Пессимизм силы

Досужая болтовня не предполагает притязаний на истинность. Она скорее орудует простым изложением ряда событий и намерением поупражняться в убедительности. Она может принять форму текста в блоге или блокноте, но, перекочевав в иную форму, не избавится от своего происхождения.

Вдумчивые разговоры о Ницше увесисты, как и тома его сочинений, заметок, писем. Везде есть отпечаток фигуры автора в достигнутой им полноте на момент написания добравшихся до нас строк: юноша с письмами из Шульпфорты, ученик филолога Фридриха Ричля, 24летний профессор в Базельском университете, друг Вагнера, читатель Шопенгауэра, Достоевского...

Подобно подписям, меняющимся от письма к письму в последние годы жизни Ницше, преображалась и его личность, соприкасающаяся с погребенными в пыли древности авторами, что известны единицам, и великими современниками, легко доступными сейчас, однако тогда требовавшими сплава из любопытства, осведомленности и изумительного чутья.

Работать с философией Ницше, паря над ней, а не скитаясь по истоптанным до мрачной темноты преддвериям в пару аршинов, очень трудно. Мы читаем Ницше-филолога, Ницше-философа, Ницше-культуролога, Ницше-безумца. И если острота мысли в последние годы предстает визионерским взглядом, иногда обращенным вспять к самому себе, то интеллектуальные ландшафты его личности не поддаются ветрам времени. Его эрудиция присутствует везде, все явнее обнаруживаясь в самых поздних работах, заигрывающих со здравомыслием, куда ярче знаменующим пределы нашей (обывательской) мысли.

Фигуре философа с его учением сопутствует выкристаллизованный за года стереотип, определенный в нескольких свойствах, раскиданных по выразительным явлениям нашего общества. Это интеллектуальная немота, радикальность и жестокость воззрений, физическая немощность. Читать: школьники, фашисты, дистрофичные ницшеанцы.

Собрание ярлыков и образов, вызывающих улыбку.

Философия Ницше в самом деле достаточно контр-систематична, чтобы обрывками растворяться в эпизодических представлениях духа времени. Другое дело, что это напускная склонность, выводимая людьми и истолкователями.

Меня притягивала его увлеченность античностью, выведение концепта "трагического", рассеянного чуть ли не по всем именам, понятиям и границам выстраивающейся философии.

Ницше действительно был слаб телом, ему были знакомы многие людские слабости. Одновременно с этим жизнь его была полна впечатлений, событий, чья доля пришлась и на мир, явленный с закрытыми глазами в отражениях своего Я.

Важное место в его философии отводится Самости, сопутствующему страху ее утраты. Ведь без нее невозможно искреннее и решительное движение к хищным глубинам бытия: во взгляде опасного зверя, в круговороте ветра и шторма, в ярком штрихе молнии на и без того едва видящих мир глазах.

Одним из центральных образов, выходящим из плоти и крови "трагедии" и "трагического", является дионисийский человек. Фигура скитальческая, изменчивая и преображающаяся. Вместе с тем, обладающая подлинным Я, чья подлинность в силе и одновременно "морали господ", способной целиком и полностью расстаться с "Я".

Важно уловить момент перехода, заимствованный из античной трагедии: спесь героя различается в противостоянии Року (Ананнке) властному и над божественным, и пусть следом неизменно встречается немезис, воздание, но гордость-гибрис утверждает героя именно как героя, принимающего ответственность за содеянное и существующего Вопреки большему, что неизменно поглотит его. Индивидуальность, по Ницше, ждет такой же итог в ее высшем свершении, в возможности расстаться с самой собой, затерянной в естестве мира и его природе.

Герои и мыслители высовывались из потока, пророки, провозвестники. «Вот он, господь бог, и путь его ведет к миру»,— восклицал один, и многие следовали за ним. Другой заявлял, что стезя бога ведет к борьбе и войне. Один называл его светом, другой — ночью, третий — отцом, четвертый — матерью. Один восхвалял его как покой, другой — как движение, как огонь, как холод, как судью, как утешителя, как творца, как ниспровергателя, как дарующего прощение, как мстителя. Сам бог никак не называл себя. Он хотел, чтобы его называли, чтобы его любили, чтобы его восхваляли, проклинали, ненавидели, обожали, ибо музыка вселенского хора была его обиталищем и его жизнью,— но ему было все равно, какими словами его восхваляют, любят ли его или ненавидят, ищут ли у него покоя и сна или пляски и неистовства. Каждому вольно было искать. Каждому вольно было находить.
Тут Клейн услышал свой собственный голос. Он пел. Он громко пел новым, сильным, звонким, звучным голосом, громко и звучно пел хвалу богу, величал бога. Он пел, уносимый неистовым потоком, среди миллионов созданий, пророк и провозвестник. Громко звенела его песня, высоко поднимался свод звуков, и в этом своде восседал и сиял бог. Потоки, клокоча, неслись дальше. (Герман Гессе, «Клейн и Вагнер».

Пессимизм обнаруживается не только в ветхости и злокозненности ценностей, приводящих в нашу жизнь влияние культуры, их хранящей и несущей. Но и во встрече с миром, с Самостью, закованной в пределы, границы, порядки. Трагическое начинается в узнавании себя в этом сонме столпотворенных конструкций, на которые нанизана личность. И продолжается в непокорности, противостоянии им. Мотив витальности указывает не столько на силу тела, сколько на известный концепт «воли к власти», ведущий вовне в попытке утвердить себя.

Улыбка, сопутствующая расставания с собой прежним, хранит воспоминание о себе. Становление «сверхчеловеком» не тождественно отторжению своей старой природы, она вписана в биографию и уцелеет в воспоминаниях. Шаг за пределами пресловутого каната, да и по нему тоже походит на танец: кружева воли, действия, мысли, новых облачений из ценностей и направленности мысли-взгляда, смеющиеся как шкуры на дионисийском человеке, свободном в каждом обличии.

Пессимизм силы принимает трагедию нашей жизни. Быть меньшим по отношению к миру, дающему много поводов покориться, а не быть вопреки. И сила начинается с принятия себя, вызревания силы быть самим собой, полюбить себя, став достойным этой любви. Быть достойным мира внутри себя, ведь все мы — его часть.

В испытаниях выковывается личность, ее твердая воля и достоинство. В смелости и отваге принимать мир с риском пасть перед ним. Трагедия утверждает героя.