакого приватного разговора быть не могло, потому что у Сталина находились Берия, Молотов и Маленков, а вместе с нашими героями пришли Буденный и Мехлис. Все военные и Маленков покинули сталинский кабинет в 22:20. Что касается Ватутина, его там не было вовсе.

Как видим, визиты к Сталину происходили вообще не так, как описано у маршала. Никаких приватных бесед, а весьма представительное совещание с участием первых лиц и военной верхушки, о котором он напрочь умолчал. И во время этого совещания Жуков и Тимошенко выходят в приемную писать директиву, рискуя пропустить все интересное? Или остальные их послушно ждут? Когда же была написана директива? И какова во всем этом роль Ватутина?

Случайным свидетелем составления сего исторического документа оказался нарком ВМФ адмирал Кузнецов, и с Жуковской версией рождения директивы его воспоминания не согласуются категорически:

«...Около 11 часов вечера зазвонил телефон. Я услышал голос маршала С. К. Тимошенко:

- Есть очень важные сведения. Зайдите ко мне.

Быстро сложил в папку последние данные о положении на флотах и, позвав Алафузова, пошел вместе с ним. Владимир Антонович захватил с собой карты. Мы рассчитывали доложить обстановку на морях. Я видел, что Алафузов оглядывает свой белый китель, должно быть, считал неудобным в таком виде идти к Наркому обороны.

- Надо бы надеть поновее, — пошутил он. Но времени на переодевание не оставалось.

Наши наркоматы были расположены по соседству... Через несколько минут мы уже поднимались на второй этаж небольшого особняка, где временно находился кабинет С. К. Тимошенко.

Маршал, шагая по комнате, диктовал... Генерал армии Г. К. Жуков сидел за столом и что-то писал. Перед ним лежало несколько заполненных листов большого блокнота для радиограмм. Видно, Нарком обороны и начальник Генерального штаба работали довольно долго.

Семен Константинович заметил нас, остановился. Коротко, не называя источников, сказал, что считается возможным нападение Германии на нашу страну.

Жуков встал и показал нам телеграмму, которую он заготовил для пограничных округов. Помнится, она была пространной — на трех листах. В ней подробно излагалось, что следует предпринять войскам в случае нападения гитлеровской Германии.

Непосредственно флотов эта телеграмма не касалась. Пробежав текст телеграммы, я спросил:

- Разрешено ли в случае нападения применять оружие?

- Разрешено.

Поворачиваюсь к контр-адмиралу Алафузову:

- Бегите в штаб и дайте немедленно указание флотам о полной фактической готовности, то есть о готовности номер один. Бегите!

Тут уж некогда было рассуждать, удобно ли адмиралу бегать по улице. Владимир Антонович побежал, сам я задержался еще на минуту, уточнил, правильно ли понял, что нападения можно ждать в эту ночь. Да, правильно, в ночь на 22 июня. А она уже наступила!..»

А в другом варианте своих воспоминаний, опубликованном в книге «Оборона Ленинграда», адмирал приводит этот момент несколько по-другому. Дело в том, что эта книга вышла в 1968 году, а сдана в набор аж в 1965-м. Мемуары маршала Жукова тогда еще не были опубликованы, свой доклад на пленуме в 1956 году он так и не прочел, так что официальная позиция по вопросу, кто предложил привести войска в боевую готовность, не была известна. Вот что вспоминает адмирал[1]:

«Когда вошли в кабинет, нарком в расстегнутом кителе ходил по кабинету и что-то диктовал. За столом сидел начальник Генерального штаба Г. К. Жуков и, не отрываясь, продолжал писать телеграмму. Несколько листов большого блокнота лежали слева от него: значит прошло уже много времени, как они вернулись из Кремля (мы знали, что в 18 часов оба они вызывались туда) и готовили указания округам.

„Возможно нападение немецко-фашистских войск", — начал разговор С. К. Тимошенко. По его словам, приказание привести войска в состояние боевой готовности для отражения ожидающегося вражеского нападения было им получено лично от И. В. Сталина, который к тому времени уже располагал, видимо, соответствующей достоверной информацией. При этом С. К. Тимошенко показал нам телеграмму, только что написанную Г. К. Жуковым, Мы с В. А. Алафузовым прочитали ее. Она была адресована округам, а из нее можно было сделать только один вывод — как можно скорее, не теряя и минуты, отдать приказ о переводе флотов на оперативную готовность номер 1...»

Оказывается(!), не военные уговаривали Сталина привести войска в боевую готовность, а сами получили от него соответствующий приказ. В таком случае эту невероятно важную директиву — чтобы и привести войска в боевую готовность, и не дать Гитлеру повода кричать о «советской агрессии», и встретить врага у наших границ, и в то же время, если появится возможность, «отыграть» войну назад — едва ли доверили составлять наркому и начальнику Генштаба. Девять из десяти, что родилась она на этом самом совещании, а теперь Тимошенко диктовал, а Жуков переписывал ее в шифроблокнот. И по времени совпадает — в 22:20 они вышли от Сталина, пока добирались до наркомата со всеми лестницами, коридорами и постами охраны... как раз «около одиннадцати» Тимошенко должен был дойти до своего кабинета и позвонить Кузнецову, который на совещании не присутствовал. А куда делся Ватутин? Вероятно именно он отнес директиву в шифровальный отдел — начальнику Генштаба как-то неуместно самому по лестницам бегать, адъютанта же с таким важным документом тоже не пошлешь. Наиболее вероятно, что в шифровальный отдел директива попала в 23:45, минут тридцать-сорок ушло на зашифровку, потом ее передали связистам, и примерно в 0:30, как и писал Жуков, она ушла в войска.

Часом ранее, в 23:50, из наркомата военно-морского флота была отправлена первая телеграмма: «Немедленно перейти на оперативную готовность номер один» [2]. Директиву для флота писали уже не торопясь, и отправилась она, несмотря на то, что была намного короче армейской, куда позже, чем «армейская», — в 1:12.

«В течение 22.6—23.6 возможно внезапное нападение немцев. Нападение немцев может начаться с провокационных действий. Наша задача не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения. Одновременно флотам и флотилиям быть в полной боевой готовности встретить возможный удар немцев или их союзников.

Приказываю, перейдя на оперативную готовность № 1, тщательно маскировать повышение боевой готовности. Ведение разведки в чужих территориальных водах категорически запрещаю. Никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить»

Кузнецов поступил грамотно, вместо долгих «размусоливаний» он сначала послал краткий условный сигнал, который «пинком» поднял на уши весь флот на западе, а затем направил директиву. Флот в первые дни войны получил наименьший урон. А вот теперь не сочтите за конспирологию, но велика вероятность, что Жуков с Тимошенко поступили также. Весьма вероятно, вернувшись с совещания, Тимошенко и Жуков таки отправили первым делом в округа приказ поднять по тревоге части прикрытия государственной границы (что должно было занять два-три часа) и лишь потом начали переписывать принесенную от Сталина директиву. Между примерно 22 и 23 часами вечера и 0:30, когда Директива ушла в части, как раз 2-3 часа, поднятые по тревоге части прикрытия как раз по готовности получили бы Директиву. Или, еще проще, связались с Ватутиным прямо из сталинского кабинета (не зря же Жуков его упомянул), приказав поднимать округа — и перед тем, как засесть с наркомом за составление текста, Жуков ходил поинтересоваться «что сделано?».

Многое умалчивает в воспоминаниях Георгий Константинович… Но его можно понять — мемуары писал уже сильно после 20 Съезда, да и то, вероятно, их в угоду «правильному курсу», еще и подкорректировали. Ну не писать же правду, что Сталин на самом деле не падал духом, а четко давал распоряжения. Цель понятна — доказать, что основная причина поражений в том, что Сталин «проспал» войну. Не в состоянии армии, не в раздолбайстве округов, не в работе самих Жукова и Тимошенко, которые это раздолбайство не пресекли, даже когда вермахт стоял у наших границ, не в предателях из армейской верхушки. Сталин виноват — «не пущал» военных привести войска в боевую готовность, вот ведь злодей!

Но странности только начинаются! Вы знали что существует НЕСКОЛЬКО вариантов Директивы № 1? Да-да, не удивляйтесь. Причем все они отличаются друг от друга!
Первый, самый известный, опубликован в мемуарах маршала Жукова и в сборнике приказов наркома обороны за 1938-1941 гг. с архивной ссылкой «ЦАМО РФ ф. 48-А, оп. 1554, д. 90, л. 257-259. Подлинник».
Второй появился с подачи Марка Солонина несколько лет назад, собственно вот фотокопия последней страницы:

Даю расшифровку (зачеркнутый в оригинале текст также указан зачеркиванием):

«в) Все части расположенные в лагерях привести в боевую готовность. Войска держать рассредоточенно и замаскированно и зарывшись в землю.

