Отчуждение и самоотчуждение, или ода унтер-офицерской вдове

Довольно часто приходится слышать такую мысль: дескать, капитализм по сути своей не отличается ни от феодализма, ни даже от рабовладения, что различия только количественные. Так называемый же свободный труд - лишь ярмо с гремушками, надетое на шею современному рабу. Источник таких воззрений понятен: обыватели, выросшие на социальных стандартах регулируемого капитализма или “реального социализма”, столкнулись с резким усилением эксплуатации. Однако мы всё-таки опровергнем эту расхожую мысль, обратившись к самому понятию социального отчуждения.

Слово отчуждение уже, кажется, стало модным, но понимается чаще всего абстрактно, как некая демоническая сила. К тому же, чёткому пониманию мешают особенности русского философского языка, объединяющего два исходных немецких понятия - enfremdung (букв. отчуждение) и entausserung (букв. “овнешнение”). Мы же сконцентрируемся на другом: на движении от собственно отчуждения через его высшую форму, самоотчуждению, к уничтожению этого явления. Словом, логика развития отчуждения вполне диалектична и удивительно похожа на другие процессы, которые мы исследовали ранее.

От воспроизводства рабочей силы к самовоспроизводству человека

Начнём с того, что выделим главное отличие рабства от других форм отчуждённой деятельности, то есть труда. Рабовладельцы в целом рассчитывают на то, что раб - это одноразовое говорящее орудие. Помрёт - захватим или купим нового. Самая возможность размножения или даже создания квази-семьи подрывала институт рабства, закладывая одну из основ колоната и далее крепостничества. Таким образом, раб в идеале лишён даже функции чисто биологического воспроизводства. И это касается даже высокопоставленных рабов античности и средневековья: чиновников, воинов и управляющих. В этом плане глубоко логична практика превращения привилегированных рабов в евнухов, а также запрет на браки у египетских мамлюков и турецких янычар.

Совсем другое мы видим даже у самого бесправного крепостного. Все институты феодальной эксплуатации заточены под то, что крепостной создаст семью, а родившиеся дети сначала станут дополнительной рабочей силой в его хозяйстве, а затем унаследуют его положение. Феодализм не только дозволял крестьянам плодиться и размножаться, но и регламентировал этот процесс, извлекая из него дополнительную выгоду. Свидетельство тому - самые разнообразные феодальные институты: и одиозное “право первой ночи”, и выкуп за свадьбу, и не менее одиозное “право мёртвой руки”.

Однако воспроизводство рабочей силы не ограничивается чисто биологическим элементом. Развитие производительных сил приводит к тому, что всё больший вес приобретает социальный момент этого процесса. То есть работника надо не только родить и вырастить, его надо выучить и встроить в общественную организацию производства.

Конечно, с самого раннего детства приучаясь к труду, феодально-зависимый крестьянин неизбежно социализировался в рамках собственной семьи и общины. Но в силу слабости и узости общины и тем более семьи естественные силы природы и внешняя сила феодальной эксплуатации были на порядок мощнее.

Но совсем иная ситуация начала складываться в возрождающихся городах, которые и стали могильщиками европейского феодализма. В противостоянии с местными феодалами вчерашние крестьяне создали собственную социальную организацию, которая требовала специальных усилий для того, чтобы встроить в неё не только угнетателей, но и угнетённых. Дедушка европейского пролетария - вечный подмастерье, проходил долгое обучение, прежде чем прочно занять своё место в обществе. Цеховые и гильдейские уставы - прямое свидетельство того, что воспроизводство рабочей силы уже больше не ограничивается исключительно биологическим аспектом.

Однако речь пока идёт только о весьма ограниченном, частном социальном воспроизводстве рабочей силы. Давление цеховых правил и феодальных традиций, глубоко частный характер труда отличает вечного подмастерья от пролетария. Для того, чтобы труд стал всеобщим, должен был явиться капитал, которому в принципе всё равно, что будет делать работник. Строить или разрушать, сеять или жать или вовсе сидеть без работы - лишь бы это вело к самовозрастанию массы отчуждённого труда.

Собственно, что такое провозглашаемый капитализмом “свободный труд”? Это в числе прочего самовоспроизводство наёмным работником своей рабочей силы. Как биологическое, так и социальное. Большую патриархальную семью сменяет малая - нуклеарная; традиционную передачу профессий от отца к сыну - возможность относительно свободного выбора специальности. Но самое главное - пролетариат своими налогами и непосредственным трудом поддерживает систему образования. Ну а она для буржуазии есть не более чем элемент системы социального воспроизводства рабочей силы.

