Antisystemic Movements 1989 - 2

(продолжение, машинный перевод)

GIOVANNI ARRIGHI, TERENCE K. HOPKINS & IMMANUEL WALLERSTEIN

Освобождение классовой борьбы?

За последние несколько десятилетий связь между национальным освобождением и классовым конфликтом - между национально-освободительной борьбой и пролетарско-освободительной борьбой - была представлена тремя широко различающимися способами. Национальная борьба рассматривалась как форма, или даже форма, классовой борьбы в мировом масштабе. Национальная борьба рассматривалась как аналог классовой борьбы, поскольку революционное движение может организовать угнетенных в каждом случае и, в случае победы, добиться фундаментальных изменений в социальной структуре процесса накопления в мировом масштабе. Национальная борьба и классовая борьба также рассматривались как исторически и теоретически связанные друг с другом, но как различные в своем роде, поскольку их исторические траектории различны: одна направлена на воспроизводство капиталистической мировой экономики путем расширения и углубления ее межгосударственной плоскости операций, другая - на ликвидацию капиталистической мировой экономики путем устранения ее определяющего буржуазно-пролетарского отношения. Первое мы рассматриваем как идеологическую концепцию отношения (между национальной борьбой и классовой борьбой); второе - как политическую концепцию; третье - как историко-теоретическую концепцию.

Ниже мы попытаемся пояснить эти предварительные замечания в трех направлениях. Во-первых, мы обрисуем подъем и спад или затихание национального освобождения как всемирно-исторической организующей - или, лучше сказать, реорганизующей - силы. Во-вторых, мы постараемся прояснить различия между, с одной стороны, "вертикальными" отношениями и классовыми категориями, сформированными классовой борьбой, и, с другой стороны, "горизонтальными" отношениями конкуренции между "политическими" и "экономическими" лидерами, которые часто связывают с "вертикальными" отношениями, как практически, так и теоретически. В-третьих, мы кратко опишем процессы развития, которые делают классовую борьбу все более явной и разветвленной силой трансформации современной мир-системы, но в то же время действуют в противоречии с ее целями, ограничивая ее выражение изменениями в реляционных структурах межгосударственной системы.

Борьба за национальное освобождение в том виде, в котором мы ее знаем, имеет долгую историю. Национальное освобождение от чего? Очевидно, что ответ - от неравноправных отношений между различными зонами современной мировой системы. Эта система, как мы знаем, приняла форму капиталистической мировой экономики, которая со временем расширилась в пространстве, включила в себя ранее внешние по отношению к ней зоны, подчинила их (экономически, политически и культурно) и плотно удерживала их в рамках единого целого.

Одной из фундаментальных идеологических тем всего современного национализма была борьба за равенство - как гипотетическое равенство всех членов "нации", так и равенство с "внешними" государствами/группами-угнетателями. (Конечно, это была только одна из тем. Была также тема "уникальности", которая при определенных условиях могла быть переведена в оправдание угнетения других.)

Эгалитарные тенденции под видом национализма проявились уже в XIX и даже в конце XVIII века. Борьба белых колонистов за независимость в Америке, Гаитянская революция, сопротивление испанцев Наполеону, усилия Али по "модернизации" Египта, "Весна народов" в 1848 году, Гарибальди и Кошут, основание Индийского национального конгресса - все это отражение глобальной тенденции.

Но только в двадцатом веке мы можем рассматривать национально-освободительные движения как крупный организационный феномен мировой системы. Еще до Первой мировой войны политические "революции" в Мексике, Османской империи, Персии и Китае показали, что не успела "экспансия Европы" достичь своего апогея (последние два десятилетия девятнадцатого века), как тут же началось значительное встречное давление.

Русская революция 1917 года, несомненно, стала поворотным пунктом в политической истории современной мировой системы. Большевики представляли себя как главного героя борьбы рабочего класса за власть, как результат "социального движения" XIX века (в то время в основном европейского) пролетариата против буржуазии. Несомненно, так оно и было. Но с самого начала все отмечали тот факт, что эта "первая пролетарская революция" произошла не в самой "передовой" капиталистической стране или странах (где, согласно теории, она должна была произойти), а в относительно "отсталой" зоне.

Хотя большая часть поддержки революции исходила от "пролетариев", борющихся против "буржуев", несомненно, один из элементов поддержки большевиков принял форму стремления к "национальному освобождению". То, что этот последний "националистический" элемент был связан и не всегда совместим с другими "классовыми" элементами большевистской программы, наиболее ярко и значительно отразилось в бурной карьере и конечном устранении Султана Галиева, который призвал большевистских лидеров перенаправить свою стратегию с концентрации на Европе на концентрацию на "Востоке". Сам Ленин на Бакинском конгрессе попытался объединить мировые "социалистические" движения и мировые "национально-освободительные" движения. С тех пор сосуществование этих двух "антисистемных" сил остается одновременно и очень реальным, и очень непростым. В последние пятьдесят лет становится все труднее разделить эти две риторики (социализма и национального освобождения), и даже организационно разделить их (что хорошо иллюстрируют политические истории Китая и Вьетнама). Такое сочетание оказалось очень эффективным. Тем не менее, сосуществование этих двух риторик, тенденций, сил было в лучшем случае легким, в худшем - глубоко затуманивающим социальную реальность.