г) В случае каких либо провокаций со стороны немцев, или их союзников ни на какие провокации, не поддаваться, приняв все меры к немедленному урегулированию недоразумений мирным путем.

Эвакуация. Ни каких других мероприятий без особого разрешения не проводить»

Разница видна невооруженным глазом — где же пункт про ПВО? А его нет! Если это не очередной фальсификат (которых увы, в послесталинское время наклепали немало), то закрадываются мысли, что «первый вариант Директивы» на самом деле появился не первым, а был «доработан» позднее, чтобы особо подчеркнуть невиновность Генштаба в сокрушительных результатах первых бомбежек.
Третий вариант основывается на документе, полученном в Западном Особом военном округе. Там пункт в) выглядит следующим образом:

«в) все части привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава. Подготовить все мероприятия по затемнению городов и объектов».

В нем надёрганы предложения из пунктов в) и г) «первого» варианта Директивы. Третий вариант был опубликован дважды. Первый раз — в 1958 году в сборнике боевых документов Великой Отечественной войны с архивной ссылкой «Ф. 208, оп. 2454сс, д. 26, л 69». Второй раз — в «Военно-историческом журнале» № 5 от 1989 года с архивной ссылкой «ЦАМО, ф. 208, оп. 2513, д. 71. л. 69. Подлинник»
Четвертый вариант появился в … сборнике документов фонда «Демократия» под названием «1941» (фонд «Демократия» был основан в 1993 году архитектором Перестройки Александром Николаевичем Яковлевым, нетрудно догадаться, что там всегда сидели последователи Геббельса). Так вот там приводится еще один приказ Западного особого, по тексту совпадающий с опубликованным в мемуарах Жукова. При этом он имеет тот же архивный номер, что и третий вариант: «ЦАМО РФ. Ф.208. Оп.2513. Д.71. Л.69. Машинопись».
А еще, гипотетически существовал «пятый» вариант, который Сталин отверг (указывается в мемуарах Жукова).
Но странности продолжаются — В сборнике 1958 года в «третьем» варианте есть пометка: отправлен в войска 22 июня 1941 года в 2 часа 25 минут. В «Военно-историческом журнале» пометки более детальные: документ поступил в штаб округа в 0.44, отправлен в войска в 2.25 и 3.35. А вот в «четвертом» варианте стоит пометка: «Поступила 22 июня 1941 г. в 01-45». То есть еще и во времени разнобой! И как это понимать?

Итак, на вечер 21 июня все войска, ВВС, ПВО и флота должны были находиться в состоянии повышенной боевой готовности (а части прикрытия и вовсе в полной готовности). Ранним утром они «получают» Директиву №1. До нападения остается полтора-два часа...

Маршал Захаров, до войны бывший начальником штаба Одесского военного округа, со скрупулезностью штабного работника рассказывает интереснейшие мелочи — совершенно другие. Никто его в штаб не «вызывал», вечером 21 июня он находился в Тирасполе, на полевом командном пункте, полностью оборудованном на случай войны, и никуда оттуда не уходил. Он вспоминал:

«Около 22 часов 21 июня по аппарату БОДО меня вызвал на переговоры из Одессы командующий войсками округа. Он спрашивал, смогу ли я расшифровать телеграмму, если получу ее из Москвы. Командующему был дан ответ, что я любую шифровку из Москвы расшифровать смогу. Последовал опять вопрос: „Вторично спрашивают, подтвердите свой ответ, можете ли расшифровать шифровку из Москвы?" Меня крайне удивило повторение запроса. Я ответил: „Вторично докладываю, что любую шифровку из Москвы могу расшифровать“. Последовало указание: Ожидайте поступления из Москвы шифровки особой важности. Военный совет уполномочивает вас шифровку немедленно расшифровать и отдать соответствующие распоряжения...“»

А вот это уже очень интересно — если, конечно, маршала не подводит память. Около 22 часов и Жуков, и Тимошенко были еще в сталинском кабинете, в наркомат они прибыли ближе к одиннадцати. То есть что получается? Либо Жуков, либо Тимошенко еще из сталинского кабинета дали в Генштаб команду обзванивать округа. Возможно, этим как раз занялся упомянутый в мемуарах, но не присутствующий у Сталина Ватутин. Что именно говорилось, тоже догадаться нетрудно: «Не спите, ждите директиву!» А вот реакция начштаба ОдВО весьма показательна:

«После получения такого распоряжения мною было немедленно дано указание начальнику шифровального отдела выделить опытного шифровальщика, способного быстро и точно расшифровать телеграмму, как только последует вызов из Москвы к аппарату БОДО и начнется передача. Спустившись в помещение узла связи, я вызвал к аппарату БОДО оперативного дежурного по Генеральному штабу и спросил его, когда можно ожидать передачу шифровки особой важности. Дежурный ответил, что пока не знает. Оценив создавшееся положение, около 23 часов 21 июня я решил вызвать к аппаратам командиров 14-го, 35-го и 48-го стрелковых корпусов и начальника штаба 2-го кавалерийского корпуса, командир которого генерал П. А. Белов был в то время в очередном отпуске и отдыхал в окружном санатории в Одессе... Всем, им были даны следующие указания: 1. Штабы и войска поднять по боевой тревоге и вывести из населенных пунктов. 2. Частям прикрытия занять свои районы. 3. Установить связь с пограничными частями...»

Обратите внимание: начальник штаба Одесского округа начинает действовать за два часа до получения директивы. Он, по сути, и не нуждается в приказе — порядок действий ему диктуют предшествующие мероприятия и план прикрытия государственной границы. Поэтому странный двойной запрос из штаба округа (явно последовавший за двойным запросом из Москвы) он воспринял как сигнал к действию.

«Возвратившись в штаб, где к этому времени были собраны начальники отделов и родов войск, а также командующий ВВС округа, я информировал их о том, что ожидается телеграмма особой важности из Москвы и что мною отданы соответствующие приказания командирам корпусов. Тут же присутствовал командир 2-го механизированного корпуса генерал-майор Ю. В. Новосельский, штаб которого размещался в Тирасполе. Последнему также было дано указание о приведении дивизий корпуса в боевую готовность и выводе их в намеченные районы ожидания. Таким образом, непосредственно в приграничной полосе ОдВО по боевой тревоге были подняты семь стрелковых, две кавалерийские, две танковые и моторизованная дивизии и два укрепленных района...

Командующему ВВС округа было предложено к рассвету рассредоточить авиацию по оперативным аэродромам. Последний высказал возражения, мотивируя их тем, что при посадке на оперативные аэродромы будет повреждено много самолетов. Только после отдачи ему письменного приказания командующий ВВС приступил к его исполнению».

Еще раз обращаю внимание: все это было сделано до получения директивы из Москвы.

«Примерно во втором часу ночи 22 июня дежурный по узлу связи штаба доложил, что меня вызывает оперативный дежурный Генерального штаба к аппарату БОДО. Произошел следующий разговор: «У аппарата ответственный дежурный Генштаба, примите телеграмму особой важности и немедленно доложите ее Военному совету». Я ответил: „У аппарата генерал Захаров. Предупреждение понял. Прошу передавать“. В телеграмме за подписью наркома обороны С. К. Тимошенко и начальника Генерального штаба Г. К. Жукова Военным советам приграничных военных округов и наркому ВМФ сообщалось, что в течение 22-23.6.41 г. возможно нападение немцев в полосах Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского военных округов.

В телеграмме подчеркивалось, что нападение немцев может начаться с провокационных действий. Поэтому войскам ставилась задача не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения. Одновременно предписывалось быть в полной боевой готовности встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников. С этой целью приказывалось: все войска привести в боевую готовность; в ночь на 22 июня скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе; перед рассветом 22 июня рассредоточить по полевым аэродромам и тщательно замаскировать всю авиацию; подготовить все мероприятия по затемнению городов и объектов. Округа предупреждались, чтобы никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить, и т. д.

...Получив директиву народного комиссара обороны, я был очень взволнован, так как отданное приказание о выводе войск округа в районы прикрытия на государственную границу находилось в противоречии с полученными из Москвы указаниями. Мною было принято решение — передать от имени командующего войсками округа содержание приказа народного комиссара обороны командирам, корпусов для неуклонного исполнения и руководства, что и было немедленно сделано. Однако прежнее распоряжение не только о приведении войск округа в боевую готовность, но и о выводе их в районы ожиданий тоже не отменялось. Более того, объявлялась боевая тревога во всех гарнизонах округа.