Таким образом пролетарий, как бы ни была тяжела и беспросветна его жизнь, качественно отличается и от раба, и от феодально-зависимого крестьянина. Но в главном они едины: даже самый “свободный” пролетарий воспроизводит себя лишь как рабочая сила, то есть частная социальная функция, а не как человек, способный к гармоничному и потенциально бесконечному развитию своих способностей.

От надсмотрщика к унтер-офицерской вдове

Несколько иначе складывалась эволюция организации труда. По сути дела в каждой формации можно проследить одно и то же движение на разных уровнях развития общественных отношений. Правящий класс каждый раз стремился избавить себя от наиболее утомительных функций по управлению производством. Из рабов выделились надсмотрщики и управляющие, сложились особо привилегированные группы рабов - воины и государственные чиновники. Вершиной этого процесса, одновременно ознаменовавшей закат гегемонии рабовладения, стало формирование института колонов из вольноотпущенников и закабалённых свободных. Вчерашний раб работал уже не под бичом надсмотрщика и был как минимум частично заинтересован в продуктах своего труда. Само размывание классовых границ между рабами и низами свободного населения было ещё одним признаком кризиса рабовладения.

Что касается феодально-зависимого крестьянина, то даже при самых жестоких формах эксплуатации того мотивировало не только насилие феодала, но и собственный интерес. Однако этот интерес был весьма узким, основанным на необходимости биологического воспроизводства своей рабочей силы и далее на давлении естественного, природного отчуждения. То есть выражением слабости человека перед лицом чуждых ему природных сил.

Но и здесь правящий класс стремился переложить организацию производства сначала на свои наименее привилегированные группы, а затем и на угнетённых. Развитие феодализма добавило к сельским старостам управляющих, ключников, конюших и других непривилегированных слуг феодалов, выполнявших хозяйственные функции. Однако коль скоро господство феодала обеспечивалось прежде всего военной силой, главные изменения произошли именно в военном деле. Вершина развития европейского феодализма была также и началом возрождения пехоты, а значит и возвращения простолюдинов на поля сражения в качестве значимой военной силы. Но этот процесс естественно подрывал и один из столпов феодального строя - военную гегемонию привилегированных землевладельцев.

Не менее важными были и переход от барщины и других натуральных повинностей к оброку и личное раскрепощение крестьян. Крестьянин выходил на рынок, причём не только как член общины, но и как частный хозяин. А значит необходимо, становился более автономным в управлении своим хозяйством. Последнее было благом далеко не для всех. Разорившиеся крестьяне, потерявшие живую поддержку разваливающейся общины, пополняли ряды нищих и мануфактурных работников - прямых предшественников пролетариата.

Молодая буржуазия, ещё не захватившая власть, начинала с того, что сама непосредственно организовывала по-новому труд ещё только зарождающегося пролетариата. Этому соответствовали близкие к рабским условия труда работников, немалую часть которых составляли пойманные бродяги, разорившиеся крестьяне и дети. Однако чем дальше шло развитие капитализма, особенно после свержения феодализма, тем больше буржуазия стремилась почивать на лаврах и стричь купоны, и тем больше перекладывала управление на наёмных работников.

Следом за надсмотрщиками и клерками появились наёмные инженеры и менеджеры. При этом периодически привилегированные категории пролетариата, пользуясь своей ролью в организации производства, пополняли правящий класс. Так, например, сложилась прослойка топ-менеджеров, де-юре остающихся наёмными работниками, но де-факто находящимися выше по статусу, чем большинство полноценных мелких предпринимателей. Современный капитализм окончательно спутывает карты, показывая, как призрачны все установленные им формальные границы. Предприниматель де-юре оказывается де-факто лишь наёмным подставным лицом, а олигарх может прятаться под личиной наёмного работника или государственного служащего.

Рождение буржуазной армии

Отдельная история - становление буржуазного репрессивного аппарата на костях феодального. Собственно городское и кантонное ополчение свободных собственников было не только одним из могильщиков феодализма, но и зародышем буржуазной армии. Предшественники пролетариата же были на тот момент лишены почётного права и обязанности защищать интересы города с оружием в руках. Однако процесс перекладывания репрессивной функции с правящего класса на самих угнетённых шёл далеко не линейно, прежде всего потому, что параллельно буржуазия овладевала институтами старого феодально-абсолютистского государства, а затем и преобразовывало его под себя. Логика развития буржуазных армий хорошо схвачена в классической работе советского военного теоретика А. А. Свечина, «Эволюция военного искусства», к которой не мешает обратиться и нашим читателям.