На одном уровне, с 1945 года, национально-освободительные движения были невероятно успешными. Почти все части мира, которые в 1945 году были колониями "метрополий", сегодня являются независимыми суверенными государствами, равноправными членами Организации Объединенных Наций. Процесс, в результате которого это произошло, был трояким. С одной стороны, в определенном количестве государств имела место значительная часть организованной вооруженной борьбы, которая завершилась приходом к политической власти в государстве движения, возглавившего эту вооруженную борьбу. В других государствах просто потенциала такой вооруженной борьбы со стороны движения, учитывая мировой контекст многочисленных вооруженных столкновений, происходящих в других странах, было достаточно, чтобы движение достигло власти (обычно "избирательным" путем).Наконец, в третьем ряде государств, именно для того, чтобы отбросить такие движения, метрополия организовала переход к власти некоторой так называемой умеренной группы коренного населения (то, что французы называли " independance octroyee").

Несомненно, существует множество случаев, когда история попадает в промежутки этой модели. И, несомненно, несколько таких случаев борьбы за "передачу власти" все еще продолжаются, особенно в государствах, которые уже являются "суверенными" (Южная Африка, различные части Центральной Америки и т.д.). Однако основная часть борьбы за то, что можно назвать "формальным" национальным освобождением, уже закончилась. Теперь мы можем оглянуться на то, чего они достигли.

С одной стороны, эта борьба достигла очень многого. Высокомерный и самоуверенный глобальный расизм, присущий колониализму, исчез или, по крайней мере, ушел на второй план. Роль коренного населения в политических решениях, затрагивающих менее могущественные государства мира, сегодня значительно выше, чем в 1945 году. Фактическая государственная политика таких стран, как правило, отражает эту "индигенизацию" процесса принятия политических решений.

С другой стороны, изменения, конечно, не были столь значительными, как ожидали национально-освободительные движения, скажем, в 1945 году. Этому есть два вида объяснений. Одно из них заключается в том, что контроль над государственным аппаратом отдельного государства (любого государства) в межгосударственной системе дает меньше реальной власти на практике, чем в теории. Второй заключается в том, что в государствах, уже познавших "национальное освобождение", идет внутренняя классовая борьба. Эти два фактора связаны между собой, но было бы яснее начать анализ с того, чтобы разделить их аналитически.

Аналитический вопрос: "Каким количеством власти обладает человек, когда у него есть государственная власть?" относительно прост для объяснения, если отличать идеологию от реальности. Одним из идеологических принципов межгосударственной системы является тотальность суверенитета. Суверенитет, или независимый юридический статус "государства", признаваемый другими государствами-членами межгосударственной системы, теоретически означает право правительства этого государства принимать законы и управлять своими "внутренними" делами без каких-либо ограничений, кроме тех, которые налагаются конституционной структурой государства. Говоря простым языком, предполагается, что каждое правительство может делать все, что считает нужным, в пределах своих границ. Однако на самом деле это не так, даже для таких могущественных государств, как США или СССР, и тем более это не так для слабых государств Азии, Африки и Латинской Америки.

Ограничения власти суверенных государств многочисленны. Во-первых, есть те ограничения, которые существуют, но являются "нелегитимными". Например, одним из сдерживающих факторов является фактическое право внешних сил открыто подрывать или пытаться изменить подзаконную политику данного государства путем "вмешательства" во "внутренние" дела этого государства в той или иной форме. Это знакомая история. В конечном счете, такая деятельность может включать в себя фактическое военное вторжение. Хотя в некотором формальном смысле такие действия являются "незаконными" с точки зрения "международного права", на самом деле они осуществляются так часто, что любое правительство должно учитывать эти возможности, если оно намерено оставаться у власти. Следовательно, угроза такого незаконного вмешательства на практике вынуждает суверенные государства проявлять определенное "благоразумие".

Поскольку межгосударственная система обычно является ареной известного соперничества (например, в настоящее время между США и СССР), часто считается, что суверенное государство может "избежать" угрозы вмешательства со стороны одного сильного государства, если оно свяжет себя политическими узами с главным соперником этого государства. В какой-то степени это, конечно, верно. Конечно, в этом случае оно рискует подвергнуться "вмешательству" со стороны государства, с которым оно связало себя, но оно может считать эту перспективу менее непосредственной и менее угрожающей. Настоящий вопрос не в этой перспективе. Настоящий вопрос заключается в том, что можно назвать "законными" ограничениями полномочий суверенных государств.

Что же это за "законные" ограничения? Это те, которые все крупные державы межгосударственной системы согласны дефакто налагать не только на более слабые государства, но и на самих себя. Это те ограничения, которые поддерживают существование межгосударственной системы. Этих ограничений больше, чем мы обычно признаем, прежде всего потому, что они редко кодифицируются, а также являются в некоторой степени аморальными и изменчивыми в своих деталях. Они включают в себя то, что иногда называют "цивилизованным поведением" в целом ряде государств. Например, дипломатическая неприкосновенность - это довольно священный принцип, который редко нарушается. Социальное давление, направленное на поддержание этой системы, настолько сильно, что государства часто сдерживают себя в вопросах, по которым они очень сильно переживают, чтобы выполнить свои обязательства по этому принципу.