Беспокойство о том, как бы выходящие в районы прикрытия войска не поддались на возможную провокацию, не покидало меня. В 3 часа 45 минут 22 июня в комнату, где мы находились, вбежал дежурный по телеграфу и передал принятое из Одессы от заместителя начальника штаба округа по организационно-мобилизационной работе полковника А. М. Кашкина сообщение, в котором говорилось, что, по данным командира Одесской военно-морской базы контр-адмирала Жукова, неизвестная авиация в 3 часа 15 минут бомбила Очаков и Севастополь. Стало ясно, что это война, начавшаяся с нападения воздушных сил противника!»

«На рассвете командующий ВВС округа генерал-майор авиации Ф. Г. Мичугин доложил, что основная часть подчиненной ему авиации перебазирована на оперативные аэродромы и выведена из-под ударов авиации противника, которые наносились по стационарным аэродромам в период с 3 часов 30 минут до 4 часов 30 минут 22 июня. На кишиневском аэродроме попали под удар семь самолетов СБ, три Р-зет и два У-2, поскольку командир авиационной бригады А. С. Осипенко не полностью выполнил указание о перебазировании самолетов на оперативный аэродром».

Что в общем итоге произошло? У Захарова с 18 июня приграничные части уже в районах прикрытия. Сам он ждёт команду на «развёртывание». В 23 часа он, после получения «условного сигнала» (того самого, который подали Жуков и Тимошенко, возможно Ватутин) начинает поднимать округ. Но его действия строго противоречили пункту д) поступившей в войска Директивы №1, а это создавало критическую опасность того, что советские бойцы первыми бы открыли огонь. Последствия я думаю вы сами понимаете… Благо немцы его «опередили».

А теперь вернёмся к чтению мемуаров Жукова:

«В 3 часа 30 минут начальник штаба Западного округа генерал В. Е. Климовских доложил о налете немецкой авиации на города Белоруссии. Минуты через три начальник штаба Киевского округа генерал М. А. Пуркаев доложил о налете авиации на города Украины. В 3 часа 40 минут позвонил командующий Прибалтийским военным округом генерал Ф. И. Кузнецов, который доложил о налетах вражеской авиации на Каунас и другие города.

Нарком приказал мне звонить И. В. Сталину. Звоню. К телефону никто не подходит. Звоню непрерывно. Наконец слышу сонный голос генерала Власика (начальника управления охраны).

- Кто говорит?

- Начальник Генштаба Жуков. Прошу срочно соединить меня с товарищем Сталиным.

- Что? Сейчас?! — изумился начальник охраны. — Товарищ Сталин спит.

- Будите немедля: немцы бомбят наши города, началась война.

Несколько мгновений длится молчание. Наконец в трубке глухо ответили:

- Подождите.

Минуты через три к аппарату подошел И. В. Сталин».

Любопытно, а почему у телефона начальник правительственной охраны генерал Власик? Вообще-то там должны сидеть дежурные, которые постоянно «на телефоне» (это к вопросу о том почему к телефону долго никто не подходил). Но продолжим:

«Я доложил обстановку и просил разрешения начать ответные боевые действия. И. В. Сталин молчит. Слышу лишь его тяжелое дыхание.

- Вы меня поняли?

Опять молчание.

- Будут ли указания? — настаиваю я.

Наконец, как будто очнувшись, И. В. Сталин спросил:

- Где нарком?

- Говорит по ВЧ с Киевским округом.

- Приезжайте с Тимошенко в Кремль. Скажите Поскребышеву, чтобы он вызвал всех членов Политбюро...»

А с какой стати Жуков должен был давать указания сталинскому помощнику Поскребышеву, который ему не подчинялся? Почему этого не мог сделать сам Сталин или, на худой конец, все равно уже проснувшийся Власик?

«В 4 часа 30 минут утра мы с С. К. Тимошенко приехали в Кремль. Все вызванные члены Политбюро были уже в сборе. Меня и наркома пригласили в кабинет».

Между прочим, согласно журналу, Тимошенко и Жуков приехали к Сталину в 5:45. Кроме них, тогда же у Сталина появились Мехлис, один член Политбюро и один кандидат — Молотов и Берия. Зачем понадобилось сдвигать время? (Это не просто так)

«И. В. Сталин был бледен и сидел за столом, держа в руках не набитую табаком трубку.

Мы доложили обстановку. И. В. Сталин недоумевающе сказал:

- Не провокация ли это немецких генералов?

- Немцы бомбят наши города на Украине, в Белоруссии и Прибалтике. Какая же это провокация... — ответил С. К. Тимошенко.

- Если нужно организовать провокацию, — сказал И. В. Сталин, — то немецкие генералы бомбят и свои города... — И, подумав немного, продолжал: — Гитлер наверняка не знает об этом. (я просто обязан поставить тут #шокирующие_факты — прим. автора)

- Надо срочно позвонить в германское посольство, — обратился он к В. М. Молотову.

В посольстве ответили, что посол граф фон Шуленбург просит принять его для срочного сообщения.

Принять посла было поручено В. М. Молотову.

Тем временем первый заместитель начальника Генерального штаба генерал Н. Ф. Ватутин передал, что сухопутные войска немцев после сильного артиллерийского огня на ряде участков северо-западного и западного направлений перешли в наступление.

Мы тут же просили И. В. Сталина дать войскам приказ немедля организовать ответные действия и нанести контрудары по противнику.

- Подождем возвращения Молотова, — ответил он. Через некоторое время в кабинет быстро вошел В. М. Молотов:

- Германское правительство объявило нам войну».

Теперь понятно, зачем потребовался перенос совещания на 4:30? Журнал посетителей сталинского кабинета во время опубликования мемуаров был засекречен, но тот факт, что германский посол передал заявление об объявлении войны в 5:30 (то есть за 15 минут до начала реального заседания в сталинском кабинете), был широко известен. В реальности заседание началось в 5:45, а это разоблачает весь «хрущевско-жуковский» драматизм образа Сталина, упорно, вопреки фактам, не верящего в немецкое нападение. Ох и лукавит Георгий Константинович в мемуарах…

Между тем, возвращаясь немного назад, еще 21 июня нарком иностранных дел Молотов виделся с послом Германии в СССР Шуленбургом. Формально — чтобы обсудить вопрос о нарушениях границы германскими самолетами, фактически — попытаться выяснить хоть что-нибудь относительно начала войны. Шуленбург ничего конкретного не высказал, объяснив что «Берлин его совершенно не информирует…». На самом деле всё он прекрасно знал. Посольство готовилось к войне уже давно: германские дипломаты отправляли семьи на родину, вывозили имущество. А в посольстве сидел агент советской военной разведки, торговый советник Герхард Кегель, исправно информировавший своего куратора обо всем, что происходило вокруг него. 21 июня Кегель вызвал его на встречу и сообщил, что война начнется в течение 48 часов. Вечером, в 19 часов, вызвал еще раз. Было получено новое указание из Берлина — уничтожить все секретные документы. Все сотрудники должны были до 22 июня прибыть с вещами в здание посольства.

Чуть позже, согласно журналу посетителей, с 18:27 до 23:00 проходило заседение у Сталина. Всего у него побывали: Молотов, Ворошилов, Берия(дважды), Вознесенский, Маленков, Кузнецов(не уточняется какой именно, вероятно В. В. Кузнецов, зам. председателя Госплана), Тимошенко(дважды), Сафонов, Жуков, Буденный, Мехлис. Жуков в мемуарах сообщает, что после заседания Сталин «уехал на дачу спать». Интересно, а вот по журналу уже к 5 утра 22 июня Сталин был в Кремле. Ну и зачем спрашивается туда-обратно кататься?

В 3 часа 10 минут УНКГБ по Львовской области передало по телефону в НКГБ УССР сообщение.

Из телефонограммы УНГБ по Львовской области. 22 июня 1941 г. 3 часа 10 минут.

«Перешедший границу в районе Сокаля немецкий ефрейтор показал следующее: фамилия его Лисков Альфред Германович, 30 лет, рабочий, столяр мебельной фабрики в г. Колъберг (Бавария), где оставил жену, ребенка, мать и отца. Ефрейтор служил в 221-м саперном полку 15-й дивизии. Полк расположен в селе Целенжа, что в 5 км севернее Сокаля. В армию призван из запаса в 1939 г. Считает себя коммунистом, является членом Союза красных фронтовиков...

Перед вечером его командир роты лейтенант Шульц отдал приказ и заявил, что сегодня ночью после артиллерийской подготовки их часть начнет переход Буга на плотах, лодках и понтонах...»

