Рецензия на книгу Алексея Сафронова «Большая советская экономика» // Григорий Копанев
Примерное время чтения: 30 минут
Хочу начать с благодарности Алексею Сафронову. Он в одиночку, без поддержки и финансирования, написал очень нужную книгу по такой сложнейшей теме, как советская экономика и написал ее действительно хорошо. С душой, с искренним интересом к этому историческому периоду и с глубоким анализом тех решений, которые принимались советскими руководителями.
Книгу тепло приняли, она получила много положительных откликов, продажи растут. Успех книги подтверждает, что в обществе созрел большой запрос на качественные работы по этой тематике.
«Большая советская экономика» интересна не только как увлекательный экскурс в недавнюю историю, но в большей степени как уникальный материал для анализа и принятия решений о возможности построения обновленного социализма в XXI веке. Именно с этой точки зрения я и буду ее дальше анализировать. Поэтому те комментарии, критика, замечания и предложения, которые будут дальше — относятся не столько к самой книге и даже не к тем решениям, который принимались в XX веке, сколько к тому, как аналогичные проблемы нужно решать в XXI веке.
Что-то о советской экономике я конечно знал и раньше, но на многое книга открыла мне глаза. В целом, картина того, как работала экономика СССР мне стала гораздо понятнее и гораздо понятнее стали причины краха СССР. Удачной находкой автора я считаю политэкономические резюме после каждой главы. В них можно наглядно увидеть, какое огромное влияние политэкономия, производственные отношения, экономический базис оказывают на надстройку, на политические и управленческие решения, принимаемые советскими руководителями. Что лишний раз подтверждает марксистский тезис о том, что экономический базис первичен, а надстройка крепко связана с ним и зависит от него.
В книге меня больше всего заинтересовало описание устройства плановой экономики СССР, сталинской экономической модели и методологии планирования. Их я и буду комментировать в первую очередь.
Дальше будут многочисленные цитаты-спойлеры из книги, поэтому для тех, кто еще не читал книгу Алексея Сафронова есть смысл сначала прочитать ее, а потом уже читать эту рецензию дальше.
ОСТОРОЖНО! СПОЙЛЕРЫ!
Это была первая попытка разработать годовой план по народному хозяйству в целом. По существу, это были лимиты ресурсов, общей целью которых было сбалансировать развитие различных отраслей хозяйства, в первую очередь промышленности и земледелия. Плановики не пытались сразу составить исчерпывающий план. Контрольные цифры были именно лимитами, основными ограничениями, позволявшими обеспечить общую пропорциональность развития отраслей. Они вовсе не предписывали, сколько гаек или болтов надо произвести каждому конкретному заводу.
Для 1925 года — это разумное решение, учитывая незрелость методов и технологий планирования. Однако же из этого не следует, что в XXI веке нужно идти тем же путем. От контрольных цифр и лимитов нужно переходить к математически точному, детальному планированию. Сегодня задача «составить план до гайки» — является вполне решаемой и именно ее и нужно решать.
В основе контрольных цифр лежала экстраполяция тенденций прошлых лет (метод динамических коэффициентов). Полученные экстраполяцией значения подвергались экспертной оценке на предмет того, насколько они обеспечивают рост загрузки оборудования (поскольку рост был восстановительным, основной задачей было запустить уже построенные, но остановленные в гражданскую войну заводы). Для надежности получаемые соотношения между разными отраслями народного хозяйства сравнивались с довоенными. Позднее именно использование экстраполяции и довоенных соотношений стали основой политических обвинений, которым подвергся руководитель работ над первыми контрольными цифрами В. Громан.
Думаю, что от экстраполяции при планировании не уйти, т.к. для составления планов нужно прогнозировать тренды будущего спроса на продукцию различных отраслей, а тренды можно спрогнозировать только через экстраполяцию. Так что политические обвинения в отношении В. Громана выглядят несколько необоснованными.
Плановая экономика позволяет разрешить этот парадокс. Важнейшим ее преимуществом является возможность развивать производства, продукция которых в данный момент не имеет спроса, так как покупателей тоже еще нет. Можно одновременно строить заводы-производители и заводы-потребители, параллельно «выращивать» покупателя и продавца и таким образом перевести всю экономическую систему разом на более высокий уровень выпуска. Чисто теоретически такое возможно и при капитализме, если какой-то очень крупный инвестор строит одновременно заводы всей производственной цепочки. Другое дело, что в таком случае он уже работает как советский Госплан.
Развивать производство, на которое еще нет спроса — это довольно рискованное решение, т.к. заранее неизвестно, появится ли этот спрос в будущем и будет ли он соответствовать объему созданных производственных мощностей. Избыточные производственные мощности будут простаивать, а значит вложенные в их создание усилия и ресурсы — пропадут впустую. Поэтому принимать решения о создании каких-либо производств можно только после тщательных экономических расчетов, производимых на основании достоверных и актуальных экономических данных.
Через несколько лет такая методология планирования стала называться генетической. Первым делом определяются наличные возможности, исходя из которых строится производственная программа. Генетическому подходу противостоял телеологический (целевой), при котором первым делом ставится цель плана, а затем определяется, как ее достичь. Спор «генетиков» и «телеологов» о методологии планирования был основной экономической дискуссией конца 1920-х годов, закончившейся административным разгромом «генетиков» и уголовными наказаниями для многих из них. Из этого, казалось бы, философского вопроса, что первично, цель или ограничения, в условиях конца 1920-х годов следовали совершенно разные тактики, которые уже не могли ужиться вместе.
Глядя на ту же проблему из сегодняшнего дня мне кажется, что нужно сочетать оба подхода — и генетический и телеологический. Цели можно и нужно ставить, но оценивая реальность достижения целей нужно учитывать имеющиеся ограничения. В противном случае, цели так и останутся не достигнутыми.
«Генетики» указывали, что разумный план должен считаться с наличными ресурсами, иначе он просто останется на бумаге. «Телеологи» возражали, что если для достижения цели не хватает ресурсов, значит, надо запроектировать развитие добывающей промышленности в таком объеме, чтобы ресурсов хватило.
Чтобы добывающая промышленность была построена — тоже нужны ресурсы, которые ограничены. И если не учитывать эти ограничения, то запланированная добывающая промышленность так и останется на бумаге, либо превратится в очередной недострой, чем советская экономика грешила до самого развала СССР.
Обосновывая возможность планов, которые выглядят не обеспеченными ресурсами, он (Струмилин) писал: «Мы никогда не откажемся от своих целей только потому, что они не обеспечены стопроцентной вероятностью их осуществления, ибо воля пролетариата и наши планы, концентрирующие эту волю для борьбы за поставленные им перед собой задачи, сами могут и должны стать тем решающим шансом, какого недоставало для их успешного разрешения»
Если нехватку ресурсов предлагалось восполнять железной волей пролетариата, то вопросов нет. Этому сложно что-то возразить :)
Но это дополнительно укрепляет меня в мысли, что Октябрьская революция 1917 года произошла преждевременно, условий для построения социализма в России не было, как не было и ясной экономической теории у большевиков.
Несмотря на большое количество важных и позитивных достижений за 73 года советской власти, следует признать, что эта преждевременная попытка построения социализма в неприспособленных для этого условия и без достаточной подготовки нанесла значительный урон самой социалистической идее, поставила под сомнение саму возможность построения эффективной социалистической экономики.
Воля пролетариата становится самостоятельным фактором, который нельзя точно учесть, но с опорой на который можно ставить крайне амбициозные задачи. Невыполнение плана означает, что в процессе реализации не удалось достаточно напрячь волю. Отсюда следует, что плановик должен быть не только экспертом, но организатором борьбы за план.
«Борьба за план» — надеюсь это выражение навсегда останется в XX веке :)
В конце 1920-х полностью и скрупулезно учесть производительные силы СССР и перспективы их развития было весьма затруднительно. Множество неясностей и неполнота информации не оставляли ничего другого, как попытаться сделать план не точным «балансом», а заданием исполнителям, которые сами, на местах, сообразуясь с местными условиями, должны были изыскивать способы его достижения.
Не знаю, был ли смысл вообще переходить к такому планированию? Не лучше ли было продолжать практику НЭПа с рыночной экономикой? Рынок лучше справляется с неполнотой информации. Честно говоря, у меня язык не поворачивается назвать это плановой экономикой. Это довольно хаотичная система управления, к которой очень условно можно применять слово «планирование».
В целом, до самого развала СССР планы были приблизительными, обобщенными. Расчеты, которые делал Госплан, часто корректировались вручную чиновниками и партийными руководителями по политическим соображениям. Из этого я могу сделать вывод, что настоящей плановой экономики человечество еще толком и не видело и ее возможности себе плохо представляет. А возможности ее могут оказаться гораздо более впечатляющими, чем то, что было в СССР.
В начале 1960-х годов в советской печати даже прошла волна рефлексии о том, что героизм в принципе не нужен там, где нормально организована работа, что потребность в героях означает проблемы в отрасли
Соглашусь. Героизм — часто является следствием чьих-то катастрофических ошибок и отсутствия нормально организованной, системной работы.
