Человек, который нарисовал смуту
Иван Давыдов
Несколько лет назад он вдруг стал популярным. И это настоящая слава, народная любовь. Не пара статей искусствоведов, нет, — сотни и сотни публикаций в разнообразных пабликах, триумфальное шествие по социальным сетям. Оно и понятно — картинки, изображающие революцию и гражданскую войну, получались у художника очень доходчивыми. Вот революционные матросы колют штыками портрет царя. Вот волокут на смерть священника… А вот крестьяне тащат из разграбленной барской усадьбы вещи, в крестьянском быту не особенно нужные, — граммофон, какое-то шикарное блюдо, даже рояль… Наверняка вы эти картинки видели.
Акварельные рисунки словно бы дождались своего часа: должен был появиться интернет, чтобы мы могли, увеличивая их, погружаться в детали. Тут ведь нет ничего случайного, тут все важно — жесты, лица, одежда.
Их репостят, не указывая имени автора или сообщая о нем какие-то безумные подробности: «Художник Иван Владимиров, казнен большевиками».
Нет, не казнен. Все интереснее. Часто так бывает, что один человек проживает сразу две жизни — одну для посторонних, другую для себя. Но вот чтобы у одного художника было две (или три, это как считать) творческие биографии, — это все-таки редкость.
Художник на войне
Иван Алексеевич Владимиров родился в Вильно в 1870 году. Отец — православный священник Алексей Владимиров, мать — англичанка Екатерина Вагхорн. Несколько неожиданное сочетание, правда? Но бывало и так.
Отец был знатоком языков, создал в Вильно библиотеку и музей. В доме много говорили по-английски, и для мальчика стали родными сразу два языка. К тому же, уже в 12 лет он объехал в качестве юнги полмира на корабле, которым командовал брат его матери, английский капитан. Добрался до Нью-Йорка, в котором тогда еще не было небоскребов.
Мечтал стать художником, путешественником и военным. Учился в Виленской рисовальной школе, затем в Юнкерском училище в Петербурге. Строить военную карьеру помешало слабое здоровье. Поступил в Академию художеств. В классе батальной живописи его учителями были профессор Виллевальде и знаменитый Рубо — тот самый, который создал панорамные полотна «Оборона Севастополя» и «Бородинская битва». Еще учился во Франции — у баталиста Детайя.
Способности рисовальщика сразу же оценили ведущие иллюстрированные журналы России (не будем забывать, что век фотографии только еще начинался). Владимиров сотрудничал с «Нивой» и с «Огоньком». Репортером-баталистом видел Боксерское восстание в Китае. Видел и рисовал Русско-Японскую войну. Вернувшись в Россию, создал несколько работ, посвященных событиям 1904–1905 годов. Был на Балканской войне, и, разумеется, на Первой Мировой. Тут работал много — делал не только зарисовки с театра военных действий, но еще и открытки для журналов, и патриотические плакаты.
Владимирова печатали не только в России: его рисунки появлялись во французском «Иллюстрасьон» и в английском «График». История сотрудничества с «График» — долгая, она закончится только осенью 1918 года.
Владимиров много зарабатывал, обзавелся собственным домом, и переживать мог разве только из-за того, что коллеги не хотели относиться к нему всерьез. Модные эстеты видели в нем поденщика, а не творца.
Он хотел принять участие в одной из выставок «Мира искусства» — и его работы на выставку не взяли: слишком просто и очень уж неизысканно. Владимиров обиделся и решил сыграть со столичными снобами злую шутку. Выдумал некоего финского художника и от его имени послал свои рисунки мирискусникам. Сработало. Картинки появились на выставке, после чего Владимиров сам себя разоблачил. Поговаривают, Бенуа, который выставку организовывал, пришел в бешенство.
Орденоносец и лауреат
А потом случилась Февральская революция. Владимиров — чтобы увидеть большую историю изнутри — поступил на службу в Петроградскую милицию. Там же продолжал служить и при большевиках — в течение всего 1918-го. Ловил воришек, отгонял погромщиков от винных складов, и, разумеется, рисовал. Если внимательно разглядывать его картинки, увидим, что многие персонажи кочуют из одного сюжета в другой. Рыжеволосый боец с курносым носом, например. Это Сенька Балдин, милиционер, сослуживец Владимирова.
Дальше — выживал, как все, как мог. Работал на железной дороге, потом, поняв, видимо, что новая власть — надолго или навсегда, вступил в Ассоциацию художников революционной России (АХРР). Проскочил мимо репрессий и чисток, сделал карьеру — участвовал, например, в оформлении советских павильонов на двух Международных выставках, в Берлине и в Нью-Йорке (это ли не знак признания). Получал премии и ордена. Рисовал портреты вождей и героев Гражданской войны. Превратился в обычного советского живописца, от многих прочих не особо отличимого.
Удивительно ли, что никто о нем не помнит, а некоторые считают, что еще в Гражданскую Владимирова казнили большевики?