В 3 часа 30 минут открылись створки бомболюков немецких самолетов, на советские города сброшены первые бомбы. За 20 минут до этого передовые части начинают массово сообщать о замеченных самолетах противника, которые пересекают границу. В это же время немецкие диверсанты первыми проникают на советскую территорию с целью перерезать телеграфные и телефонные кабели. Первые стычки с пограничниками.

Снова обратимся к Жукову:

«И. В. Сталин молча опустился на стул и глубоко задумался.

Наступила длительная, тягостная пауза.

Я рискнул нарушить затянувшееся молчание и предложил немедленно обрушиться всеми имеющимися в Приграничных округах силами на прорвавшиеся части противника и задержать их дальнейшее продвижение.

- Не задержать, а уничтожить, — уточнил С. К. Тимошенко.

- Давайте директиву, — сказал И. В. Сталин. — Но чтобы наши войска, за исключением авиации, нигде пока не нарушали немецкую границу.

Трудно было понять И. В. Сталина. Видимо, он все еще надеялся как-то избежать войны. Но она уже стала фактом. Вторжение развивалось на всех стратегических направлениях...

В 7 часов 15 минут 22 июня директива № 2 наркома обороны была передана в округа. Но по соотношению сил и сложившейся обстановке она оказалась нереальной, а потому и не была проведена в жизнь».

И снова Сталин, в воображении Жукова, ведёт себя совсем не как Сталин. А между тем генеральный секретарь Исполкома Коминтерна Георгий Димитров присутствовал 22 июня в кабинете Сталина и оставил такую запись в своем дневнике[3]:

« — В кабинете Сталина находятся Молотов, Ворошилов, Каганович, Маленков…
— Удивительное спокойствие, твёрдость, уверенность у Сталина и у всех других.
— Редактируется правительственное заявление, которое Молотов должен сделать по радио.
— Даются распоряжения для армии и флота.
— Мероприятия по мобилизации и военное положение.
— Подготовлено подземное место для работы ЦК ВКП(б) и Штаба».

Но у Жукова Сталин, непонятно на что надеявшийся, все еще продолжал осторожничать. На самом деле приказ задержать и уничтожить агрессора уже был отдан несколькими часами ранее. Как еще можно понять фразу из «Директивы № 1»: «Быть в полной боевой готовности встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников»? Тем более что по всем приграничным округам командиры, уточняя полученный приказ по телефону, задавали один и тот же вопрос: «Огонь открывать можно?» И получали ответ: «Можно!» Адмирал Кузнецов вспоминает об этом так:

«Первый звонок на Балтику — В. Ф. Трибуцу...

- ...Переводите флот на оперативную готовность номер один — боевую. Повторяю еще раз — боевую.

Он, видно, ждал моего звонка. Только задал вопрос:

- Разрешается ли открывать огонь в случае явного нападения на корабли или базы?

Сколько раз моряков одергивали за «излишнюю ретивость», и вот оно: можно ли стрелять по врагу? Можно и нужно!»

Было бы странно если бы давали приказ «Нет!». Впрочем в таком случае у чекистов Берии появилась бы дополнительная работа...

Вслед за официальным объявлением войны была составлена Директива №2

«Военным советам ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО, ВМФ о внезапном нападении Германии и боевых задачах войск. 22 июня 1941г. 7.15 утра.

«22 июня 1941 года в 04 часа утра немецкая авиация без всякого повода совершила налеты на наши аэродромы и города вдоль Западной границы и подвергла их бомбардировке.

Одновременно в разных местах германские войска открыли артиллерийский огонь и перешли нашу границу.

В связи с неслыханным по наглости нападением со стороны Германии на Советский Союз,

ПРИКАЗЫВАЮ:

1.Войскам всеми силами и средствами обрушиться на вражеские илы и уничтожить их в районах, где они нарушили советскую границу.

Впредь, до особого распоряжения, наземными войсками границу не переходить.

2.Разведывательной и боевой авиацией установить места сосредоточения авиации противника и группировку его наземных войск.

Мощными ударами бомбардировочной и штурмовой авиации уничтожить авиацию на аэродромах противника и разбомбить основные группировки его наземных войск.

Удары авиацией наносить на глубину германской территории до 100-150 км.

Разбомбить Кенигсберг и Мемель.

На территорию Финляндии и Румынии до особых указаний налетов не делать».

Что нас тут интересует? Время написания и подписания данного документа. Подписать его могли только в промежуток 5:30 — 5:45 утра, поскольку ровно в 5:30 Молотов получил послание Шуленбурга(после этого подписывать акт о начале боевых действий можно уже безбоязненно), а в 5:45 Тимошенко с Жуковым уже вошли в кабинет Сталина. Кстати, на документе стоит подпись Маленкова(а он появился в кабинете Сталина только в 7:30, т.е. уже после отправки Директивы в войска). Маленков был членом Военного совета, его обязанностью было контролировать действия военных. Скорее всего он находился в наркомате обороны, и за несколько минут до начала заседания в 5:45 он ознакомился с Директивой и поставил подпись, а затем Жуков и Тимошенко (без Маленкова) направились в кабинет Сталина. А что касается написания, судя по всему мы имеем дело с довоенным планированием, когда заранее заготовили множество вариантов развертывания войск в случае нападения (и это никак не прошло бы мимо Сталина) и в час Х взяли один наиболее подходящий под ситуацию вариант.

Вечером 22 июня 1941 года в войска была послана Директива №3:

ДИРЕКТИВА НАРОДНОГО КОМИССАРА ОБОРОНЫ СОЮЗА ССР № 3

«Военным советам Северо-Западного, Западного, Юго-Западного и Южного фронтов. 22 июня 1941 г.

1.Противник, нанеся удары из сувалкинского выступа на Олита и из района Замостье на фронте Владимир-Волынский, Радзехов, вспомогательные удары в направлениях Тильзит, Шауляй и Седлец, Волковыск, в течение 22.6, понеся большие потери, достиг небольших успехов на указанных направлениях. На остальных участках госграницы с Германией и на всей госгранице с Румынией атаки противника отбиты с большими для него потерями.

2.Ближайшей задачей на 23-24.6 ставлю:
а) концентрическими сосредоточенными ударами войск Северо-Западного и Западного фронтов окружить и уничтожить сувалкинскую группировку противника и к исходу 24.6 овладеть районом Сувалки;
б) мощными концентрическими ударами механизированных корпусов, всей авиацией Юго-Западного фронта и других войск 5 и 6А окружить и уничтожить группировку противника, наступающую в направлении Владимир-Волынский, Броды. К исходу 24.6 овладеть районом Люблин.

3.ПРИКАЗЫВАЮ:
а) Армиям Северного фронта продолжать прочное прикрытие госграницы. Граница слева — прежняя.
б) Армиям Северо-Западного фронта, прочно удерживая побережье Балтийского моря, нанести мощный контрудар из района Каунас во фланг и тыл сувалкинской группировке противника, уничтожить ее во взаимодействии с Западным фронтом и к исходу 24.6 овладеть районом Сувалки. Граница слева — прежняя.
в) Армиям Западного фронта, сдерживая противника на варшавском направлении, нанести мощный контрудар силами не менее двух мехкорпусов и авиации во фланг и тыл сувалкинской группировки противника, уничтожить ее совместно с Северо-Западным фронтом и к исходу 24.6 овладеть районом Сувалки. Граница слева — прежняя.
г) Армиям Юго-Западного фронта, прочно удерживая границу с Венгрией, концентрическими ударами в общем направлении на Люблин силами 5 и 6А, не менее пяти мехкорпусов и всей авиации фронта, окружить и уничтожить группировку противника, наступающую на фронте Владимир-Волынский, Крыстынополь, к исходу 26.6 овладеть районом Люблин. Прочно обеспечить себя с краковского направления.
д) Армиям Южного фронта не допустить вторжения противника на нашу территорию. При попытке противника нанести удар в черновицком направлении или форсировать рр. Прут и Дунай мощными фланговыми ударами наземных войск во взаимодействии с авиацией уничтожить его; двумя мехкорпусами в ночь на 23.6 сосредоточиться в районе Кишинев и лесов северо-западнее Кишинева.

4.На фронте от Балтийского моря до границы с Венгрией разрешаю переход госграницы и действия, не считаясь с госграницей.

5.Авиации Главного Командования:
а) поддержать Северо-Западный фронт одним вылетом 1-го ав. корп. ДД и Западный фронт одним вылетом 3-го ав. корп. ДД на период выполнения ими задачи по разгрому сувалкинской группировки противника;
б) включить в состав Юго-Западного фронта 18-ю авиадивизию ДД и поддержать Юго-Западный фронт одним вылетом 2-го ав. корпуса ДД на период выполнения им задачи по разгрому люблинской группировки противника;
в) 4-й ав. корпус ДД оставить в моем распоряжении в готовности содействовать главной группировке Юго-Западного фронта и частью сил Черноморскому флоту.