Рабочие на местах уточняли и конкретизировали плановые задания, частично доделывая за плановиков их работу, принимали обязательства произвести больше и лучше, чем было намечено в проекте плана, спущенном сверху. Советские авторы писали, что таким образом план-проект проходил своеобразную экспертизу у рабочих, умалчивая, однако, что рабочие могли только повысить или оставить прежним, но не понизить или видоизменить плановое задание. Происходила определенная подмена идеи участия трудящихся в управлении: трудящиеся должны были участвовать не в выработке целей развития (эта функция все больше становилась прерогативой ЦК партии), а в выработке способов достижения спущенных сверху целей.
То, что рабочие доделывали за плановиков их работу, говорит о том, что сама плановая работа была поставлена далеко не оптимально. Разработка планов и выполнение планов — это принципиально разные задачи и ими должны заниматься разные люди.
Общий подход к планированию пятилетки, когда центр ставит задачи, а на местах придумывают, как их выполнить, не мог не отразиться и на управлении промышленностью: XVI партийная конференция, одобрившая первую пятилетку (апрель 1929 года), постановила, что в основе руководства промышленностью и другими отраслями народного хозяйства должен лежать принцип децентрализации оперативных функций при одновременной централизации планирования и руководства в основных вопросах.
В целом это разумно, т.к. оперативные вопросы сложно решать из центра, нужно видеть оперативную ситуацию на земле, чтобы адекватно на нее реагировать. А вот общегосударственное планирование должно как раз происходить централизованно, т.к. важно сбалансировать общественные интересы между собой.
Однако же в идеале должно быть не так. И вопросы оперативного управления должны по большей части решаться под контролем центра, т.к. их очень много и важно, чтобы они решались рационально и ресурсы на их решение также были запланированы. И вопросы общегосударственного планирования должны учитывать интересы всех трудящихся и проходить под их контролем. В этом смысле, подходы к планированию в XXI веке должны быть принципиально другими, чем в XX веке.
Еще одним результатом пятилетки стало ужесточение политического режима. Рывок требовал неимоверного напряжения сил, ради которого партия становилась все менее терпимой к сомневающимся. «Правые» оказались правы насчет негативных последствий ускоренной коллективизации для крестьянства и уровня жизни в целом (по крайней мере в краткосрочной перспективе), что делало публичное признание ошибок политически неприемлемым для сталинского большинства в ЦК. Можно (и даже нужно) было критиковать отдельные недостатки в организации работ на конкретных предприятиях, но не курс экономической политики в целом.
Это, а также политические обвинения и посадки экономистов — «генетиков», привело к практически полному сворачиванию экономических дискуссий по конкретным экономическим проблемам. Если в 1920-е в журнале «Плановое хозяйство» обсуждались разные варианты методологии планирования, то в 1930-е — разные технологии добычи угля.
То, что экономические дискуссии по технологии планирования были свернуты — чувствуется до сих пор. В темах, связанных с планированием — присутствует серьезный информационный вакуум. Сегодня эти дискуссии нужно возрождать, т.к. теоретических вопросов, требующих обсуждения — очень много.
Усиление роли Госплана и политического веса его председателя было необходимо, чтобы противостоять лоббистскому давлению наркоматов. Те предоставляли проекты планов «своих» отраслей, которые Госплан должен был оценивать и сводить воедино, что, разумеется, рождало регулярные споры. Наркоматы стремились запрашивать побольше ресурсов, которые Госплан должен был экономить. Госплану требовалось достаточное количество полномочий, чтобы контролировать достоверность данных и проверять выполнение планов. С 1935 года проверка выполнения заданий начинает занимать все более значительное место в работе плановиков.
Не берусь критиковать то, как работал Госплан в 1930-х годах, хочу лишь заметить, что ситуация «Госплан противостоит лоббистскому давлению наркоматов» — является неприемлемой в XXI веке. Никакого лоббирования и давления в процессе планирования быть не должно. Планирование должно быть научным, математически точным, прозрачным, должно быть максимально автоматизировано и должно опираться на подробные и актуальные экономические данные. Т.е. планирование должно опираться не на хотелки тех или иных ведомств, а на фактическую информацию о продажах товаров и услуг, на данные о складских остатках, на сведения об имеющихся производственных мощностях и т.д.
В те годы балансы, по сути, были основой плановой методологии. В период первых пятилеток число ежегодно составляемых балансов превысило 300, и в том числе 40–50 стоимостных балансов [121, C. 12]. Новацией, привнесенной Вознесенским, стало объединение разнообразных балансов в систему, переход с 1939 года к разработке баланса народного хозяйства в целом. Баланс народного хозяйства включал разделы: производства, потребления и накопления общественного продукта (сводный материальный баланс); производства, распределения, перераспределения общественного продукта и национального дохода; основных фондов; трудовых ресурсов [103, C. 232]. В 1939 году был составлен отчетный баланс народного хозяйства, а в 1940 году — плановые балансы народного хозяйства на 1940, 1941 и 1943–1957 годы. Последний как раз был основой для генерального плана, работа над которым началась тогда же.
В XXI веке от баланса народного хозяйства нужно переходить к динамическому цифровому двойнику экономики, который позволяет моделировать развитие всей экономики на любой промежуток времени.
Впрочем, детализация планирования все еще оставляла большой простор для местной инициативы: в 1940 году централизованно составлялись планы только по 59 товарам народного потребления и 19 видам продуктов питания [122, C. 7]. В остальном до республик доводился план товарооборота (в деньгах), который они должны были самостоятельно наполнить какими-то товарами с учетом местных условий.
Это скорее не «простор для местной инициативы», а следствие низкого уровня развития технологий планирования. Невозможность посчитать более детализированные планы из-за отсутствия необходимой материальной базы приводила к тому, что планы были очень общими и приблизительными. А оперативное управление экономикой спускалось на местный уровень.
Историк О. Хлевнюк связывает причины большого террора с поражением в Испании, где республиканцы из-за наличия в их рядах приверженцев разных левых течений воевали менее согласованно, чем франкисты. Гипотеза заключается в том, что Сталин из испанского опыта сделал вывод: для победы в будущей войне надо уничтожить саму возможность оппозиций и альтернативных мнений [133]. Этот выбор сыграет серьезную негативную роль позднее, в 1950-е годы, когда окажется, что ни экономисты, ни политические преемники вождя не готовы серьезно теоретически разрабатывать вопросы дальнейшего развития социализма и советской экономики. Практический опыт довоенных пятилеток был многократно прославлен, но не был должным образом обобщен и отрефлексирован — по крайней мере на уровне научных публикаций того времени.
Жизнь - штука сложная, противоречивая, диалектичная. Закрутишь гайки, уничтожишь оппозицию — уменьшишь шансы на будущее развитие. Дашь слишком много свободы — подорвешь единство. Налево пойдешь — коня потеряешь, направо пойдешь — сам помрешь. И крутись как хочешь :)
Госплан Союза не мог, да и не стремился формировать «план до гайки». Вместо этого он старался поддерживать общую пропорциональность, следя за распределением нескольких десятков (позднее — сотен) основных видов продукции (преимущественно сырья и оборудования) по отраслям экономики. Логика заключалась в том, что каждому наркомату доводились определенные лимиты (предельные объемы) ресурсов, а дальше уже сам наркомат должен был распределить их по своим предприятиям. То есть планирование было построено по иерархическому принципу, план конкретизировался по мере того, как он «спускался» исполнителям. План для всей страны разрабатывался в Госплане СССР. План работы конкретного завода разрабатывался в наркомате. План работы конкретного цеха разрабатывался уже на заводе с участием специалистов этого цеха.
Это довольно упрощенная система планирования, но в условиях XX века видимо никакой другой она быть и не могла. Из этого однако не следует, что планирование в XXI веке обязано быть таким же.
С 1927 года, когда появились партийные директивы на очередной год и на пятилетие, сформировалась схема организации плановой работы, которая с небольшими изменениями существовала вплоть до распада СССР:
1. Наркоматы по итогам первого полугодия отчетного периода направляли в Госплан свои проектировки на следующий год.
2. Госплан анализировал, сводил и балансировал эти материалы, формируя на их основе проект постановления СТО (правительства) об основных параметрах будущего плана и проект партийных директив о нем. Политбюро могло вносить в него поправки исходя из своего представления о необходимых хозяйственных задачах.
3. Эти общие директивные указания, своего рода контур плана, служили основой, на которой наркоматы разрабатывали отраслевые и районные планы так, чтобы не выйти за границы отпущенных им лимитов.
4. Когда были готовы отраслевые и районные планы, Госплан производил их сведение и балансирование. Этот шаг мог включать в себя неоднократные обсуждения с наркоматами, которые, как правило, возражали против предлагаемых Госпланом корректировок. Важнейшей задачей плановиков было отделять обоснованные возражения от необоснованных. После двух-трех итераций составлялся окончательный вариант плана, утверждаемый президиумом Госплана, СТО и Съездом советов (позднее — Совнаркомом (Советом министров) и Верховным советом СССР). Планы первых пятилеток публиковались отдельными книгами, но позднее публиковать развернутый план перестали (так как с каждой пятилеткой детализация возрастала и план превращался в многотомник с таблицами свыше метра высотой). В тексте закона указывались только самые основные ориентиры, что давало возможность в ходе исполнения немного корректировать план без изменения закона, обеспечивая определенную гибкость способов реализации установленных заданий.