Рядовой наёмник, - ландскнехт, швейцарец или рейтар, - был в своём роде мелким буржуа от военного дела. Офицер наёмной армии - это средний или даже крупный предприниматель, часто имевший и политическую субъектность. Европейское военное дело конца XVI - начала XVII века - это сфера частного предпринимательства. Рядовой солдат современной буржуазной армии — едва ли не бесправнейший из пролетариев. К последним следует отнести м большинство младшего и среднего офицерства современных армий, хотя его социально-экономическое положение несколько выше.

Путь между двумя этими точками далеко не прямой. Хотя бы потому, что одной из промежуточных стадий была наёмная армия централизованного абсолютизма, в которой постепенно обуржуазившееся дворянство заняло позиции офицеров, а рядовой солдат находился в положении крепостного. Это касается даже Великобритании, где не было “второго издания крепостного права”. “Добровольность” найма рядовых в британскую армию была весьма условна: красный мундир охотно надевали на преступников и бродяг. Более того, классовый барьер между солдатами и офицерами в передовой, буржуазной Великобритании был даже выше, чем во Франции, Российской Империи или германских государствах. Пределом мечтаний для не-джентльмена в “либеральной” Англии долгое время был чин лейтенанта-квартирмейстера, в то время как простолюдин Шарнхорст стал прославленным полководцем и реформатором монархической Прусской армии.

Следующая веха - обуржуазивание офицерского корпуса и введение всеобщей воинской повинности. Не менее важно и возрастание доли городского пролетариата в армии и, особенно, во флоте. Кроме того, для крестьянства, особенно в сравнительно отсталых России и Австро-Венгрии армия была первейшей школой капитализма, вырывавшей его из “идиотизма деревенской жизни”.

И, наконец, последний шаг - пролетаризация уже офицерского корпуса, подстёгнутая двумя мировыми войнами. Пусть лучше “серую скотинку” в шинелях ведут под пули дети клерков, инженеров и прочей “рабочей аристократии”, чем любимые чада хозяев жизни. Естественно, что верхушка офицерского корпуса является пролетариатом скорее де-юре, а де-факто является плоть от плоти высшей бюрократии и, следовательно, буржуазии. Для этого есть целый ряд как легальных, так и нелегальных механизмов.

Но в развитых капиталистических странах даже генералитет не входит в первый эшелон правящей элиты. Господа (и иногда даже дамы) в красивых мундирах с большими звёздами на погонах понимают, что настоящие хозяева жизни в гражданских костюмах смотрят на них сверху вниз. Сходные процессы происходили и в полиции, которая выделилась из армии в отдельную структуру сравнительно поздно.

Так или иначе буржуазия в итоге свалила большую часть репрессивных функций на сам пролетариат. Наш угнетённый класс сегодня находится в положении гоголевской унтер-офицерской вдовы, что сама себя выпорола. С одной стороны, это весьма печальное и унизительное положение, с другой стороны любезно предоставленный господином кнут можно использовать и совсем в других целях.

От самоотчуждения к самоосвоению

Как это ни странно звучит, но социальное отчуждение также осваивается человеком, как и любые другие общественные функции. Как мы показали выше на примере воспроизводства рабочей силы и контрольно-репрессивной функции в классовом обществе, этот процесс идёт по той же логике, что и многие другие. От естественного отчуждения, обусловленного слабостью древнего человека, к сугубо социальному, от внешнего отчуждения - к самоотчуждению. Да, социальное самоотчуждение есть наиболее изощрённая форма насилия над человеческой личностью. Но с другой стороны, коль скоро отчуждение становится всеобъемлющим, оно исчерпывает ресурсы для своего дальнейшего развития, а его критика становится тотальной.

Ещё не так давно выражение “свободный труд” было не жалким оксюмороном, а выражением социального идеала, который успешно мобилизовал массы на борьбу за лучшую жизнь. Но идеалы прошлого имеют свойство превращаться в идолы, а затем и в пугала для людей. Именно этот процесс в отношении “свободного труда” мы и переживаем. С рыночной реставрацией в постсоветской России идеал труда во имя счастья будущих поколений вполне логично мутировал в идол буржуазного успеха. От фетишистского же поклонения “своему делу”, “успеху” и “карьеры”, массы приходят к разочарованию в труде как ценности и, несмотря на все первоначальные эксцессы, это - более чем здравое явление.

Но критика труда ценна не сама по себе, а как выражение стремления человека к цельности, универсальности и гармонии. И именно это последнее желание и должно стать силой, мобилизующей массы на борьбу с неолиберальной потогонкой. Ведь сходящий с исторической сцены неолиберализм пытается увековечить частичность человека и его самоотчуждение, причем не только в труде, но также в потреблении и личных отношениях.