Второе навязанное ограничение связано с правами собственности между государствами. Принцип де-факто заключается в том, что все государства могут осуществлять отчуждение собственности, принадлежащей иностранцам, в пределах своих границ до определенного момента. Но исторически не сложилось так, что любое государство может фактически национализировать собственность без какой-либо компенсации. Многие пытались, но встречное давление было таким, что все они частично отступили. Быстрый взгляд на практику правительства США по отношению к праву иностранной собственности сделает это совершенно очевидным. (Мы выделяем США, чтобы показать, что даже государство с его военной мощью и идеологией подчиняется этому ограничению).

Третье навязанное ограничение связано с поддержкой оппозиционных движений в других странах. Все государства (почти все) участвуют в таких действиях по поддержке. Иногда они делают это интенсивно. Но все они делают это только до определенного момента. Кажется, что регулярно наступает некий предел товарищеской помощи. И опять же, предел неясен. Но реальность налицо.

Если задаться вопросом, как на самом деле действуют эти навязанные "законные" ограничения суверенитета, часто даже в военное время, то ответ будет таким: подразумеваются угрозы применения силы в отношении нарушителей норм, которые эффективны, потому что поддерживаются исключительно сильным консенсусом государств мира. Режимы, которые пренебрегают таким сильным консенсусом, редко выживают долго. Поэтому, если в первые годы существования "революционного" правительства, после прихода к власти "национально-освободительного движения" появляется фракция, говорящая о "реализме", то эта фракция утверждает необходимость осознания этих механизмов межгосударственной системы. Если какое-то другое движение обвиняет режим, который решил быть "реалистичным", в "ревизионизме", то обвинение справедливо. Но "ревизионизм" носит структурный, а не волевой характер. Давайте будем предельно ясны. Мы не проповедуем достоинства "реализма" или "ревизионизма". Мы просто пытаемся объяснить его неоднократное появление в тех странах, где национально-освободительные движения пришли к власти.

Но это, конечно, не вся история. Есть еще фактор классовой борьбы. Пока мы живем в капиталистическом мире-экономике, существует классовая борьба, и она продолжается во всех государствах, входящих в мировую систему, независимо от их политической окраски. Заявления режимов о том, что в границах их государства не существует или больше не существует классовой борьбы, являются идеологическими заявлениями, лишенными аналитического содержания. Социальная реальность, лежащая в основе классовой борьбы, продолжается во всех существующих государствах, включая те, где к власти пришли национально-освободительные движения. Вопрос в том, какова роль этого национально-освободительного движения в отношении этой классовой борьбы в период после прихода к власти, или, возможно, мы должны перевернуть вопрос и спросить, какова роль классовой борьбы в отношении других видов борьбы, которые типично характеризуют капиталистическую мировую экономику, борьбу между конкурирующими "элитами", то есть внутрибуржуазную борьбу.

Существует две разновидности такой внутрибуржуазной борьбы. Одна из них - это борьба за государственную власть или политическое влияние. Ее участники конкурируют друг с другом (внутри и вне парламентов, партий, государственных бюрократий и т.д.), пытаясь захватить "командные высоты" государственных аппаратов (уже существующих или создаваемых ex novo) и, получив контроль, обеспечить суверенитет государства. Это принуждение включает борьбу с другими государствами (как подчеркивалось на предыдущих страницах), но также и борьбу против собственных подданных государства.

Результаты борьбы между конкурирующими политическими элитами за государственную власть на этих трех фронтах (контроль над государственным аппаратом, суверенитет в межгосударственной системе и власть над подданными государства), очевидно, тесно взаимосвязаны. В свою очередь, на них оказывает сильное влияние другой вид внутриэлитной борьбы, который также следует четко отличать от классовой борьбы: борьба за присвоение богатства или экономических ценностей.

Протагонисты этой экономической борьбы конкурируют друг с другом (на рынках и вне их), чтобы получить как можно большую долю богатства, произведенного в мировой экономике. Чем большая доля фактически получена, тем больше ресурсов может быть мобилизовано в будущей борьбе. Поскольку "богатство" может накапливаться легче, чем "государственная власть", экономическая деятельность имеет кумулятивный характер, чего нельзя сказать о политической деятельности. Позже мы обсудим последствия этого различия. Пока же отметим, что разница в степени, а также в том, что воспроизводство экономической власти также предполагает постоянную борьбу на многих фронтах.