Таким образом, план проходил как бы два круга согласований: предложения хозяйственных органов корректировались Госпланом и возвращались обратно уже как указание, на основе которого хозяйственные органы разрабатывали свои планы, которые еще раз корректировались и сводились Госпланом в единый план.
В целом — несколько громоздкая, сложная, но довольно демократичная система планирования, учитывающая интересы и потребности отраслей и регионов. Фактически — система итеративного согласования общественных интересов между собой. Существенно отличается от распространенных в обществе представлений о том, что план — это жесткая система, в которой чиновники на счетах считают, сколько валенок нужно произвести для заключенных в Гулаге :)
Примерно представляя себе уровень технологии, плановики могли определить, сколько продукции получится при вложении определенного количества ресурсов. Поэтому основой планирования были десятки натуральных и стоимостных балансов важнейших видов продукции. С одной стороны, учитывался общий выпуск, с другой — общая потребность. Балансы базировались на разветвленной и все более уточняющейся системе нормативов, например по нормативу на пальто шло 2,6 метра шерстяной ткани, на обивку кресел автомобиля ЗИС было положено 18,5 м сукна и так далее
Карл Маркс начал свой анализ капиталистического производства с анализа категории «товар», постепенно переходя от него к рассмотрению всех остальных категорий. На мой взгляд, не будет большим преувеличением сказать, что в анализе социалистического хозяйства надо отталкиваться от норматива. Именно всевозможные нормативы были основой планирования, можно даже сказать, что планирование было научным в той мере, в которой были обоснованы техническим прогрессом используемые нормативы. Для перехода на более жесткие нормативы специально планировалась система организационно-технических мероприятий.
В ситуации обобществления средств производства, отсутствия конкуренции и рыночных отношений, нормативы становятся единственным способом определить общественно-необходимые затраты труда (ОНЗТ), т.к. без нормативов их невозможно выявить никаким другим способом. Но определение и уточнение нормативов — это сложная задача, которая потребует довольно серьезных ресурсов и усилий. Нужно будет иметь большое количество специалистов-нормировщиков, которые должны будут постоянно поддерживать в актуальном состоянии огромную базу нормативов для всех отраслей экономики.
Из описанного выше уже должен быть виден конфликт между плановиками и исполнителями: плановики ставили исполнителям амбициозные цели, выделяя для их достижения ограниченные ресурсы. Исполнители, очевидно, должны были стремиться получить план поменьше, а ресурсов побольше, объясняя, что в силу объективных обстоятельств они не могут в реальности достичь тех нормативов производительности и бережливости, которые использовались при составлении планов. Классики марксизма, насколько я могу судить, считали, что раз в социалистическом обществе не будет классов и классовых противоречий, то почва для подобных конфликтов исчезнет. Ленин объяснял эгоистичное поведение хозяйственных руководителей недостаточной сознательностью и культурностью, неспособностью подчинить интерес защиты «своего» ведомства общему делу. Этот конфликт дает некоторым исследователям право называть советскую экономику экономикой торга или экономикой согласований.
Противостояние между классами при социализме не исчезает полностью, а трансформируется в противостояние между общественными и личными интересами, т.к. каждый человек хочет работать поменьше, а жить получше. Этого, мне кажется, классики марксизма-ленинизма до конца не поняли.
Вместе с этими цифрами я нашел в источнике (в статье Б. Брагинского в юбилейном номере «Планового хозяйства», посвященном 50-летию Госплана СССР) редкое для советских лет признание противоречия интересов плановиков и исполнителей. Брагинский, объясняя все возрастающую детализацию планов, пишет: «отделы Госплана опасались, что если не включить ту или иную позицию в народнохозяйственный план, министерства и союзные республики не включат ее и в свои планы, а то и вообще снимут с производства»
Именно поэтому в план должно быть включено все, что производит экономика. Рано или поздно придется перейти к «плану до гайки», причем не просто до гайки, а до гайки конкретного диаметра и конкретного вида номенклатуры (SKU - stock keeping unit, «единица складского учёта»). Т.к. гайка диаметром 1 см не подходит к болту диаметром 2 см. Поэтому межотраслевой баланс всей экономики будет содержать столько строк и столбцов, сколько видов номенклатуры производит экономика.
В четвертой пятилетке была достигнута наибольшая централизация планирования и управления экономикой за весь советский период, сталинская экономическая система приобрела наиболее законченный вид, был восстановлен и отлажен экономический механизм, обуславливающий высочайшие темпы промышленного роста. Но, в полном согласии с законами диалектики, в своем наибольшем развитии этот механизм уже таил проблемы, из-за которых еще до смерти вождя его потихоньку начали разбирать.
Госплан СССР при Н. Вознесенском превратился не только в планирующий, но и в анализирующий и контролирующий центр, в аудитора и стратегического консультанта советской экономики. Штат уполномоченных Госплана СССР со своими аппаратами на местах изучал реальные возможности производства, вскрывал скрытые резервы и помогал кооперации расположенных на одной территории предприятий разных ведомств. Разветвленная система натуральных и стоимостных балансов охватывала тысячи наиболее важных видов продукции, которые отпускались предприятиям ограниченно, в пределах выделенного конкретному министерству фонда, причем фонды устанавливались по среднепрогрессивным нормам, то есть их хватало, только если предприятие внедряло сберегающие технологии и приемы организации труда. Отпускные цены регулярно административно снижались, чтобы постоянно держать предприятия в напряжении и заставлять их и дальше оптимизировать технологию. Инновации, которые рождались на местах под этим «ценовым прессом», отслеживались Гостехникой, которая информировала о них другие предприятия и одновременно Госплан, который пересматривал нормы, делая их еще более «среднепрогрессивными». На сам Госплан при этом давили правительство и политбюро. Вознесенский был снят с работы и расстрелян формально за то, что допустил снижение темпов в первом квартале 1949 года по сравнению с четвертым кварталом 1948 года. В этой системе никакой объем усилий не был «достаточным». Когда выяснилось, что промышленность перевыполнила планы 1946 и 1947 годов, это стало поводом повысить план на 1948 год. Невозможно было выполнить пятилетку в три года, а оставшиеся два жить спокойно.
Подобный подход способствовал росту дисбалансов между отраслями. Если какая-то отрасль перевыполняла план, план ей увеличивали, для чего требовалось поставить ей больше ресурсов. Эти ресурсы снимали с менее успешных отраслей, отчего их шансы догнать лидера таяли. Стоит ли говорить, что тяжелая промышленность план четвертой пятилетки перевыполнила, а легкая и пищевая — недовыполнили.
При этом из работы плановиков практически исчезала собственно экономическая компонента. Мотивация исполнителей планов обеспечивалась через хозрасчет и по административной линии, но обе этих мотивации, по существу, были отрицательными: если не будешь внедрять новации и лучше работать, останешься без премии и получишь взыскание. Принцип «никакой объем работы не достаточен» уже в начале пятой пятилетки привел к предсказуемым последствиям: удивительно точному выполнению планов. Министерства, зная, что за перевыполнение ничего хорошего их не ждет, делали ровно столько, сколько требовал Госплан, но не больше.
Вся система, по сути, держалась на способности центральных органов (Госплана и союзного правительства) правильно определять реальные возможности исполнителей и заставлять их полностью эти возможности использовать.
Это порождало напряжение не только между Госпланом и министерствами, но и внутри Госплана, которому приходилось вести тысячи балансов и иметь разветвленную сеть контролеров и статистиков, чтобы вычислять возможности исполнителей. В конце раздела о третьей пятилетке уже приводилось мнение академика Глушкова, который считал, что перед войной советский хозяйственный аппарат достиг предела информационной сложности, за которым следовало либо падение качества управленческих решений, либо широкое применение компьютеров, которые усилили бы коллективный ум хозяйственной бюрократии.
В такой системе Госплан оказывался практически «один против всех». Самым очевидным способом обеспечить себе более спокойную жизнь и лучшие условия выполнения плана было ослабить давление Госплана. По скупым фразам в журнале «Плановое хозяйство» можно понять, что уже тогда министерства стремились сделать отраслевые отделы Госплана СССР выразителями своих интересов, то есть конфликт проходил не только между Госпланом и министерствами, но и в определенной степени между отраслевыми отделами и сводным отделом Госплана. Получается, что эффективность экономики всей страны держалась на способности всего нескольких человек сводного отдела и руководства Госплана противостоять давлению всех остальных. Подробности и подоплека «дела Госплана» до сих пор не ясны, но ясно, что, когда Вознесенского сняли с должности и арестовали, ни у кого из министров не было мотивов его защищать.