Народный комиссар обороны СССР Маршал Советского Союза С. Тимошенко

Член Главного Военного Совета Маленков

Начальник Генерального штаба РККА генерал армии Жуков»

Итак, что тут важного: РККА вступила в бой с прорывающимися фашистами, в немалом количестве случаев атаки противника отбиты и советские части даже пробуют контрнаступление. А теперь взглянем на карту — Сувалки еще в конце сентября 1939 года перешел Восточной Пруссии и переименован в Судавию(по крайней мере для немцев). Там находились: штаб третьей танковой группы Гота, штаб восьмого авиакорпуса и тяжелая истребительная эскадра «Хорст Вессель». Вообще очень удобный плацдарм для нападения, глубоко вдающийся в советскую территорию. Из него танковая группа Гота наносила удар на окружение группировки войск советского Западного фронта, дислоцированного в районе Белостока. Люблин — город в бывшей Польше, а на момент нападения, территория Германии, как раз практически напротив украинского Владимира-Волынского. О чем это всё говорит? Приказ Директивы №2 о запрете наземным войскам переходить границу — аннулирован.

А теперь перенесёмся в советские войска на границе. Там накануне нападения начинает происходить просто зашкаливающее количество странностей. Чего только стоит тотальный бардак. Для начала Прибалтийский ВО — В ночь на 22 июня командующий округом Ф. И. Кузнецов, получив «Директиву № 1», разослал приказы по подведомственным соединениям и... укатил в 11-ю армию, ни слова не сказав о полученной директиве даже своему заместителю. Генера Кленов сидел в Паневежисе в качестве начштаба фронта. Когда в Ригу, где находился штаб округа, начали звонить малость обалдевшие командиры частей с просьбами объяснить, что происходит, как отличить провокацию от войны, стрелять в немцев или не стрелять — то никто из находившихся в штабе ничего толком не мог сказать. Командующего тоже почти сутки не удавалось сыскать — в принципе было известно, где он находится, вот только выловить его никак не получалось. Вот в такой обстановке встретил войну Прибалтийский фронт. Однако генерала Кузнецова никто и не думал арестовывать, он прошел всю войну, то снижаясь до начальника штаба армии, то поднимаясь до заместителя комфронта. Всю дорогу его ругали за отсутствие организаторских способностей, пока в 1948 году не отправили, наконец, в отставку. Генерал-лейтенант Кленов был расстрелян в феврале 1942 года за бездействие в руководстве войсками округа (кстати чекисты имели показания на него, как на участника заговора).

В КОВО был свой бардак. Когда штаб округа накануне войны перебирался на полевой КП, в Тернополь, начштаба догадался оставить в Киеве оперативный отдел. В результате в предвоенную ночь написать и разослать по армиям директивы было некому, и командующий округом около 4 часов утра лично обзванивал командармов. Это еще бардак, а вот то, о чем пишет в воспоминаниях маршал Рокоссовский, уже наводит на размышления[4]:

«Последовавшие... из штаба округа распоряжение войскам о высылке артиллерии на артполигоны, находившиеся в приграничной зоне, и другие нелепые в той обстановке распоряжения вызывали полное недоумение.
Нашему корпусу удалось отстоять свою артиллерию, доказав возможность отработки артиллерийских упражнений в расположении корпуса, и это спасло нас в будущем»

Интересно какой «гений» додумался дать распоряжение о выводе из частей артиллерии, и это в момент когда войска уже приведены в повышенную боевую готовность и выдвигаются к границе?

Но на самые большие размышления наводит происходившее в Западном Особом военном округе, где рулил печальной памяти генерал Павлов. Тот самый, который, как он говорил на суде, «директиву Генерального штаба РККА понял по-своему и не ввел ее в действие заранее, то есть до наступления противника. Я знал, что противник вот-вот выступит, но из Москвы меня уверили, что все в порядке, и мне приказано быть спокойным и не паниковать». Начальник связи Западного фронта Григорьев на том же процессе показал:

«Война... застала Западный Особый военный округ врасплох. Мирное настроение, царившее все время в штабе, безусловно, передавалось и в войска. Только этим «благодушием“ можно объяснить тот факт, что авиация была немецким налетом застигнута на земле. Штабы армий находились на зимних квартирах и были разгромлены, и, наконец, часть войск (Брестский гарнизон) подвергалась бомбардировке на своих зимних квартирах.

Чл. Суда тов. Орлов. Чувствовалось ли в штабе округа приближение войны?

Подсудимый. Нет. Начальник штаба округа Климовских считал, что все наши мероприятия по передвижению войск к границе есть мера предупредительная».

Кстати о боевой готовности. Помнится мы уже определили, что начиная с 18 июня войска должны были быть «на ушах». Но оказывается некоторые на это просто забили. Вспоминает генерал Григорьев[5]:

«Выезжая из Минска, мне командир полка связи доложил, что отдел химвойск не разрешил ему взять боевые противогазы из НЗ. Артотдел округа не разрешил ему взять патроны из НЗ, и полк имеет только караульную норму по 15 патронов на бойца, а обозновещевой отдел не разрешил взять из НЗ полевые кухни. Таким образом, даже днем 18 июня довольствующие отделы штаба не были ориентированы, что война близка... И после телеграммы начальника Генерального штаба от 18 июня войска не были приведены в боевую готовность»

И вот такое по всем приграничным округам. Сплошь и рядом раздолбайство…или всё умышленно? Ну уж очень это хорошо коррелирует с показаниями Тухачевского в 1937, не находите? Маршал авиации Голованов в своих мемуарах вспоминает прелюбопытнейшие вещи. Незадолго до войны он был назначен командиром авиаполка, базировавшегося в ЗапОВО, и отправился представляться командующему округом. По ходу беседы тот решил позвонить в Москву, Сталину[6]:

«Через несколько минут он уже разговаривал со Сталиным... По его ответам я понял, что Сталин задает встречные вопросы.

- Нет, товарищ Сталин, это неправда! Я только что вернулся с оборонительных рубежей. Никакого сосредоточения немецких войск на границе нет, а моя разведка работает хорошо. Я еще раз проверю, но считаю это просто провокацией...

Он положил трубку.

- Не в духе хозяин. Какая-то сволочь пытается ему доказать, что немцы сосредоточивают войска на нашей границе.

...Кто из нас мог тогда подумать, что не пройдет и двух недель, как Гитлер обрушит свои главные силы как раз на тот участок, где во главе руководства войсками стоит Павлов? К этому времени и у нас в полку появились разведывательные данные, в которых прямо указывалось на сосредоточение немецких дивизий близ нашей границы. Но упоминалось, что немецкий генштаб объясняет это переброской войск на отдых в более спокойные места...

Как мог Павлов, имея в своих руках разведку и предупреждения из Москвы, находиться в приятном заблуждении, остается тайной...»

Полк Голованова стоял в глубоком тылу, под Смоленском. И если уж там имелись соответствующие разведданные, то сколько же их должно было накопиться в штабе округа? Две недели до войны, а у товарища Павлова «нет сосредоточения». Опять исключительное раздолбайство? Нет, раздолбай не стал бы спорить со Сталиным, он взял бы под козырек и ничего потом не выполнил. А это что было? Отвечая в 1952 году на вопросы Военно-научного управления Генштаба, то же самое отмечал бывший начальник штаба 10-й армии генерал-майор Ляпин[7]:

«Все распоряжения штаба ЗапОВО были направлены на то, чтобы создать благодушную обстановку в умах подчиненных. «Волынка“ с утверждением разработанного нами плана обороны госграницы, с одной стороны, явная подготовка противника к решительным действиям, о чем мы были подробно осведомлены через разведорганы, — с другой, совершенно дезориентировали нас и настраивали на то, чтобы не придавать серьезного значения складывавшейся обстановке...

Судя по тому, что за несколько дней до начала войны штаб округа начал организовывать командный пункт, командующий войсками ЗапОВО был ориентирован о сроках возможного начала войны. Однако от нас никаких действий почему-то не потребовал...»

Обстановка в округе была настолько мирной, что Голованов, получив сообщение о начавшейся войне, ему... не поверил. Директиву в последнюю предвоенную ночь их полку не присылали, она касалась приграничных частей. Накануне, в три часа утра 21 июня, полк провел учебную тревогу. На следующий день был объявлен выходной, субботним вечером в клубе устроили танцы. Голованов ушел домой, взял книгу и читал до рассвета. Собрался уже было лечь спать, но тут зазвонил телефон:

«...Я поднял трубку и услышал из Минска взволнованный голос дежурного по округу:

- Боевая тревога, немцы бомбят Лиду!