На глобальном уровне основной характеристикой экономической борьбы является то, что каждый актор (обычно, но не обязательно капиталистическое предприятие) пытается навязать конкуренцию другим акторам, одновременно создавая для себя относительно защищенную нишу, из которой можно извлекать ренту или аква-ренту (природную, позиционную, технологическую, организационную и так далее). Эта борьба постоянно структурирует и реструктурирует экономическую деятельность на основную (ту, которая позволяет присваивать ренту или квазиренту) и периферийную (ту, которая не позволяет присваивать ренту). Основные ниши никогда не остаются в безопасности надолго. Как только они создаются, они вызывают прямую или косвенную контратаку других экономических элит, которые были вытеснены этим самым созданием в менее конкурентоспособные ниши. И по мере того, как разворачивается контратака, ранее ключевые виды деятельности периферизируются, а вместе с ними и места, и организации, которые за них держатся.

Из этого следует, что мобильность (как деятельность, местоположение, организационные формы и так далее) является необходимым условием выживания/воспроизводства экономических элит, и это требование часто приводит их в конфликт с политическими элитами; несмотря на то, что на индивидуальном уровне многие люди перемещаются туда-сюда между политической и экономической ролью. Безусловно, интересы политических и экономических элит пересекаются по многим признакам. Само производство экономических элит требует поддержки со стороны политических властей, хотя бы для того, чтобы обеспечить соблюдение прав собственности и контрактных обязательств; при любой возможности экономические элиты стремятся использовать политические власти для поддержки или создания для себя рентных и квазирентных позиций.

И наоборот, политические элиты не могут преуспеть в своей многогранной борьбе за государственную власть без поддержки экономической власти, которой обладают экономические элиты. Это особенно верно с учетом того, что, как было отмечено ранее, богатство или экономическая составляющая накапливается легче, чем политическая составляющая. Следствием этого различия является то, что успех и неудача в борьбе за государственную власть все больше связаны со способностью акторов использовать (кумулятивные) экономические возможности для воздействия на (некумулятивные) политические возможности.

Таким образом, экономические и политические элиты находятся под сильным давлением, заставляющим их делиться/обмениваться экономическими и политическими рычагами, которые они соответственно имеют. Как мы увидим в дальнейшем, давление на них возникает не только в конкурентной борьбе за государственную власть и богатство, но и, особенно, в классовой борьбе. Однако, когда все сказано и сделано, остается верным, во-первых, что логика борьбы за политическую власть отличается от логики борьбы за экономическую власть; и, во-вторых, что это различие является источником конфликтов и борьбы между политическими и экономическими элитами (а также между ними в целом).

Во-первых, конфликты могут возникнуть из-за "условий обмена" между политической и экономической элитами. Тот факт, что оба типа элиты получают выгоду от обмена, сам по себе не определяет условия, на которых обе стороны согласятся осуществлять обмен. Остается более или менее широкая зона неопределенности, и оба типа элиты будут находиться под давлением своей конкурентной борьбы, стремясь заключить наилучшую возможную сделку и, если на них будут давить слишком сильно, превратить процесс переговоров в открытый конфликт.

Вероятность такой трансформации обусловлена тем, что политическая к о м м у н и к а ц и я обычно является "территориальной" (в том смысле, что она привязана к определенной территории), в то время как экономическая к о м м у н и к а ц и я очень часто, особенно для крупных акторов, является "т р а н с п о р т н о - территориальной" (в том смысле, что она действует на разных территориях). И в этом случае разница между двумя типами экономических отношений является лишь степенью. Однако она достаточно реальна и ведет к постоянной борьбе между политической и экономической элитами за "транстерриториальность" последних, то есть за их способность перемещаться в пределах и вне государственных юрисдикций, а не быть постоянно и полностью подчиненными какой-либо из них.

Вся эта меж- и внутриэлитная борьба часто путано обсуждается, как будто она является частью классовой борьбы. На наш взгляд, полезнее ограничить понятие классовой борьбы вертикальными конфликтами, которые противопоставляют группы и индивидов в ситуациях, по-разному связанных со средствами производства. Меж- и внутриэлитные конфликты, напротив, обычно являются горизонтальными конфликтами, которые противопоставляют группы и индивидов, схожим образом связанных со средствами производства или средствами легитимного насилия. Как таковые, их лучше называть конкурентной борьбой и обозначать как экономическую или политическую внутриэлитную борьбу в зависимости от того, что является основным объектом конкуренции - богатство или государственная власть.

Строго говоря, для того чтобы можно было говорить о существовании классовой борьбы, должны быть выполнены три условия. Во-первых, существует идентифицируемая модель коллективного или обобщенного протеста. Во-вторых, цели или формы протеста таковы, что борьба прослеживается в классовой ситуации (то есть в определенном отношении к средствам производства) участников протеста. В-третьих, борьба исходит от групп, по-разному относящихся к средствам производства, или создает противопоставление между ними.

В соответствии с этими критериями некоторые виды борьбы (забастовки и другие формы коллективного или обобщенного протеста на рабочих местах со стороны наемных работников, удержание излишков сельскохозяйственной продукции или сокращение посевных площадей крестьянами или фермерами, захват земли безземельными крестьянами, продовольственные бунты городских безработных и т.д.) с большой вероятностью могут быть квалифицированы как эпизоды классовой борьбы. В других случаях (демонстрации, городская и сельская партизанская война, террористические акты и так далее), квалифицируются ли акты протеста как эпизоды классовой борьбы, зависит, помимо прочего, от их контекста, действующих лиц, целей и так далее. Проблема в этих последних случаях заключается в том, что форма борьбы чаще ассоциируется с конкурентной борьбой между политическими элитами, чем с классовой борьбой в том смысле, в котором мы ее определили.