Чуть позже то же самое произошло и с экономической системой в целом: будучи крайне эффективной, она парадоксальным образом не имела защитников, так как держалась на внутреннем напряжении всех сторон, которые начали коллективно разбирать ее, как только представилась такая возможность.
Это длинный фрагмент дает мне основание считать советскую экономику тех лет не плановой, а скорее административно-командной или даже мобилизационной. Темп ее роста определялся не реальными общественными потребностями, а тем административным давлением, которое исходило сверху. Как только давление сверху исчезло — всю систему стали немедленно разбирать, чтобы ослабить то внутреннее напряжение, которое чувствовали все и которое длительное время выдерживать было просто невозможно.
На то, чтобы экономика была именно такой — были определенные политические причины, но нужно признать, что такая экономическая модель не является стабильной и она не могла просуществовать долго.
Сегодня, в XXI веке любые попытки возродить сталинскую экономическую модель в неизменном виде будут заведомо обречены на неудачу. Этот опыт нужно внимательно изучать, но новая экономическая модель плановой экономики должна быть совершенно другой.
За месяц до юбилея революции Советский Союз открыл космическую эру, запустив первый искусственный спутник Земли. Первая атомная электростанция давала ток уже три года. Все сорок лет, итог которым подводил Хрущев в своем огромном докладе, Советский Союз догонял. И развитые в экономическом отношении страны давали ему ясные ориентиры в экономической политике. К середине 1950-х годов СССР по многим направлениям науки вышел на передовые рубежи. Дальше нужно было ставить цели самостоятельно, но к тому времени радикальные эксперименты 1920-х годов по перестройке быта, переделке природы человека, отказу от денег остались в прошлом. Конструируя образ будущего, Хрущев и его спичрайтеры смогли предложить только более сытое «сейчас».
В целом было бы полезно вернуться к радикальным экспериментам 1920-х по перестройке быта, переделке природы человека, отказу от денег. Только на новом технологическом уровне и с учетом накопленного опыта.
В этих наметках экономического раздела будущей программы строительства коммунизма уже видна фундаментальная проблема внутренней политики позднего СССР: коммунизм представлялся как такое же общество, каким оно было в 1957 году, только более сытое, одетое и имеющее больше стали, угля и квадратных метров на человека.
Также было бы полезно сегодня подробно описать, что такое коммунизм с нашей точки зрения, как мы его видим из сегодняшнего дня. У меня кстати был доклад об этом на конференции «Цифровой социализм-4».
Свои соображения о построении коммунизма направляли в ЦК не только вошедшие в рабочие группы специалисты, но и другие крупные ученые, например статистик Станислав Густавович Струмилин, один из основателей плановой экономики. Он представлял переход к коммунизму как повышение доли общественных фондов потребления, развитие общественного питания и бытовых услуг, перевод детей на общественное воспитание. Кроме того, Струмилин предлагал вернуться к сталинской практике снижения цен, первым делом как раз на общественное питание. К 1980 году он считал возможным предоставлять всем желающим полностью бесплатное общественное питание, а также одежду и обувь, отменить квартплату и оплату коммунальных услуг.
Такое изобилие должна была обеспечить комплексная автоматизация производства. Струмилин подчеркивал, что для нее требуются не только машины-автоматы, но и перестройка образования, развитие курсов переподготовки заменяемой автоматами рабочей силы. Особо Струмилин подчеркивал необходимость перестройки деревни на городской лад, создания на селе такого же уровня жилищно-коммунального и культурного (кинотеатры, клубы, библиотеки) обслуживания, как в городах. Касался он и вопросов перестройки сознания людей. Здесь он большие надежды возлагал на распространение почина Валентины Гагановой, которая добровольно перешла из передовой бригады прядильщиц в самую отсталую и своим руководством подтянула ее до передового уровня. Как мы помним, совнархозный эксперимент сгубили местничество, бесплановость и рваческое отношение к государственным капитальным вложениям. Струмилин надеялся, что им на смену придет товарищеская кооперация, помощь передовых отстающим.
Комплексная автоматизация — да, перестройка образования — да, развитие курсов переподготовки — да, перестройка деревни на городской лад — да.
А вот в товарищескую кооперацию и помощь передовых отстающим как системные, постоянные меры я не верю. Это может дать эпизодический, временный эффект, но долгосрочная политика должна быть другой. Нужна эффективная, высокотехнологичная система планирования, которая будет противостоять местничеству, бесплановости и рвачеству, а также нужна ежедневная работа с каждым отдельным человеком по его всестороннему развитию. Нужно каждому помогать раскрыть свой потенциал. Продвигать его по социальной лестнице вверх. Нужны постоянно действующие социальные лифты.
По меткому выражению историков С.А. Баканова и А.А. Фокина, которые исследовали отдельные тома «Генеральной перспективы», для советского руководства в то время коммунизм означал советскую власть плюс американский уровень жизни [242, C. 434].
Вот, к примеру, описание коммунизма из книги 1961 года: «Коммунизм — это вполне реальные и конкретные условия жизни народа: это короткий рабочий день, хорошее жилье, самая низкая в мире квартирная плата, хорошая одежда, накормленные и напоенные дети, бесплатное обучение для них, государственные стипендии для студентов, бесплатная медицинская помощь, пенсионное обеспечение, отмена налогов с населения, которых у нас через пять лет не будет совсем, вот что такое элементы коммунизма на деле, в жизни». Убери слово «коммунизм» — и получишь описание государства всеобщего благосостояния.
Все же я думаю, что коммунизм — это нечто большее, чем советская власть плюс американский образ жизни.
Сам конфликт между плановиками и хозяйственниками базировался на сохранении в советской экономике товарно-денежных отношений, выражавшихся в том, что труд на советских предприятиях сохранял обособленный, а не непосредственно-общественный характер, что создавало возможность при оценке трудового вклада каждого коллектива получать из общественного котла больше благ, чем полагалось бы по гамбургскому счету. Предприятия понимали, что игра с ценами и ассортиментом, сокрытие резервов, «выбивание» ресурсов и прочие уловки — в общем, такой же путь к росту благосостояния работников данного предприятия, как и самоотверженный труд по умножению объема материальных благ. То, что при этом зарплаты и премии оказывались не вполне честно заработанными, мало кого смущало.
Было бы хорошо проиллюстрировать, как должен выглядеть непосредственно-общественный характер труда и чем именно он отличается от обособленного труда. Также было бы хорошо проиллюстрировать, что такое полностью неотчужденный труд.
Быстро оказалось, что средние и нижние уровни управления не готовы идти против своих интересов и стремятся назначать планы и цены так, чтобы работать меньше, а зарабатывать больше. Другими словами, передача прав «вниз» не была подкреплена перестройкой хозяйственного механизма для обеспечения соответствия групповых и общественных интересов. Это можно считать советским вариантом проблемы «принципал — агент» или уже упоминавшейся «проблемы безбилетника»: повышение экономической свободы низовых звеньев одновременно означает повышение их возможностей для оппортунистического поведения. А повышение централизации для лучшего контроля требует роста штатов проверяющих и снижает низовую инициативу.
Проблема актуальна до сих пор и будет актуальна еще долгое время. И эту проблему нужно решать не через повышение экономической свободы низовых звеньев, не через активизацию низовой инициативы, а через эффективную и справедливую систему планирования, которая не допускает ситуации, при которой можно работать поменьше, а зарабатывать побольше. Система планирования должна на уровне своей внутренней архитектуры каждому трудящемуся гарантировать принцип «Как поработал, так и заработал».
Помимо «эгоизма по вертикали», сохранялся и «эгоизм по горизонтали», сменилась только его форма. При организации управления по отраслевому принципу появлялась ведомственность, при организации по территориальному — местничество. Никакого способа поменять образ мыслей руководителей так, чтобы они думали о стране в целом, не возникло. Не помогло и привлечение к управлению трудящихся: они требовали жилья, магазинов, продуктов и товаров ширпотреба, не слишком беспокоясь о том, как перераспределение капитальных вложений повлияет на экономику СССР в целом.
Думаю, что требовать от руководителей думать обо всей стране в целом, также, как и требовать от трудящихся думать о перераспределении капиталовложений — избыточно. У каждого руководителя и у каждого трудящегося есть своя зона ответственности, за которую с него и нужно спрашивать. А думать о чем-то большем от него требовать не стоит. Взаимно увязать между собой зоны ответственности разных людей — это задача правильной организации системы планирования, которая должна стать гораздо более совершенной и умной, чем она была во времена СССР.
Согласно трудовой теории стоимости в основе цен лежат общественно необходимые затраты труда, но с первых пятилеток плановые цены на продукцию устанавливались весьма произвольно, служа инструментом перекачки средств между отраслями. Степень соответствия цен общественно необходимым затратам труда была неважна, ее и не пытались рассчитать.
Почему плановые цены устанавливались весьма произвольно? Как вообще в СССР определяли общественно необходимые затраты труда? Почему степень соответствия цен ОНЗТ была неважна? Кто додумался до этого? Как вообще экономика могла работать в этой ситуации? Это же приводило к диким дисбалансам в экономике в целом!