Такие звонки в связи с учебными тревогами были в то время не редкостью.

- Товарищ дежурный, — ответил я, — дайте хоть один день отдохнуть личному составу. Только вчера я поднимал полк по своему плану. Нельзя ли отложить?!

- Немцы бомбят Лиду, времени у меня больше нет, — ответил дежурный и выключился.

Я вызвал дежурного по полку, передал условный пароль тревоги; не торопясь, натянул сапоги и вышел из дому... На улице я увидел, как бежали на аэродром летчики, штурманы, стрелки-радисты, стрелки, инженеры, техники, на ходу надевая поясные ремни и застегивая пуговицы гимнастерок.

- Взрыватели выдавать? — спросил меня подбежавший инженер полка по вооружению.

Вопрос застал меня врасплох, взрыватели находились в запаянных ящиках, а тревогу проводил не я.

- Доставьте ящики с взрывателями к стоянкам самолетов поэскадрильно, без моих указаний не вскрывать!

Все были в сборе. Летный состав ждал заданий.

Я дал распоряжение начальнику штаба доложить в Минск о готовности и просить дальнейших указаний.

Пять минут спустя пришел начальник штаба и сказал, что связь с Минском не работает. Что ж, на учениях и так бывает. Проверяют, что будет делать командир при отсутствии связи... Решил позвонить командиру корпуса полковнику Скрипко и спросить, как у него идут дела...»

Тут надо пояснить: полк Голованова был центрального подчинения, а корпус полковника Скрипко — авиасоединением ЗапОВО. По логике вещей, ему должны были сообщить больше, чем «москвичу» Голованову. Тем не менее...

«По голосу Скрипко я понял, что разбудил его, и ни о каких тревогах он ничего не знает. И только в этот момент, у меня мелькнула мысль, что дежурный из Минска мне говорил правду!

Я сказал Скрипко о разговоре с дежурным по округу, о том, что привел полк в боевую готовность, и что связи с Минском у меня нет. Скрипко по корпусным каналам связи обещал связаться с Минском или Москвой. Шли томительные минуты ожидания... Лишь во второй полчовине дня мы узнали о войне, и то по радио, из обращения В. М. Молотова к населению».

Связь уже нарушена, неудивительно что Минск недоступен. Но что действительно удивляет, так это проблемы со связью между Москвой и Смоленском. Это же глубокий тыл! А вот какая интригующая разборка произошла на суде между Павловым и командующим 4-й армией Коробковым. Расквартированная в Бресте, то есть на самой границе, 4-я армия, несмотря на все директивы Генштаба, так и не была выведена из города, где ее и застало начало войны. Павлов утверждал, что отдавал приказ о выводе армии, но не проверил исполнение, Коробков — что никаких приказов он не получал. Кто-то из них явно врал — но кто? Лишь спустя много лет нашелся свидетель — генерал-майор авиации, а тогда полковник Белов, командир 10-й смешанной авиадивизии[8]:

«20 июня я получил телеграмму начальника штаба ВВС округа полковника С. А. Худякова с приказом командующего ВВС округа: „Привести части в боевую готовность. Отпуск командному составу запретить. Находящихся в отпусках отозвать“.

Сразу же приказ командующего был передан в части. Командиры полков получили и мой приказ: „Самолеты рассредоточить за границей аэродрома, там же вырыть щели для укрытия личного состава. Личный состав из расположения лагеря не отпускать".

О приказе командующего ВВС округа я доложил командующему 4-й армии генералу Коробкову, который мне ответил:

- Я такого приказа не имею.

В этот же день я зашел к члену Военного Совета дивизионному комиссару Шлыкову.

- Товарищ комиссар, получен приказ от командующего ВВС округа — привести части в боевую готовность. Я прошу вас настоять перед округом отправить семьи комсостава.

- Мы писали в округ, чтобы разрешили вывести из Бреста одну дивизию, некоторые склады и госпиталь. Нам ответили: „Разрешаем перевести лишь часть госпиталя ". Так что ставить этот вопрос бесполезно»

Получается, врал на суде все же Павлов. Есть тому и еще подтверждения. Вот одно из них. 7 октября 1941 года состоялся суд над начальником оперативного отдела штаба Западного фронта генерал-майором Семеновым и его заместителем, полковником Фоминым. Их обвиняли в том, что они проявили преступную халатность и беспечность в деле подготовки и приведения войск округа в боевую готовность, не приняли должных мер к обеспечению оперативного развертывания воинских частей. Об измене и участии в заговоре речи не шло [9]. Так вот: на суде Семенов утверждал, что еще до начала войны неоднократно предлагал вывести части и соединения округа из мест постоянной дислокации и отвести их на 10 км от границы. Командование округа предложения не приняло. Боялось, что эти действия сочтут провокационными? Но ведь оно не выполнило и директиву Генштаба, данную за несколько дней до войны, — отвести войска от границы! Что у нас получается? Не менее недели Павлову шли из Москвы приказы — вывести воинские части из мест постоянной дислокации, а командующий округом «понимал их по-своему», не только не доводя до частей, но и прямо запрещая выводить войска. Ладно, «не доводя» — спишем на разгильдяйство. А запреты чем объясним? Странных деяний, очень напоминающих саботаж, в предвоенные дни было больше чем достаточно.

Что может помешать немцам проломить войска прикрытия и выйти на оперативный простор? В первую очередь артиллерия и авиация. И вот что происходило перед самой войной с этими двумя родами войск в приграничных округах — по многочисленным книгам и мемуарам рассыпаны совершенно потрясающие факты, причем касаются они всех округов. О том, как в КОВО вывозили артиллерию для стрельб на полигоны, мы уже говорили. А вот другой случай. В ходе подготовки к войне в 28-й стрелковый корпус ЗапОВО с окружных складов привезли артиллерийские снаряды, не приведенные в боевую готовность. Дело в том, что снаряды и взрыватели к ним хранятся отдельно, и лишь перед стрельбой их снаряжают — то есть привинчивают взрыватели. Так вот, взрыватели оказались недовернуты (отчего снаряды при стрельбе не взрывались). Обратите внимание: не привезли снаряды отдельно, а взрыватели отдельно — в этом случае артиллеристы снарядили бы их сами — а именно недовернули. Большинство минометных мин, кстати, были привезены вообще без взрывателей. А вот что учудили в Прибалтийском округе. В полк тяжелой артиллерии 16-го стрелкового корпуса 11-й армии то ли 19, то ли 20 июня прибыла комиссия штаба округа. Возглавлявший ее генерал приказал снять с пушек прицелы и сдать их для проверки в окружную мастерскую в Риге, за 300 километров от расположения части. Правда, командир полка после отъезда комиссии и не подумал выполнять данное распоряжение. А вот в гаубичном артполку 75-й дивизии 4-й армии (ЗапОВО) прокатило — 19 июня были увезены в Минск на поверку все оптические приборы, вплоть до стереотруб. Естественно, к 22 июня их назад не вернули. Генерал, приехавший к артиллеристам ПрибОВО, сообщил еще много интересного. Например, что пехота будет отведена от границы в тыл на 50 километров. По-видимому, речь шла о той самой директиве, о которой, отвечая на вопросы генерала Покровского, упоминал бывший командир 72-й горно-стрелковой дивизии 26-й армии, генерал-майор Абрамидзе:

«20 июня 1941 года я получил такую шифровку Генерального штаба: „Все подразделения и части Вашего соединения, расположенные на самой границе, отвести назад на несколько километров, то есть на рубеж подготовленных позиций. Ни на какие провокации со стороны немецких частей не отвечать, пока таковые не нарушат государственную границу. Все части дивизии должны быть приведены в боевую готовность. Исполнение донести к 24 часам 21 июня 1941 года“»

За все вышеописанное полагается военный трибунал однозначно. Но это еще не всё. Дальше происходит нечто совсем уже за гранью понимания! Комсоставу частей в выходные разрешили съездить в Каунас, к семьям... Такое ни на ошибку, ни на разгильдяйство уже не спишешь, это честный и откровенный саботаж. Но самое интересное — то, что один и тот же прием использовался в разных округах, так что это, возможно, и не местная инициатива. Интереснейшая история случилась с ПВО все того же Западного округа. Исследователь Д. Егоров в своей книге «Разгром Западного фронта» приводит свидетельство генерал-лейтенанта Стрельбицкого, который в 1941 году был командиром 8-й противотанковой бригады. Немецкие летчики в небе над Лидой вели себя странно и слишком уж нагло. Они бомбили, как на учебе, совершенно не опасаясь зенитного огня, — а зенитки молчали. Полковнику Стрельбицкому командир дивизиона ответил, что накануне ему пришел приказ: «На провокацию не поддаваться, огонь по самолетам не открывать». Зенитчики начали стрелять, лишь когда полковник явился к ним с пистолетом в руке. Тут же были подбиты четыре машины, и вот теперь самое интересное (лучше сядьте и выдохните)... три пленных немецких летчика заявили: они знали о запрете для ПВО открывать огонь. Поведение зенитчиков еще худо-бедно можно списать на дурость и боязнь нарушить положения Директивы №1 (хотя когда вовсю бомбят нашу территорию разве это провокация, а не полноценная война?). Но Люфтваффе-то откуда могли знать?! Только если из Кремля кто-то сливал информацию…