Эти два типа борьбы, конечно, могут пересекаться и накладываться друг на друга, и обычно так и происходит. Довольно часто классовая борьба порождает лидерство и организацию, которые обеспечиваются либо новыми политическими элитами, возникающими в ходе самой классовой борьбы, либо ранее существовавшими элитами. В любом случае классовая борьба "вытекает" в конкурентную борьбу за государственную власть. Когда это происходит, политические элиты, обеспечивающие социальным классам руководство и организацию (даже если они искренне считают себя "инструментами" классовой борьбы), обычно обнаруживают, что они должны играть по правилам этой конкуренции и, следовательно, должны попытаться подчинить классовую борьбу этим правилам, чтобы выжить в качестве конкурентов за государственную власть. И наоборот, часто случается, что меж- и внутриэлитная борьба за политические и экономические интересы вольно или невольно разжигает классовую борьбу. В этом случае классовая борьба, возникающая вначале как "инструмент" внутри- и межэлитной конкуренции, может впоследствии развить свой собственный м о м е н т . В обоих случаях классовая борьба пересекается и накладывается на борьбу за политическую власть, но остается или становится отдельным процессом. То же самое можно сказать и о взаимоотношениях между классовой борьбой и борьбой за экономическую власть.

Русская революция 1917 года стала результатом особой конъюнктуры этих трех типов борьбы, а именно сближения и слияния особенно острых горизонтальных и вертикальных конфликтов по поводу мировой политической и экономической ситуации в стране и за ее пределами. Большевики, умело воспользовавшись этой конъюнктурой, захватили вершины Российской империи в руках рабочего класса. Тем самым они оказались перед дилеммой: использовать ли вновь завоеванную власть для поддержания классовой борьбы внутри и за пределами своих государственных границ или консолидировать свою власть в рамках реструктурированной, но в целом стабильной межгосударственной системы. Хотя окончательное решение дилеммы в направлении второго вектора было предрешено еще в Кронштадте, результат стал итогом длительной межэлитной и внутриэлитной борьбы, в которой риторическое отождествление политических интересов партии большевиков и государства с классовыми интересами мирового труда играло важную роль в воздействии и ограничении поведения всех участников.

Это подчинение классовой борьбы в США другим соображениям имело два последствия. Оно поспешило делегитимизировать классовую борьбу, когда она велась против интересов советского политического руководства и его более или менее временных союзников. А также способствовала идеологической поляризации межгосударственной системы, которой могли воспользоваться и воспользовались национально-освободительные движения и вышедшие из них политические элиты. Совокупный эффект этих двух тенденций заключается в сохранении двусмысленных отношений между политическим руководством национально-освободительных движений и классовой борьбой.

На этапе фактической борьбы за национальное освобождение, то есть в процессе формирования новых формально суверенных государств, политические элиты, возглавляющие борьбу, использовали двойные стандарты по отношению к классовой борьбе. Элегантность подлинных эпизодов классовой борьбы, как было определено выше, поддерживалась или отрицалась в зависимости от того, усиливали они или ослабляли руку элиты в стремлении к Политическому Королевству. Например, поддержка/организация забастовки часто зависела от того, была ли она направлена против колониальных властей и секторов капитала, враждебных независимости, или против секторов капитала, выступающих за независимость. Этот двойной стандарт применялся более жестко, когда лидеры национально-освободительных движений представляли себя в качестве инструментов или агентов классовой борьбы в межгосударственной системе.

Как только национальная независимость была достигнута, использование этого двойного стандарта означало дальнейшее сужение легитимности классовой борьбы в новых национальных регионах. Эта тенденция имеет два совершенно разных корня. С одной стороны, мы имеем режимы, которые пытались укрепить свою власть через союз с политическими и экономическими элитами основных зон. В этом случае классовая борьба была делегитимизирована как часть политического обмена между элитами ядра и периферии, при котором первые уважают/защищают формальный суверенитет вторых в обмен на создание последними в своих национальных границах среды, благоприятной для капитала ядра. С другой стороны, у нас есть режимы, которые пытались консолидировать свою власть противоположным путем борьбы с основной элитой. В этом случае классовая борьба внутри страны была де-легитимизирована как препятствие для прежней борьбы, которая сама определялась как классовая борьба на более высоком уровне.

Тот факт, что противоположные стратегии консолидации власти привели к схожим результатам с точки зрения легитимности классовой борьбы в странах третьего мира, может быть понят только в свете периферийного положения большинства государств третьего мира. Это положение подразумевает незначительный или нулевой контроль над мировым избытком, что, в свою очередь, имеет два последствия для классовой борьбы: (1) с точки зрения протагонистов (социальных классов) от нее мало что можно выиграть, так что реальные эпизоды классовой борьбы, скорее всего, вызовут разочарование, чем классовое сознание; (2) в этих условиях периферийные элиты, борющиеся за политическую власть, обычно не находят социальных классов, на основе которых можно было бы создать надежную базу власти, и поэтому прибегают к одной из двух вышеупомянутых стратегий.