Традиционные политэкономы возражали против предложений Канторовича, указывая, что цены должны отражать общественно необходимые затраты труда, а если назначать их пропорционально о.о. оценкам, то они отражают еще и относительную дефицитность используемых ресурсов. Любой фактор, который находится в недостатке, должен получить более высокую оценку. Канторович с этим в общем соглашался, парируя, что учитывать относительную редкость можно и нужно.
Я долго думал над этим и пришел к выводу, что цены НЕ должны отражать относительную дефицитность ресурсов. Цены НЕ должны быть равновесными, как это предлагал советский экономист-кибернетик Николай Ведута, т.к. это фактически создает зачатки рыночной экономики, создает рыночные цены, создает зачатки товарности и это отход от принципа планомерности, который является ключевым для плановой экономики.
Планомерность предполагает, что система планирования, благодаря информационной прозрачности экономики, должна всегда заранее знать, где именно может возникнуть дефицит и заранее предпринять необходимые меры для устранения этого дефицита. Расширить производственные мощности, увеличить добычу дефицитного ресурса, увеличить подготовку дефицитных кадров и т.п. Чтобы дефицит в принципе никогда не возникал. А даже если он возник, то были бы какие-то продукты-заменители, которые можно было использовать вместо дефицитного. Информация о дефицитности должна передаваться не через цены, а через другие экономические показатели — данные о продажах, данные о складских остатках, объемы производственных мощностей и т.п. Анализируя эти экономические показатели с помощью метода экстраполяции можно заранее предсказать возникновение дефицита, заранее начать расширение производственных мощностей и не допустить его появления.
Таким образом, вместо единственного экономического индикатора в рыночной экономике — цены, в котором отражается вся экономическая информация о товаре, в плановой экономике у товара должно быть много экономических индикаторов, которые рассчитываются и учитываются отдельно, и которые можно анализировать независимо друг от друга. Фактически, от простого информационного объекта — товара, нужно переходить к сложному, умному информационному объекту — продукту, о котором цифровая система управления экономикой знает гораздо больше экономической информации, чем рыночная экономика о товаре.
А цены должны отражать ОНЗТ, традиционные политэкономы говорили все правильно.
В выступлениях энтузиастов экономико-математических методов возникал образ идеальной, сбалансированной, основанной на точном расчете плановой системы, которая действовала бы без принуждения и в автоматическом режиме! Управление экономикой сохраняет централизованный характер, но лишается волюнтаристского начала (управленческое решение заменяется обезличенным результатом оптимизационного расчета). Управляющее воздействие происходит через цены и госзаказ, а не через прямые распоряжения, сохраняя за директорами предприятий полную оперативную свободу в рамках взятых на себя производственных обязательств. Под такое можно было получить средства не на один институт
Ну собственно к чему-то такому и нужно прийти в идеале!
С другой стороны, многие хорошо работающие предприятия могли оказаться малорентабельными не по своей вине: из-за срыва поставок комплектующих либо природных факторов. Это означало: чтобы новые принципы заработали, надо будет разрешать торговлю материалами и средствами производства и развивать арбитраж. Это позволило бы при срыве поставок найти другого поставщика и стребовать неустойку. А для контроля за ценами и качеством требуются конкуренция и определенное насыщение рынка, чтобы покупатели могли «голосовать ногами». Получалось, что реформа требует изменений всего хозяйственного механизма, иначе она будет половинчатой
В целом от понятия «рентабельность» в плановой экономике нужно полностью отказываться, как и от понятия «прибыль». Это все понятия рыночной экономики. Прибыль — это стихийный регулятор общественного производства при капитализме. В социализме прибыль должна заменяться новыми, планомерными регуляторами общественного производства, стихийные регуляторы в плановой экономике не нужны.
Все это, безусловно, требует изменения всего хозяйственного механизма. И фактически создания новой экономической реальности. Во времена СССР, при том уровне развития технологий — это конечно было сделать весьма затруднительно.
4 октября 1965 года вышло постановление ЦК КПСС и СМ СССР «О совершенствовании планирования и усилении экономического стимулирования промышленного производства». Результаты деятельности предприятий предполагалось оценивать по реализованной продукции, полученной прибыли (рентабельности производства) и по выполнению заданий по поставкам важнейших видов продукции. Должна была повыситься доля прямых договоров между ними на основе прямых связей между предприятиями-производителями и предприятиями-потребителями. Для этого, получив от вышестоящего органа контрольные цифры (остов плана), предприятия должны были сами заблаговременно договариваться с поставщиками и потребителями об объеме, ассортименте, качестве и сроках поставки продукции и формировать портфель заказов.
Не понимаю, где здесь плановая экономика, где здесь общественная собственность на средства производства, когда предприятия сами договариваются с поставщиками и потребителями, сами формируют портфель заказов, а результаты деятельности оцениваются по рентабельности и прибыли? Это уже на 99% капитализм!
В июле 1966 года председатель правления Госбанка СССР А.А. Посконов направил в Совмин СССР совершенно секретную записку о недостатках денежного обращения, в которой писал, что развитие розничного товарооборота и платных услуг населению значительно отстает от роста денежных доходов населения. Он отмечал, что «в первом полугодии 1966 года эмиссия денег в целом по стране составила 1,8 млрд рублей против 1,2 млрд рублей в первом полугодии 1965 года, 0,7 млрд рублей в первом полугодии 1964 года и 0,9 млрд рублей в первом полугодии 1963 года», и просил принять срочные меры по дополнительному производству товаров народного потребления.
То, что товарооборот серьезно отставал от роста денежных доходов населения — это уже показатель того, что в СССР не смогли создать эффективную экономическую модель, не смогли выработать строгую политэкономию социализма, ясную экономическую теорию.
По моему скромному мнению, новая плановая экономика изначально, на уровне теории, на уровне базовых экономических механизмов, должна быть устроена таким образом, чтобы на каждый выпущенный в экономику рубль должен быть произведен товар. Чтобы сумма цен товаров и сумма денег в экономике всегда математически точно совпадала. Тогда экономика будет сбалансированной, без инфляции и дефицита.
Все это конечно возможно только в результате сложных централизованных экономических расчетов, производимых с применением мощной вычислительной техники. Именно поэтому социализм может быть только ЦИФРОВЫМ.
Ориентация на прибыль в условиях жестких цен только усиливала дисбалансы, так как самая рентабельная продукция не обязательно оказывалась самой нужной, а проблемы с рынком средств производства и товарным покрытием зарплаты обессмысливали фонды экономического стимулирования, которые было не на что тратить.
Если цены жесткие, то как можно ориентироваться на прибыль? Что вообще выражает прибыль в этом случае? В рыночной экономике, где цены рыночные — прибыль и рентабельность отражают экономическую эффективность предприятия. А когда цены назначают сверху, то прибыль вообще ничего не отражает, т.к. отсутствует обратная связь от потребителя. Цена не отражает общественную оценку товара потребителем.
Какие-то постоянные натягивания совы на глобус, какие-то попытки скрестить между собой плановую и рыночную экономику, полная каша в экономической теории — это я наблюдаю на всем протяжении существования СССР.
Непосредственно в технологии планирования началось использование межотраслевого баланса. Впервые для проекта директив, а потом и проекта самого пятилетнего плана выполнялись вариантные расчеты на базе межотраслевого баланса. Важной новацией 1968 года стал приказ по Госплану СССР от 04.10.1968 № 69, которым ГВЦ поручалось с участием отделов Госплана провести подготовительную работу по внедрению метода межотраслевого баланса в практику планирования и приступить к систематической разработке укрупненных межотраслевых балансов.
Я не очень понимаю, какая польза в укрупненном межотраслевом балансе, если только он не в стоимостном выражении составляется. Нельзя просто посчитать, сколько болтов и гаек нужно укрупненно, т.к. гайка диаметром 1 см не подходит к болту диаметром 2 см. Т.е. нужно планировать не просто «до гайки», а до конкретного вида номенклатуры гаек. Иначе это будет «средняя температура по больнице».
И в 1970-х, и особенно в перестройку экономисты и экономические публицисты указывали, что привязка вознаграждения трудовых коллективов к любому показателю работы предприятия ведет к стремлению «накрутить» этот показатель, приводящему подчас к уродливым формам. Чаще всего таким показателем выступал валовый объем производства в деньгах, или «вал», против которого, по иронии, яростнее всего выступал в печати экономист по фамилии Валовой [181, 286].
«Рыба ищет где глубже, а человек где лучше». Поэтому, конечно же, человек будет всегда стремиться максимизировать то, что делает лучше его жизнь.
Исследованные Корнаи причины хронической дефицитности и бесконечно большого спроса на все виды ресурсов лежат в основе более «частного» механизма замедления советской экономики, вызываемого устареванием основных фондов. Об этом механизме больше других писали В. Попов и Г. Ханин. Попов указывал, что из-за хронических дефицитов в советской экономике было крайне тяжело согласовать остановку любого предприятия на реконструкцию. Плановики систематически отдавали предпочтение новому строительству. В результате новые заводы не могли найти рабочих, а на давно построенных заводах оборудование все больше устаревало.