Тут, впрочем, нужна оговорка. Владимиров жил в Ленинграде и в блокаду остался в городе. Голодал, как все, и снова рисовал. Жуткие картинки — мертвый серый город, трупы на улицах, люди, похожие на загробные тени…
Умер в 1947-м. За несколько месяцев до смерти сдал в архив альбомы с рисунками, сделанными в годы революции. Наверное, работники архива эти альбомы пролистали. Возможно, ужаснулись. И отправили альбомы в спецхран — ждать перемен.
В СССР светлый образ художника второго ряда, воспевавшего революционные будни, так ничем и не омрачился.
Пять долларов за штуку
Специалисты, бежавшие из СССР в США и стремившиеся разобраться в отечественной истории, часто оказывались в Гуверовской башне Стэнфорда. Там — огромная библиотека, значительная часть материалов которой посвящена как раз русской смуте 1917-го. Материалы уникальные, Гувер собирал их целенаправленно, тратил на это внушительные средства, многое только там и сохранилось.
Там, в одном из залов на стенах — несколько картин. Живых, ярких, передающих ощущение кошмарного хаоса первых революционных лет. Подпись художника аккуратно заклеена, потому что художник остался в СССР, и все понимали, какие проблемы у него будут, если тайна авторства будет раскрыта.
Теперь не страшно рассказать. Автор — Владимиров.
Он — художник-репортер, оказавшись внутри этого кошмарного хаоса, он отлично понимал, насколько важно фиксировать происходящее. И он рисовал. Очень много рисовал. Озверевших солдат и матросов. Крестьян, опьяненных возможностью грабежа. «Бывших», растерянных и обреченных. Рисовал голод, рисовал смерть, рисовал крушение целого мира, который совсем еще недавно казался незыблемым.
Рисовал точно, безжалостно, так, что мы и теперь можем почувствовать себя очевидцами, глядя на его акварели.
Поначалу он продолжал сотрудничать с заграничными изданиями. Но сообразил, видимо, чем это чревато, и осенью 1918-го сотрудничество прекратил. Потом его разыскал Франк Гольдер. Родители Гольдера эмигрировали в США, но он сохранил и знание языка, и живой интерес к событиям на родине. Стал историком и оказался именно тем человеком, которого Гувер отправил собирать документы и материалы о русской революции. Гувера очень занимало, почему революция в России стала возможной. И, наверное, еще больше занимало его другое — как сделать так, чтобы в Америке революции не случилось.
А еще Гувер искренне хотел помочь жителям России, умирающим от голода. Именно под его руководством работала АРА (Американская администрация помощи). Американские благотворители везли к большевикам хлеб, мясо, сгущенку, организовывали бесплатные столовые и пункты раздачи продуктов и спасли миллионы людей.
В благодарность — клевета в советских газетах и в исторических трудах тоже. А для граждан СССР, сотрудничавших с АРА — еще и почти неизбежные репрессии. Но это не совсем наша тема сегодня, если интересно — недавно в издательстве Corpus вышла отличная книга Дугласа Смита «Российская миссия: забытая история о том, как Америка спасла Советский Союз от гибели».
Гольдер формально тоже был сотрудником АРА (и действительно занимался работой по распределению продовольствия), но также без устали собирал документы и материалы — вплоть до личных дневников, афиш, плакатов и газет, которые теперь хранятся в той самой Башне Гувера. Вывозил это все — буквально — тоннами.
Владимирова знали по публикациям в западных изданиях, разыскали, выяснили, что он продолжает рисовать. Оценили его работы — почти документальные. Купили их больше сотни — по пять долларов за штуку, а некоторые — за краски и кисти, которых в революционной России было не достать. Вывезли в Штаты, хранили, публиковали, но скрывали имя автора.
И вот только после того, как проект АРА был свернут, Владимиров перестал рисовать свои правдивые и страшные вещи. Выбрал дорогу успешного советского художника, решил выживать.
Можем ли мы его за это упрекнуть? Ну, наверное, всегда ведь находятся люди, мнящие себя безупречными. Мне здесь интересно другое. Вот был советский художник Владимиров, орденоносец и лауреат. Был, потом исчез, и никто про него не помнит.
Зато появился из ниоткуда другой Владимиров — безжалостный свидетель той жути, которая творилась в стране в первые годы после большевистского переворота. Сумевший показать это время так, что мы и теперь, глядя на его рисунки, можем почувствовать, будто оказались там — среди обреченных «бывших» и пьяной матросни. Стал героем интернета, вон — даже небывалую биографию ему выдумывают.
Бывает в истории такое. А на часах опять без пяти смута.
В 2017-м, в год столетия революции была большая выставка Владимирова в Музее политической истории России в Петербурге (кое-что из собрания музея, кое-что из частных коллекций). Есть каталог. Есть книга, которую написала о Владимирове его внучка, Н. Баторевич — «Всю жизнь я служил России» (Санкт-Петербург, «Дмитрий Буланин», 2013). И есть шикарный альбом, изданный в Лондоне: «Окаянные годы. Революция в России глазами художника Ивана Владимирова», Ruzhnikov Publishing, 2019). Дорогой, правда, и достать его непросто, но поверьте, оно того стоит.