Таким образом, наша концепция классовой борьбы как центрального процесса капиталистической мировой экономики является необычайно традиционной. Как борьба, она рассматривается как борьба за развитие и организацию производительных сил, следовательно, за направленный контроль над средствами производства и средствами к существованию, следовательно, за социальные отношения, фактически осуществляющие этот контроль. Как исторический процесс, он рассматривается как процесс, который постоянно формирует и реформирует те классы отношений, с которыми он вступает в конфликт. В свою очередь, разумеется, их структурирование, сознание, организация и развитие сильно варьируются, причем в пределах пространственно-структурных зон мирового процесса накопления, что обусловлено, как было сказано в другом контексте, "историческим и моральным элементом". В результате процесс классовой борьбы и реляционный характер формирующихся в нем классов постоянно исторически проявляются в культурно, организационно и цивилизационно различных версиях, каждая из которых обладает собственной аутентичностью и оригинальностью, что и определяет масштаб ее исторического присутствия. Более того, текущие изменения, которые классовая борьба вносит в социальную структуру процесса накопления, сами трансформируют локально отличительными способами обстоятельства, в которых и через которые протекает классовая борьба как исторический процесс. Это как если бы игра и игроки - нет зрителей - всегда были одними и теми же, но правила, официальные лица и границы игрового поля были бы новыми в каждом конкретном случае - и совсем не такими известными, пока их не увидишь в ретроспективе.

Из очерка в первой части "Коммунистического манифеста" мы знаем, как Маркс и Энгельс видели, что классовая борьба формировала два великих класса в период, когда происходило радикальное общественное разделение труда, характеризующее индустриализацию ядра в то время. Мы также знаем от европейских писателей межвоенного периода - Грамши, Лукача, Райха, Корша, например, - насколько глубоко государственная инкапсуляция предполагаемого развития пролетариата противоречила объединению рабочих всего мира. Оно отклонило формирующиеся революционные тенденции в национальные и международные органы, то есть в органы, которые работают через, а значит, усиливают и зависят от одной из фундаментальных структур и плоскостей функционирования капиталистической экономики, а именно, реляционной сети, которую мы называем ее межгосударственной системой. И мы знаем встречное движение: по выражению Э.Х. Карра,

Когда дело революции, оказавшееся бесплодным на Западе, расцвело на плодородной почве Азии, форма грядущих событий радикально изменилась.... Теперь [русскую] революцию можно рассматривать не только как восстание против буржуазного капитализма в самой отсталой западной стране, но и как восстание против западного империализма в самой передовой восточной стране" (1969: 30-31).

Об этом мы говорили ранее. Самир Амин сделал необходимый вывод для теоретической работы, отметив удивительную силу евроцентризма. Видение "передового" пролетариата Запада, несущего социализм в качестве "подарка" "отсталым" массам периферии, не является "непереносимым" - оно просто опровергается историей" (1974: 603).

С восстановлением гегемонии в мировой системе под эгидой Соединенных Штатов как гегемонистской державы, в мысли - восточной и западной, северной и южной - появились попытки привести классовую борьбу и национальное освобождение, как концепции трансформации, в более определенные теоретические (а не просто исторические) отношения. Мы опускаем здесь те виды усилий, которые мы ранее назвали идеологическими по своему характеру, те, где руководство борьбой за национальное освобождение рассматривалось как действие в качестве причины, а некоторыми и в качестве выполнения исторической миссии мирового пролетариата. Сегодня не многие студенты, изучающие капиталистическую мировую экономику, работают с подобной версией или видением отношений между этими двумя конструкциями.

Однако то, что мы назвали политической формой этого отношения - в которой элемент борьбы за государственную власть служит основанием для рассмотрения двух элементов, национальной борьбы и классовой борьбы, как исторически альтернативных предвестников социалистической революции - требует краткого изложения. Многие из нас теоретически двигались в этом направлении, если не принимали формулировку в явном виде. Влиятельное заявление о теоретическом развитии было сделано Линь Бяо в работе "Международное значение теории народной войны комрада Мао Цзэдуна". Вначале он отмечает, что "пролетарское революционное движение [т.е. классовая борьба] по разным причинам временно сдерживается в североамериканских и западно-европейских капиталистических странах...". Впоследствии он утверждает, что "национально-демократическая революция является необходимой подготовкой к социалистической революции, а социалистическая революция является неизбежным продолжением национально-демократической революции". Национально-демократическая борьба, конечно, имеет форму единого фронта: "Революция объединяет в своих рядах не только рабочих, крестьян и городскую мелкую буржуазию, но и национальную буржуазию и других патриотических и антиимпериалистических демократов" (1967: 352-3 [выделено нами]).