Проблема хронической дефицитности действительно серьезная и решается она только через более совершенные механизмы планирования, учитывающие остановку предприятий для замены оборудования, учитывающие необходимость иметь резервы производственных мощностей. Фактически нужно создавать динамическую модель экономики, способную имитировать все экономические процессы в настоящем и будущем. И по ней нужно рассчитывать и оптимизировать планы, находить оптимальный и его собственно и спускать на предприятия.
Член коллегии Госплана СССР В.В. Коссов в 2019 году в беседе со мной вспоминал, что пытался донести до руководства эту же мысль: «Ребят, неужели непонятно, что мы за эти деньги можем построить либо дворцы для коров, либо нормальное жилье для людей? В моей философии: давайте построим нормальные условия жизни людей, а уж коров они сами обустроят. При ваших заботах дворцы для коров есть, а людям жить плохо. Ничего не будет!»
Это разумная идея, но тоже частичная. Нужны и жилье для людей и коровники для коров. Все в комплексе должно быть. Тогда будет результат. А рассчитывать на то, что «вот мы людям условия создадим, а дальше они сами все построят» — это тоже несколько самонадеянно. Не построят.
Частным случаем дефицита были недострои, когда крупные средства омертвлялись в незавершенных объектах, доделать которые в разумные сроки не получалось из-за нехватки стройматериалов и оборудования. Защищаясь от дефицита, предприятия строили собственные подсобные производства для обеспечения себя наиболее дефицитной продукцией. Разумеется, производительность труда на таких подсобных производствах была ниже, чем на специализированных заводах, что снижало общий технический уровень экономики. Кроме того, защищаясь от дефицита, предприятия-потребители стараются создавать запасы, вызывая ажиотажный спрос и соглашаясь на приобретение продукции по завышенным ценам, что отвечает на вопрос, почему предприятия-производители могли накручивать «вал», завышая цены.
Недострой — по сути является результатом плохого планирования, когда ресурсы на полную достройку объекта просто не были изначально заложены в план. Строить начали, ресурсы закончились, взять неоткуда, стройка встала.
Все это лишь подтверждает мою гипотезу, что само планирование в СССР было достаточно примитивным и частичным. Оно не охватывало в полной мере все экономические процессы в стране на достаточную временную перспективу. Не было достаточно детальным и качественным. Впрочем, без мощной вычислительной техники этого в принципе невозможно добиться.
Создание локальных запасов на предприятиях, подсобные производства — это следствие той же самой проблемы — плохого планирования. Защищаясь от возникновения дефицита из-за плохого планирования предприятия просто перестают надеяться на своих смежников и поставщиков и начинают создавать локальные запасы по принципу «своя рубашка ближе к телу».
В 1966 году вышла серия публикаций сотрудников ЦЭМИ, подготовивших почву для выделения системы оптимального функционирования экономики (СОФЭ) как нового, самостоятельного направления экономических исследований: статьи А.А. Лурье «Абстрактная модель оптимального хозяйственного процесса и объективно обусловленные оценки»; Ю.В. Сухотина «О критерии оптимальности народнохозяйственного плана»; публикации В.А. Волконского, В.Ф. Пугачева, К.К. Вальтуха, О.С. Пчелинцева, а также статья Н.П. Федоренко «Цены и оптимальное планирование». В том же году А.И. Каценелинбойген, Ю.В. Овсиенко и Е.Ю. Фаерман опубликовали книгу «Методологические вопросы оптимального планирования социалистической экономики».
Я в своей книге как раз рассуждаю над этими вопросами: «Абстрактная модель оптимального хозяйственного процесса» (у меня — «социалистическая бизнес-модель»), «О критерии оптимальности народнохозяйственного плана» (у меня — целевая функция «Валовое национальное счастье»).
Вопросы, которые в 1960-х были практически нерешаемыми при том уровне развития технологий, сегодня решить вполне реально.
Попов указывал, что из-за хронических дефицитов в советской экономике было крайне тяжело согласовать остановку любого предприятия на реконструкцию. Плановики систематически отдавали предпочтение новому строительству. В результате новые заводы не могли найти рабочих, а на давно построенных заводах оборудование все больше устаревало. Он приводил такие данные: «Норма выбытия основных фондов в советской промышленности в 80-е годы находилась на уровне 2–3% против 4–5% в обрабатывающей промышленности США, а для машин и оборудования составляла всего 3–4% против американских 5–6%. На практике это означало, что советские машины в среднем служат от 25 до 33 лет против 16–20 в США.
Хронический дефицит — это проявление того самого калькуляционного аргумента Мизеса и Хайека. Австрийцы вообще утверждают, что преодолеть его в плановой экономике в принципе невозможно, т.к. в экономике есть большое количество «рассеянного знания», которое не схватывается статистикой и плановые органы просто не будут иметь всей необходимой информации для планирования.
Я считаю, что преодолеть калькуляционный аргумент в принципе возможно, однако это требует создания новой экономической реальности, в которой существует полная информационная прозрачность экономики.
Вообще непонимание и недооценка аргументов австрийцев — очень опасная вещь и необходимо детальное изучение той самой «Экономической дискуссии о планировании при социализме» 1920-1940-х годов между экономистами австрийской школы и неоклассическими и марксистскими экономистами. О ней я также подробно пишу в своей книге.
Очень многие исследователи (Пол Грегори и Елена Белова, Крис Миллер, Уоллес Норт, Мансур Олсон, Симон Кордонский, Николай Митрохин, Виталий Найшуль) видят основную причину снижения темпов развития советской экономики в усилении ведомственного эгоизма. Если обобщить, такой взгляд представляет экономику как одеяло, которое тянут на себя разные группы элит, старающиеся захватить как можно больше ресурсов и влияния. В советской экономике эти группы строились в основном по отраслевому принципу (военно-промышленный комплекс, тяжелая промышленность, агропром и тому подобное), но были и региональные кланы (пожалуй, самый известный из них — днепропетровский, объединявший людей, с которыми начинал работать молодой Брежнев). Отбирая ресурсы у других групп, элиты, разумеется, не заботились о том, как это скажется на экономике в целом. Пока в системе была сильна роль «диктатора» (коммунистической партии, «коллективного Сталина»), он противостоял стремлению элит отбирать друг у друга ресурсы и следил за более-менее сбалансированным развитием. Но по мере ослабления роли коммунистической партии как арбитра элиты все больше и больше «шли вразнос». Мансур Олсон называет этот процесс «красным склерозом». Окончательно склероз добил СССР при Горбачеве, когда слабый лидер был неспособен сдерживать требования более влиятельных элитных групп, в результате чего элиты сначала опустошили государственный бюджет, а потом распилили страну на части.
Ведомственный эгоизм и группы элит, которые тянут одеяло экономики на себя — это прямое противоречие идее социализма и плановой экономики, основное качество которой — планомерность. В плановой экономике не должно быть элит и одеяла, которое тянут на себя элиты. Должен быть единый план, который рассчитывается для всей экономики, который обязателен к исполнению всеми и который не допускает никакого ведомственного эгоизма.
Но т.к. в СССР не было достаточно подробного и всеохватывающего плана, который был бы обязателен для всех, а сохранялись значительные элементы рыночной экономики, в которой собственно и присутствуют элиты и элементы эгоизма, то вот эти элементы рыночной экономики они в конце концов и задушили ростки новой экономики и нового общества.
Именно поэтому от любых остатков рыночной экономики и от конвергенции рыночной и плановой экономики нужно избавляться как можно быстрее и переходить к чисто плановой экономике с полной информационной прозрачностью.
Оставшиеся три года девятой пятилетки начинались одинаково: с обращений ЦК КПСС к советскому народу с призывами работать лучше и с ежегодного развертывания социалистического соревнования за досрочное выполнение годового плана. Социалистическое соревнование, таким образом, стало перманентным. Ничего удивительного, что это не помогало выправлять структурные диспропорции, и удивительно, что правительство, кажется, считало иначе.
Социалистическое соревнование, призывы работать лучше и прочие внеэкономические (т.е. надстроечные) способы повышения экономической эффективности — на мой взгляд вообще должны быть исключены из экономики. Должны работать экономические, базисные механизмы повышения экономической эффективности — только так экономика сможет сохранять свою работоспособность на длительном временном промежутке.
«Напряженность снабжения ресурсами сама по себе подстегивает капитальное строительство, давит на расширение фронта работ, что в свою очередь усиливает потребность в стройматериалах и оборудовании». Советская экономика все больше напоминала змею, которая кусает саму себя за хвост. Чем дольше СССР пытался поддерживать развитие всех отраслей сразу, тем сильнее становилась несбалансированность, которая все больше ограничивала возможности дальнейшего роста. Чтобы разорвать складывающийся порочный круг, требовалось снизить темпы роста и отказаться от части программ, сосредоточившись на ограниченном наборе самых важных направлений развития.