Теперь к многострадальным ВВС. Любопытные вещи рассказывал уже в наше время генерал-лейтенант Долгушин, бывший во время войны летчиком-истребителем. Их полк стоял в ЗапОВО, аэродром находился, считай, на самой границе — в пяти километрах от нее. В пятницу, 20 июня, к ним прилетели Павлов, командующий авиацией округа Копец и их собственный комдив. Летчики доложили о результатах разведки — они заметили, что аэродромы на немецкой стороне буквально забиты бомбардировщиками. Вы думаете, им приказали срочно приводить полк в полную боевую готовность? Далее Долгушин вспоминал в беседе с Василием Бардовым:

«Закончили мы полёты примерно в 18 часов. Часов в 19 нас разоружили — поступила команда „снять с самолетов оружие и боеприпасы и разместить их в каптерках“ — дощатых и фанерных сарайчиках за хвостом самолётов...

И мы спросили: „Почему сняли оружие?! Кто такой идиотский приказ издал“?! Даже к командиру полка Емельяненко обратился и говорит: ..Ну почему"?! А командир полка разъяснил командирам эскадрилий: „Приказ командующего", а командиры эскадрилий нам.»

«Многое и до этого дня делалось будто „по заказу": — начат ремонт базового аэродрома в г. Лида, не были подготовлены запасные площадки, было уменьшено число мотористов и оружейников до одного на звено...

Бардов. А как было до этого?

Долгушин. А раньше было: техник (это был офицер, как правило, техник-лейтенант), механик, моторист и оружейник. А тут посчитали, что артиллерист свою пушку драит, пехота свою винтовку драит — а почему летчикам не драить?! И отняли у нас! А потом, сразу же в первые месяцы войны все ввели! Сразу же ввели: почувствовали, что идиотство натворили!

И летчики таскали пушки. А пушку вставить в крыло... Оно же не широкое! И вот туда пушку вставить... А там центроплан прикрыт дюралью и люк, куда пушку совать — он тоже дюралевый и все на шпильках — все руки обдерёшь!»

Тревогу в полку объявили в 2.30, еще до нападения немцев. Но летчики, вместо того чтобы разбежаться по самолетам, принялись таскать ящики с боеприпасами и вставлять обратно пушки. В результате полк начал подниматься в воздух примерно в 6.30-7 часов, до того беспрепятственно пропуская через себя немецкие самолеты. Еще одно свидетельство привел в своем интервью летчик Анатолий Король. Перед войной его полк был перебазирован на аэродром Высоко-Мазовецк в Западной Белоруссии, в 30 километрах от границы.

«На 21 или 22 июня командир полка назначил учения и приказал снять с самолетов вооружение. На учениях должен был присутствовать командующий Белорусским военным округом. В субботу, 21-го, он не смог приехать, учений не было. А 22-го рано утром, в начале пятого, прозвучала боевая тревога. В воздух поднялись два или три наших звена. А минут через пятнадцать подходит „Мессершмит 110-й“. Думали, разведчик. А он дает пушечную очередь. Длинную такую! Поняли, что это война.

Я первый вылет сделал в шесть утра — на разведку границы. Вся она была в огне.

В этот день мы сбили два немецких самолета. Отличились младший лейтенант Кокарев и капитан Круглов, заместитель командира полка.

Круглов вылетал позже, ему успели пулемет поставить. А Дима Кокарев взлетел в 4.30 — безоружный. „Месса“ 110-го он сбил, применив таран. Это был первый в истории Великой Отечественной войны воздушный таран»

Вы понимаете абсурдность ситуации? Технический персонал в «увольнительных», самолёты стоят без вооружения, часть вообще разобранные. Становится неудивительно почему так массово происходили воздушные тараны и «бритье хвостов» винтами.

«...На воскресенье 22 июня в 13-м авиаполку объявили выходной. Все обрадовались: три месяца не отдыхали! Особенно напряженными были последние два дня, когда по приказу из авиадивизии полк занимался двухсотчасовыми регламентными работами, то есть, проще говоря, летчики и техники разбирали самолеты на составные части, чистили, регулировали их, смазывали и снова собирали. Трудились от зари до зари.

Вечером в субботу, оставив за старшего начальника оператора штаба капитана Власова, командование авиаполка, многие летчики и техники уехали к семьям в Россь, а оставшиеся в лагере с наступлением темноты отправились на площадку импровизированного клуба смотреть новый звуковой художественный фильм «Музыкальная история». Весь авиагарнизон остался на попечении внутренней службы, которую возглавил дежурный по лагерному сбору младший лейтенант Усенко»

Сперва вымотали летчиков регламентными работами (число техников-то сокращено!), потом отправили на отдых. После прихода «Директивы № 1» никаких приказов передано не было, несмотря на то, что в ней прямо предписывалось: срочно перебазировать авиацию на полевые аэродромы. О войне летчики узнали, когда им на головы стали падать бомбы. Правда, младший лейтенант Усенко не растерялся. Выяснив, что нет связи, он своей властью объявил боевую тревогу. Но что можно сделать, если в полку почти нет личного состава? Снова вспоминает Долгушин:

«Смеркается, и нам команда — «перелететь в Лиду». Наш полк первым взлетает. А в Лиде от аэродрома лишь половина осталась... Прилетели, сели. Горючего нет, боеприпасов нет... Летчики по 3—4 вылета сделали, не жравши, температура высокая, все грязные, потные... Горючее в цистерне, под землей. Чем доставать? Даже ведер нет — а у нас баки почти пустые. Техсостав нас еще догоняет. В общем, перелетели. Поужинали и легли спать. Устроились в гостинице, в подвале. Это трехэтажное здание было. Только заснули — тревога... Поднялись и к самолетам, — а баки пустые. Что делать? Никто ничего не знает. Чем заправлять машины? Нечем... Только мы в подвал зашли: одна за другой пошли шестёрки, восьмерки Me-110 — и оба полка разбомбили совершенно. А мы ничего сделать не можем! Исправных самолетов было очень много, но без горючего, без оружия... Никто не стал этим интересоваться... Просто поступила команда —уезжать».

И вот весь происходящий (матерное слово) происходил исключительно с попустительства командования ВВС. Ни Сталин, ни нарком, ни кто-либо еще не имел возможности отдавать приказы летчикам, минуя летное начальство. Вот и сходятся, наконец, концы с концами в так называемом «деле авиаторов» — беспрецедентном погроме, учиненном Особым отделом НКВД среди летной верхушки. Вот лишь один, самый известный, так называемый «список 25-ти» — в нем имена тех, кто был расстрелян 28 октября 1941 года в Куйбышеве. Считается, что все эти люди были казнены без суда, на основании предписания Берии, но на самом деле это Хрущев так заявил, и пошла сказочка наравне с другими гулять по белу свету. В тексте же самого предписания черным по белому написано, что сотруднику особых поручений спецгруппы НКВД (проще говоря, расстрельщику) «предлагается выехать в г. Куйбышев и привести в исполнение приговор — высшую меру наказания (расстрелять) в отношении следующих заключенных...»[10]. Но слово «приговор» в тексте документа означает, что был какой-то суд. Но дело не в этом, а в персоналиях. Из 25 членов данного списка не меньше трети так или иначе имеет отношение к ВВС:

Генерал-полковник Штерн — начальник Главного управления ПВО наркомата обороны. Летчики вспоминают о том, что средств ПВО на аэродромах было очень мало или они отсутствовали напрочь. Да и других странностей в поведении ПВО хватало с избытком.

Генерал-полковник Локтионов — с ноября 1937-го по ноябрь 1939-го начальник ВВС РККА, затем, до июля 1940 г. — заместитель наркома но авиации.

Генерал-лейтенант Смушкевич — сменил Локтионова на посту начальника ВВС РККА, в августе 1940-го стал генерал-инспектором ВВС, а в декабре — помощником начальника Генштаба РККА по авиации.

Генерал-лейтенант Рычагов (тот самый, что на совещании говорил про «гробы») — преемник Смушкевича на посту начальника ВВС РККА, а с февраля по апрель еще и заместитель наркома по авиации.