Это не то теоретическое понимание отношений между национальным освобождением и классовой борьбой, с которым мы можем согласиться, как, вероятно, следует из наших размышлений выше. Действительно, может быть теоретической добродетелью при определении исторических альтернатив (здесь - будущего), к которым может привести (могла привести, может еще привести) борьба за национальное освобождение, в проведении аналогии между ними и всемирно-исторической классовой борьбой и революционной трансформацией, которую влечет за собой эта концепция. Однако в проведении аналогии между (1) национально-освободительной борьбой и историческими альтернативами, которые определяют ее результаты, и (2) классовой борьбой в мировом масштабе и историческими альтернативами, которые она концептуально влечет за собой, нет теоретической пользы, и возникает много путаницы. Национальное освобождение в сегментах капиталистической мировой экономики и трансформации, которые оно произвело в отношениях правления и других социальных отношениях, изменили социальное структурирование всемирно-исторического процесса накопления. Это исторически очевидно и поэтому теоретически должно быть принято во внимание. Но это не устранило реляционных условий, через которые функционирует процесс накопления. И именно это всемирно-историческое устранение реляционных условий, через которые происходит накопление капитала, является тем, что подразумевается в идее классовой борьбы как стержневого процесса в трансформации капиталистической мировой экономики в социалистический мировой порядок.

Теоретически, на наш взгляд, национально-освободительные движения, как и социал-демократические движения основной зоны - учитывая их историческую направленность на обеспечение и осуществление власти в рамках межгосударственной системы - не могли бы добиться гораздо больших изменений, чем они сделали. Однако, если мы перестанем придавать стратегическое значение обретению государственной власти в рамках межгосударственной системы, гораздо большее станет исторически возможным и, таким образом, в пределах области исторически реалистичных альтернатив, теоретически возможным. Представляется сомнительным теоретическим постулатом утверждать, что национальное освобождение в его последовательных проявлениях является каким-либо необходимым условием революционной трансформации мировой экономики. Утверждать его как достаточное условие, безусловно, необоснованно.

Структурирование и реструктуризация мировой экономики в период гегемонии США были в значительной степени обусловлены успехами национально-освободительных движений, успехами, которые отчасти зависели от того, что Соединенные Штаты стали гегемоном, и, в свою очередь, до определенного момента фактически способствовали укреплению этой гегемонии, несмотря на то, что Кюба и Вьетнам утверждают обратное. Три аспекта этих продолжающихся изменений в значительной степени разграничивают в настоящее время как пространства, в которые перемещается классовая борьба как всемирный организационный процесс, так и ограждающие, фрагментирующие контрпроцессы, которые работали, чтобы предотвратить любое "объединение" рабочих всего мира.

Основой формирования мировой рабочей силы - или, в ленинском понимании, обобществления производства, следовательно, мирового пролетариата - является, конечно, быстро растущее в мировом масштабе техническое разделение труда, через организацию, составляющую деятельность транснациональных корпораций и неотъемлемую часть деятельности социально связанных государственных и межгосударственных органов. Фробель, Хайнрихс и Крейе назвали это "новым международным разделением труда" (1980). Для нас оно не является столь очевидно "новым", хотя это в равной степени эмпирический и концептуальный вопрос. Но оно точно не является центрально "международным" в обычном смысле этого слова. Это, скорее, центрально "мировой масштаб" - как бы ни была важна межгосударственная система в создании и поддержании основ для внутрифирменной интеграции дискретных трудовых процессов и параллельной структуризации накопления, которые влечет за собой это техническое разделение труда в мировом масштабе.

Это продолжающееся расширение технического разделения труда - трудовых процессов, интегрированных авторитарно через структуру планирования и контроля капиталистической фирмы, а не через рыночные процессы - предполагает, конечно, чрезвычайную централизацию (так называемого) производственного капитала. Теория говорит нам, что централизации капитала такого рода следует ожидать и, вероятно, она будет продолжаться, и ничто в недавней истории не указывает на то, что теория нуждается в пересмотре. Эта растущая "техническая" взаимосвязь трудовых процессов, через это движение капитала, также, конечно, взаимосвязывает и работников, связанных с этим, плюс тех, кто находится как бы на расстоянии, то есть тех, чьи производственные таланты используются для обеспечения тех, кто непосредственно занят в мировом производстве, средствами к существованию (через "внутренний рынок"). (Конечно, производство мирового масштаба все больше вытесняет производство "домашнего рынка", но мы оставим это в стороне). Именно эти связки капиталистического предпринимательства в мировом масштабе, объединяя все более крупные

Именно эти связки капиталистического предпринимательства в мировом масштабе, объединяющие все более широкие слои трудящихся всего мира, представляют собой одну из разветвленных реляционных сетей, с помощью которых классовая борьба формирует классы, которые она объединяет.

Тенденций развития, противоречащих этой плоскости потенциального пролетарского союза, несколько. Те, что на уровне собственно капитала, выступающие против такого рода централизации, кажутся относительно слабыми (местный капитал, государственная буржуазия и скоро). Те, кто на уровне труда, напротив, кажутся сильными, в частности, государственная политика, чувства национализма/патриотизма и тому подобное. Мы вернемся к этому кратко ниже.