Поддерживать сбалансированное развитие всех отраслей сразу — это правильно и разумно. Не бросать все ресурсы на одно, пусть даже очень важное направление, а развивать все в комплексе, чтобы добиваться сбалансированного, синергетического развития экономики. Временно снизить темпы роста ради этого — вполне допустимо.
Большие надежды по росту эффективности производства возлагались на компьютеры. Объем производства вычислительной техники должен был за пятилетку возрасти в 2,8 раза (в денежном выражении). За девятую пятилетку планировалось ввести в действие 1600 автоматизированных систем управления (АСУ). В действительности выпуск вычислительной техники резко отставал от планов информатизации. Парк всех типов ЭВМ в СССР в 1975 году составлял 20 тыс. штук, а в США — более 185 тыс. штук, не считая мини-ЭВМ, причем разрыв все время увеличивался. Сейчас популярно мнение, что СССР из-за неповоротливых чиновников «проспал» информационную революцию. В действительности, как показал Н. Симонов, проблема была не в игнорировании важности компьютеров, а в неспособности сосредоточить достаточное количество сил и средств именно на этой задаче.
Непонятно, почему на атомный и космический проект силы и средства нашлись, а на компьютеры — не нашлись?
Попыткой ответа на негативные тенденции в строительстве стала всемерная популяризация злобинского метода. В июле 1972 года вышло постановление ЦК КПСС о злобинском варианте бригадного подряда в строительстве. Работавшая на строительстве города-спутника Москвы Зеленограда комплексная бригада Главмосстроя, возглавляемая бригадиром Н.А. Злобиным, с 1970 года приняла на себя полную ответственность за комплексное строительство объектов и подготовку их к сдаче в эксплуатацию. Бригаде платили не за процесс строительства, а за сданный объект. В постановлении отмечалось, что это сразу принесло плоды: сроки строительства сократились в два раза, производительность труда возросла на 40%, улучшилось качество и снизилась себестоимость строительно-монтажных работ [326, C. 148]. Основной проблемой масштабирования этого опыта было то, что главные трудности строительного комплекса находились не на уровне строительных бригад, а выше. Пока Злобин был один, его бригаде вовремя подвозили стройматериалы и оборудование и она могла показывать высокие результаты. Но при попытке развернуть эту инициативу на всю страну выявилось, что обеспечить все бригады стройматериалами просто невозможно, и рабочие были вынуждены терять в деньгах не по своей вине, что, разумеется, только отвращало людей от подобных партийных призывов.
Пока предприятию вовремя подвозят материалы и оборудование — оно нормально и качественно работает. Как только начинаются сбои поставок — начинаются проблемы. Почему так? Потому, что одно предприятие по сути не является отдельным экономическим субъектом, а является лишь частью длинной производственной цепочки в сложной экономической системе, основанной на разделении труда. И пока вся экономическая система не начнет работать слаженно и ритмично, как хорошо сыгранный оркестр — систему будет постоянно клинить.
А для этого нужна всезнающая и всемогущая система планирования и управления экономикой, которая будет не пятилетние планы генерировать, а в реальном времени дирижировать экономикой так, чтобы получалась не хаотичная какофония, а прекрасная симфония.
На базе МОБа в Госплане уже в то время строили оптимизационную модель, которая показывала, как отклонения в производстве той или иной продукции влияют на межотраслевые пропорции. С помощью этой модели оценивалось влияние нехватки проката и топлива на развитие народного хозяйства. Однако коммунисты на заседаниях партийного комитета Госплана указывали, что использовать эти результаты для годового планирования не получается, составление МОБа оказывается таким трудоемким делом, что в нем не успевают учитывать изменения в схемах производства, произошедшие с начала пятилетки. Решение виделось в скорейшем создании автоматизированной системы нормативов (АСН) как составной части АСПР и методики увязки МОБа с другими разделами плана. Требовалось не просто создать компьютерную систему, которая могла бы быстрее производить расчеты по межотраслевому балансу, но перестроить под нее всю нормативную базу, чтобы министерства и ведомства сразу предоставляли необходимые данные в нужном разрезе и в электронном виде.
Автоматизированная система нормативов (АСН) — впервые слышу это сокращение. Это реально важнейшая часть планирования, без нее вообще ничего не взлетит.
В целом я вижу, что планирование в СССР развивалось в правильном направлении, принимались адекватные, разумные решения, но просто не хватило времени, не успела появиться необходимая материальная база и не хватило политической воли все эти решения перевести из теоретической в практическую плоскость.
Все это подтверждает мою гипотезу, что советский проект сильно опередил свое время, он строился в совершенно не приспособленных для такой прогрессивной системы условиях и просто не успел создать для себя необходимую инфраструктуру.
В том же 1969 году директор НИЭИ Госплана Ефимов подготовил доклад о развитии прогнозирования как базы будущего долгосрочного плана, в котором писал: «Было бы ошибкой пустить работу по долгосрочной перспективе по обычным отраслевым “рельсам”... Только межотраслевой, комплексный подход может обеспечить правильную народнохозяйственную оценку проблем развития...» Он предложил список из 11 комплексных долгосрочных программ, включая такие, как «развитие систем связи», «ликвидация малообеспеченности», «большие города и загрязнение воздуха». Этим идеям наконец решили дать ход. Комплексным программам должны были соответствовать комплексы отделов Госплана.
Учитывая, что экономика, основанная на разделении труда - это единое целое, где все связано со всем, то практически любая крупная задача, особенно долгосрочная — это межотраслевая задача. В этом смысле Ефимов прав — только межотраслевой, комплексный подход — это единственно правильный подход.
Значительно улучшилась структура питания: за пятилетку на 15% сократилось потребление хлеба и картофеля, вместо которых граждане стали больше есть овощей (на 27%), ягод и фруктов (на 68%), мяса (на 43%) и рыбы (на 70%), молочных продуктов (на 32%). Наибольший прогресс был достигнут по яйцам: благодаря индустриализации птицеводства удалось за одну пятилетку увеличить обеспечение населения яйцами на 83%. Однако по состоянию на 1975 год потребление мяса все еще составляло 69% от рекомендуемой диетологами нормы, овощей — 61% [329, C. 10]. С одеждой и бытовыми товарами ситуация была похожей: обеспеченность населения быстро росла, но по-прежнему существенно отставала от так называемых рациональных потребительских норм, характеризующих разумную достаточность.
По состоянию на 1975 год потребление тканей составляло 69% от рациональной нормы, трикотажных изделий — только 50%, белья — и вовсе только 41,5%. В 1975 году на 100 семей приходилось 5,8 легкового автомобиля при нормативе 30, мотоциклов и мотороллеров — 8 (норматив — 18), мопедов и мотовелосипедов — 7,3 (норматив — 11), холодильников — 61 (норматив — 110), телевизоров — 74 (норматив — 135).
Интересно, каким именно образом определялись рациональные нормы по мотоциклам, автомобилям, холодильникам, телевизорам?
В целом, идея определить рациональные нормы и под них планировать экономику — представляется мне разумной. Вопрос лишь в том, какова должна быть адекватная методика их расчета? Если иметь точные, научно определенные рациональные нормы по всем товарным группам и считать за единицу достижение рациональных норм на каждого человека, а недостижение или превышение этих норм учитывать, как меньше или больше единицы, то это упростит планирование. Главная цель планирования — это чтобы все граждане получили рациональную норму по всем видам потребностей, чтобы закрыть у каждого человека условно «всю пирамиду Маслоу». А уже превышение над рациональным минимумом — это второй приоритет.
Госплан в 1977 году ввел в действие первую очередь своей компьютерной системы АСПР и отработал к тому времени возможности проведения многовариантных расчетов с помощью модели межотраслевого баланса. Расчеты показывали, что максимальные темпы роста экономики в одиннадцатой пятилетке будут достигнуты при направлении в сельское хозяйство 18% капиталовложений. Если дать сельскому хозяйству больше, то из-за недостаточного развития других отраслей темпы роста экономики в целом будут ниже возможных. Однако в аппарате ЦК КПСС потребовали поднять долю с 18% до 27,2%, мотивируя это тем, что «такой решили считать долю сельского хозяйства в национальном доходе страны, а потому — такой же должна быть доля капитальных вложений в эту отрасль»
Вот это меня восхищает конечно :) Что вы там в Госплане насчитали — это нам мало интересно. ЦК решило — значит будет так :) Ну собственно развал СССР — был закономерным результатом такой политики — опоры на бюрократические решения вместо экономических расчетов. Именно поэтому это была «административно-командная система», а не научная, математически точная плановая экономика.
Пожалуй, главным выводом из анализа развития нашей страны в девятой-одиннадцатой пятилетках является то, что СССР 15 лет деятельно пытался быть более социальным государством, чем у него на это хватало ресурсов.
Возможно, самым характерным примером здесь являются все увеличивавшиеся закупки зерна для откорма скота, чтобы советские люди могли есть больше мяса, и непоколебимые розничные цены на основные продукты питания. Если производство сельскохозяйственной продукции дорожало, государство увеличивало дотации пищевой промышленности, но цены в магазинах стояли как вкопанные.