Дивинженер Сакриер — заместитель начальника вооружения и снабжения Главного управления ВВС РККА.

Генерал-майор Володин — начальник штаба ВВС РККА.

Генерал-лейтенант Проскуров — у этого вообще карьера извилистая. Лихой ас испанской войны, по возвращении он с какого-то перепугу был назначен начальником Разведывательного управления РККА. Как и следовало ожидать, не справился, после чего в сентябре 1940 года назначен командующим ВВС Дальневосточного фронта, а в октябре — помощником начальника Главного управления ВВС РККА по дальнебомбардировочной авиации.

Генерал-лейтенант Арженухин — в 1938-1940 гг. был начальником штаба ВВС РККА, затем стал начальником Военной академии командного и штурманского состава ВВС.

Майор Нестеренко — заместитель командира полка особого назначения и жена Рычагова. Несмотря на жесткий УК РСФСР, женщин все же расстреливали крайне редко, и высшая мера, примененная к женщине, говорит о том, что дело было очень серьезным.

Итак, из 25 казненных по этому списку девять человек имели отношение к авиации, причем восемь из них находились на высших постах. К ним можно прибавить генерал-лейтенанта Птухина, командующего ВВС КОВО, генерал-майора Ионова, командующего ВВС ПрибОВО, генерал-майора Таюрского, заместителя командующего ВВС ЗапОВО, и, несомненно, командующего ВВС этого округа, генерал-майора Копеца, если бы тот не застрелился. Были и еще арестованные и расстрелянные генералы авиации — погром в верхушке ВВС устроили жесточайший. Все эти люди обвинялись в антисоветском заговоре и, естественно, давно реабилитированы Хрущевым. Но перед тем как верить этой реабилитации, давайте все же вспомним снятые с истребителей пушки и внезапно подаренные личному составу выходные. И опять же, ну слишком это походит на реализацию «Плана поражения Красной Армии" Тухачевского — раздолбайство, разброд, откровенный саботаж и т.д. Судя по всему те, кого прихлопнули чекисты в 1941-1942 гг., это второй и третий эшелон «Заговора военных 1937 года», до которых тогда не дотянулись.

Несмотря на крайне редкие успехи (да и то локальные) в первые дни войны общее положение можно охарактеризовать только как катастрофическое. Связи нет не то что между частями и подразделениями, даже в центр приходят лишь обрывки информации, и то с запозданием. Фронты разваливаются, противник успешно продвигается вглубь, охватывая большие группировки наших сил. Огромное количество техники либо уничтожено, либо брошено из-за поломок и отсутствия снабжения. А в Генштабе в это время не знают обстановку, точнее не знают её из «военных каналов», вместо этого больше всего информации поступает от партийных органов, отделений наркоматов, НКВД и НКГБ и… из эфира иностранного радио. Только так, например, узнали о взятии Минска! Известна история 29 июня когда Сталин (в присутствии Молотова, Маленкова, Микояна и Берии) из своего кабинета связался с Тимошенко и попросил доложить обстановку на фронтах. Тимошенко ничего путного ответить не смог. Тогда Сталин (с остальными присутствовавшими) проследовали в Наркомат обороны чтобы выяснить всё лично. В Наркомате были, помимо Тимошенко, Жуков и Ватутин. До сих пор документально точно не известно что там всё таки произошло, но все мемуары присутствовавших рисуют следующую картину — Выслушав доклад Жукова об отсутствии связи и информации Сталин высказал жесткую критику в адрес военных. Те тоже позволили себе резкие выказывания в адрес Вождя. Дошло до матерщины и угроз. Сталин не выдержал подобного подхода и вышел. Сразу после этого он направился на ближнюю дачу. Проблема даже не в том, что военные не способны были взять ситуацию под контроль, а то что к тому моменту прямой связки между военными и представителями государства не было. 22 июня была создана Ставка Главного командования, в которую вошли Сталин, Молотов, Ворошилов, Буденный, Жуков, Кузнецов. Председателем Ставки стал нарком обороны Тимошенко. Проще говоря в этой системе Тимошенко никому не подчинялся. А если еще проще: Армия воюет — а страна только обеспечивает.

Поэтому неудивительно что 29 июня военные в наркомате обороны послали Сталина «крепким словцом». Они ему не подчинялись. Сталин отправился на дачу успокоиться и обдумать план дальнейших действий. А у Молотова уже был план. Он позвонил Берии и Маленкову, затем Микояну. На совещании в Кремле они обсудили создание и структуру нового органа, который сконцентрирует всю власть в стране и «обуздает» военных. Вечером они поехали на дачу Сталина, где решение было принято окончательно. 30 июня 1941 года совместным постановлением Президиума Верховного Совета СССР, Совета народных комиссаров СССР и ЦК ВКП(Б) было принято решение о создании Государственного Комитета Обороны во главе со Сталиным. Таким образом вся государственная и военная власть сосредотачивалась в руках коллегиального органа, где главным был Сталин. 19 июля Сталин сменил Тимошенко на посту наркома, армия получила наконец единое командование. 29 июля начальником Генштаба был назначен маршал Шапошников. 8 августа в СССР появилась должность Верховного Главнокомандующего. Ситуация начала стабилизироваться. Появилась хоть какая-то ясность происходящего. Теперь все усилия бросались на то, чтобы с одной стороны развернуть на полную мощность производство в тылу (для того и эвакуация), и с другой — разрабатывать планы и операции по «торможению» прорывающихся немцев. В конце концов это удалось, планы Гитлера были сорваны, а Германии навязана война ресурсов, которую немецкие стратеги так сильно боялись и сами предрекали крах Германии, если это случится. Уже после войны правительство озаботилось разбирательством в том, что же произошло в 1941 году. Но это тема уже для одного из грядущих разборов…

*Rubiconem suum — точка невозврата

Выводы

— СССР построил мощнейший промышленный и сельскохозяйственный комплекс, который гарантировал сохранность страны в грядущей мировой войне
— Немецкие планы наступления основывались на стремительном охвате соединений и частей Красной Армии, а также захвате ключевых промышленных и сельхоз.производящих регионов страны
— У Германии не было достаточного количества ресурсов для длительной войны. Все планы исходили из того расчета, что «Барбаросса» будет исполнен в 2-3 месячный срок.
— В СССР был разработан грандиозный план по эвакуации промышленности, оборудования и людей с угрожаемых территорий в глубокий тыл, для того чтобы сохранить экономический потенциал страны. Были разработаны продуманные до всех мелочей инструкции, проведена тщательная подготовка к организации эвакуации
— В СССР в 30-е годы существовал заговор оппозиции и в рядах военных. В 1937-1939 прошли чистки в партии и армии, благодаря чему от верхушки заговора удалось избавиться. Во время следствия было установлено, что заговорщики действовали в интересах противника и готовили план поражения Красной Армии
— Действия заговорщиков серьёзно подорвали обороноспособность страны, поскольку вместо грамотного развития всех родов войск, имели место массовая растрата государственных средств, а также создание непомерного количества быстро устаревшей техники в ущерб планомерному развитию
— Руководство СССР давно было информировано о передвижениях немецких войск к советской границе. Было сделано большое количество попыток урегулировать происходящее. В итоге СССР издал приказ об ответном выдвижении войск к границе, с оговоркой «не поддаваться на возможные провокации»
— Несмотря на Директивы о приведении войск в боевую готовность в приграничных округах происходил массовый саботаж, вследствие чего приграничная полоса обороны практически моментально рухнула
— Преступные действия начальников приграничный округов справедливо можно считать за логическое продолжение «заговора Тухачевского». Виновные были наказаны по результатам разбирательства осени 1941-зимы 1942
— Неспособность военных взять ситуацию под контроль вынудила сталинское руководство учредить новый коллегиальный орган управления, который сосредоточил в себе всю полноту власти — ГКО

Примечания

[1] Оборона Ленинграда. 1941-1944. Воспоминания и дневники участников. Л., 968. С. 224-227.
[2] ЦВМА, ф. 216, д. 12487, л. 443. Подлинник.
[3] The Diary of Georgi Dimitrov 1933-1949. New Haven; London, 2003. P.166-167.
[4] Рокоссовский К. Солдатский долг
[5] Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Сборник документов. Начало. Книга 1. М., 2000. С. 389.
[6] Голованов А. Дальняя бомбардировочная. М., 2004
[7] Крикунов В. Фронтовики ответили так!
[8] Белов Н. Горячие сердца
[9] Степанов В. Без вины виноватые. // Красная звезда. 2011.6 апреля.
[10] Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Начало. Книга 2. М„ 2000. С. 215.