Стараться быть социальным государством — это конечно похвально, но я считаю принципиально ошибочным пытаться удерживать неизменные цены на что-либо. Цены должны быть адекватны реальным затратам труда и отражать ОНЗТ. Если ОНЗТ снижаются, то и цены должны снижаться. И наоборот. Тогда экономика будет сбалансированной. То есть «Закон стоимости» должен работать. Да, возможно он будет работать иначе, чем в рыночной экономике, но цены не должны стоять как вкопанные. Пытаться удерживать неизменные цены — это политическое решение, но не научный подход.
Эти колебания были вызваны проблемой, которая выглядела неустранимой: чем более централизованной была система, тем более косной она становилась, тем меньше было шансов на проявление «инициативы снизу». Однако при попытках децентрализации получающие больше самостоятельности исполнители начинали принимать решения в интересах личной выгоды, а не системы в целом, и «инициативу снизу» приходилось раз за разом ограничивать.
Непруха :) И централизация — плохо и децентрализация - плохо :) А что нам говорит диалектика? Тезис+Антитезис = Синтез. Выходит, что нужна централизация и децентрализация — одновременно! Нечто новое, что имеет качества централизации и децентрализации, но не является ни тем ни другим.
К примеру, в сегодняшней рыночной экономике есть такое явление как «государственно-частное партнерство» (ГЧП), сочетающее в себе государственный контроль с частной инициативой — это как пример того, как это может выглядеть.
Групповой эгоизм проявлялся на всех уровнях: предприятия требовали легких планов и больше ресурсов для их выполнения, совнархозы перевыполняли планы внутри своего экономического района и срывали поставки в соседние, министерства внутриведомственную кооперацию развивали гораздо активней, чем межведомственную.
Сохранение на всем протяжении советской власти этого разделения на «свой — чужой» объяснялось, на мой взгляд, привязкой вознаграждения всех участников производственной цепочки от министра до простого рабочего к определенным промежуточным результатам его труда, будь то норма выработки или пресловутый «план по валу». Производители оптимизировали именно эти частные, установленные для них критерии, не заботясь о том, насколько они соотносятся с конечной целью общественного воспроизводства: возрастанием общественного богатства, суммы полезных потребительских благ, работ и услуг. Если продукция была произведена и принята предприятием-потребителем, но в дальнейшем не принесла никакого полезного эффекта, предприятие-производителя это уже не волновало.
Учитывая, что плановая экономика остается основанной на разделении труда, производителя действительно не должно волновать, что дальше с его продукцией происходит, если она принята. Должно быть какое-то разумное ограничение ответственности для отдельного производителя. Он не может влиять на всю производственную цепочку в целом.
Производитель в принципе не должен ничего оптимизировать, он должен строго соблюдать производственную технологию и выполнять план, который рассчитан специально для него. Больше от него ничего не требуется. Все остальные вопросы должна решать умная Общегосударственная Система управления экономикой.
Перспективным инструментом решения вышеобозначенных проблем представлялась разработка системы нормативов расхода сырья, материалов и живого труда на любую продукцию. Однако, во-первых, Госплан СССР со своим Научно-исследовательским институтом планирования и нормативов и близко не подошел к тому, чтобы сформировать нормативы на всё, а во-вторых, если у предприятий будет сохраняться групповой интерес к обману плановиков ради более легкой жизни, то у них будет интерес к накрутке нормативной трудо- и материалоемкости. То есть проблема вознаграждения, соответствующего действительному вкладу отдельного предприятия в общественное производство, переходит из плоскости взаимоотношений между предприятием-изготовителем и предприятием-потребителем в плоскость взаимоотношений между предприятием и организацией, утверждающей нормативы.
Битва за более легкие нормативы — будет постоянной и нужны специальные механизмы, позволяющие выявлять слишком легкие нормативы.
Количество людей, которые воспринимали единый народнохозяйственный комплекс Советского Союза действительно как единое целое, было исчезающе малым и в пределе сводилось к фигуре председателя правительства и сотрудникам сводного отдела Госплана СССР. Все остальные экономические агенты в большей или меньшей степени лоббировали преимущественное развитие «своих» отраслей, территорий и производств, воспринимая остальную экономику как ресурсное поле для своих амбиций.
Сложность единого народнохозяйственного комплекса настолько велика, что его воспринимать как единое целое для одного человека — в принципе непосильная задача. Управлять им может только Автоматизированная система управления экономикой.
Для появления таких механизмов необходима постоянная работа по доведению до всех трудящихся понимания их места в системе общественного производства. Компьютерная техника могла бы помочь в визуализации цепочек поставок и показа взаимосвязей между работой каждого звена и конечным результатом, но помимо фиксации требуется сила, пресекающая оппортунистическое поведение. Сила эта должна быть сочетанием государственного наказания и общественного порицания. А чтобы общественная активность не зачахла, она должна подкрепляться материально, ясной взаимосвязью, показывающей, что чем больше наш общественный вклад, тем лучше жизнь вокруг и наша собственная. Для этого, в свою очередь, требуется развитие экономической демократии, постановки общих целей и учета потребностей отдельных коллективов в едином плане не в результате бюрократических игр, а путем прозрачной и легитимной процедуры.
Экономическая демократия и визуализация места трудящегося в системе общественного производства действительно может помочь избежать оппортунистического поведения или по крайней мере его уменьшить. Поможет воспринимать сигналы системы управления не как нечто угнетающее, а как результат коллективных решений всего общества в целом.
Переход к рынку, начатый «сверху», не встретил особого сопротивления низов, потому что к тому времени слишком много людей разуверились в том, что плановая система «слышит» их нужды.
Создать общественную систему, которая умела бы увязывать цели и потребности своих элементов во внутренне стройные единые планы развития, а также умела бы вознаграждать исполнителей пропорционально их действительному трудовому вкладу в общее дело, не удалось. Оказалось, что ликвидация частной собственности на средства производства и завоевание трудящимися политической власти являются лишь первыми шагами на пути построения гармоничного общества.
Возможно, опыт Советского Союза поможет когда-нибудь пройти этот путь до конца.
Как говорится «Никто не обещал, что будет легко» :) Но ты совершенно верно сформулировал главную задачу: «Создать систему, которая умела бы превращать цели и потребности общества в стройные планы производства и умела вознаграждать исполнителей пропорционально их действительному трудовому вкладу в общее дело». В XX веке эту задачу решить не смогли, но эта задача все еще остается на повестке дня и именно ее и нужно будет решать в XXI веке.
Резюме
Большевики перед Октябрьской революцией 1917 года имели определенные идеи относительно того, как нужно управлять экономикой с общественной/государственной собственностью на средства производства, но у них не было ясной экономической теории, не было эффективной и проверенной на практике экономической модели. У них были общие представления, домашние заготовки, но этого было определенно недостаточно для того, чтобы строить принципиально новое государство с совершенно новой экономической системой, аналогов которой еще не было в истории человечества.
Из-за этого, на протяжении всего периода существования СССР, они были вынуждены постоянно экспериментировать с различными экономическими моделями. Эти эксперименты раз за разом показывали не вполне удовлетворительные результаты, эффективная модель управления экономикой так и не была найдена и можно с определенной долей уверенности утверждать, что это стало одной из главных причин краха СССР в 1991-м году.
Хотя считалось, что в СССР была плановая экономика, на практике экономика была недостаточно плановой. Планировались лишь общие пропорции развития отраслей. По сути же это была смешанная, планово-рыночная экономика, которая стала очень активно дрейфовать в сторону чисто рыночной после Косыгинской реформы 1965 года. А во время Перестройки 1985-1991 года переход к рынку обрел лавинообразный и необратимый характер.
Следует признать, что построить эффективную плановую экономику в СССР не смогли. Плановая экономика — это очень высокотехнологичная экономика, требующая развитой материальной базы, мощной вычислительной техники, сложного программного обеспечения, умной системы управления, эффективной организационно-технической инфраструктуры. Определенное движение в этом направлении было, но довести работу до необходимого уровня зрелости не удалось.
В плановой экономике другая политэкономия, другие экономические механизмы. Это не было понято в полной мере, политэкономия не была описана, экономические механизмы не были разработаны. Система управления, адекватно соответствующая сложности самой советской экономической системы, так и не была создана, в результате чего управляемость единым народно-хозяйственным комплексом в позднем СССР была потеряна.
Вместо дальнейшего совершенствования плановой экономики был взят курс на возврат к рыночной экономике, что в конце концов закончилось реставрацией капиталистического способа производства и развалом страны.
Чтобы не повторять ошибок советских руководителей в будущем, нам всем необходимо внимательно читать великолепную книгу Алексея Сафронова «Большая советская экономика», изучать опыт СССР, исправлять допущенные ошибки и создавать в XXI веке совершенно новую, высокотехнологичную, ЦИФРОВУЮ ПЛАНОВУЮ ЭКОНОМИКУ, строить умный, гармоничный и справедливый ЦИФРОВОЙ СОЦИАЛИЗМ!