Второй из аспектов (продолжающейся реорганизации современной мир-системы) в реляционном отношении совершенно иной. Он связан с продолжающейся централизацией (так называемого) финансового капитала и касается реляционных сетей растущей государственной задолженности. (Вопрос о том, относятся ли некоторые из этих отношений задолженности вообще к "капиталу", а скорее к ассигнованиям из реализованных излишков [доходов] на непроизводственные операции, является важным вопросом, но мы не можем его здесь рассматривать). Эти отношения преобразуют (довольно сложно очерченные) линии борьбы между должниками и кредиторами в капиталистической мировой экономике, и поэтому не влекут за собой прямого классообразующего эффекта {пространство Вебера). Однако развивающаяся сеть отношений, похоже, все больше и больше движется через межгосударственную систему к формированию сильно опосредованных, но определенных связей между очень большими группами должников и очень маленькими группами кредиторов, причем эти группы частично параллельны в своем формировании классам, формируемым классовой борьбой по мере ее продвижения (капиталом) по организованному предприятием мировому разделению труда.

Опосредование имеет значение. Ибо одно из них - это создание официальных "государств-должников" и "государств-кредиторов" как условие их существования в качестве государств. А от официально классифицированных государств-должников требуется, под страхом потери их кредитоспособности как государств (и, следовательно, потери, в современном мире, самой их "государственности"), снизить стоимость своего экспорта за счет снижения прямых и косвенных затрат капитала на труд в пределах своих границ. О демонстрациях против таких официально разработанных планов жесткой экономии сообщается практически ежедневно. Это организованное давление на мировом уровне с целью ухудшения условий жизни более и менее пролетаризированных трудящихся трудно расценить иначе, как стратегическую эскалацию (капиталом) классовой борьбы. Однако это эскалация (новый масштаб), которую не так-то просто проанализировать. Она происходит посредством довольно оригинальных механизмов, касающихся области классовой борьбы, которая плохо поддается теоретической проработке, а именно сложных линий, разграничивающих сферы необходимого труда, относительной прибавочной стоимости и уровней средств к существованию (или, нормативно говоря, стандартов благосостояния). Кроме того, это своего рода давление, особенно с учетом сложности реляционных посредников, которое разделяет народы на пересекающиеся, а не поляризующиеся группы. Как именно группировки, которые на самом деле образуются по мере углубления и распространения давления, усилят или ослабят элементарный процесс классообразования, еще предстоит выяснить.

Однако можно предположить, что чем больше эта борьба в каждой стране будет сосредоточена на том, какой режим находится у власти, и, таким образом, будет сосредоточена на том, кто говорит от имени всего национального народа, тем больше такая борьба будет ослаблять работу классообразующего процесса мирового масштаба и укреплять межгосударственную систему. Чем больше, с другой стороны, народные движения объединяются в трансграничные (и континентальные) группы с целью заставить государственных чиновников отменить те отношения межгосударственной системы, через которые передается давление, тем меньше вероятность того, что они ослабят, и тем больше вероятность того, что они усилят ключевой классообразующий процесс мировой экономики. Оценивая третью историческую альтернативу, представляется маловероятным, что такая народная борьба непосредственно станет неотъемлемой частью и таким образом усилит центральную область (области) классовой борьбы, разве что случайно, то тут, то там, в силу местных условий или местных организаторских способностей. Во всемирно-историческом плане, таким образом, эти местные или региональные борьбы, неотъемлемые от отношений должника и кредитора мировой экономики, о которых мы говорили, могут сохранить некоторые отношения накопления неопределенными, но, вероятно, сами по себе не станут шагом или стадией в устранении процесса накопления как центральной организующей силы современной мировой системы.

Третий аспект происходящих изменений в организациях и структурах капиталистической мир-экономики - это реляционные тенденции, предложенные понятием "электронная деревня". Ни один из ранее отмеченных видов централизации капитала, не говоря уже о реляционных структурах господства, в силу которых они могут возникать и функционировать, теоретически немыслим без таких материальных условий для осуществления власти, которые обеспечивает "электронизация". Реляционные сети, формирующиеся в дополнение к той, о которой мы говорим, действительно необычайно сложны. Мы, желающие изучить их, часто бываем озадачены как их охватом, так и их функционированием; но и те, кто несет за них ответственность, занимают ли они "командные" или только "местные" позиции, тоже. С другой стороны, эти средства коммуникации, созданные для того, чтобы информация двигалась внутрь, а информация - наружу, существуют и быстро растут. Они являются неотъемлемой частью расширяющейся централизации производственного капитала и, как следствие, расширяющегося технического разделения труда. И они еще более неотъемлемы от расширяющейся централизации финансового капитала и ее следствия - расширяющихся официальных сетей отношений между должниками и кредиторами. Эти предпосылки и тенденции развития не вызывают сомнений.

И снова, как заметили Маркс и Энгельс в первой части "Коммунистического манифеста", "тот союз, для достижения которого мещанам средневековья с их жалкими шоссейными дорогами требовались столетия, современные пролетарии, благодаря железным дорогам, достигают за несколько лет" (1976: VI, 493). Метафора железных дорог кажется здесь более весомой, чем она может выдержать. Но общий смысл ясен, как и то, что она является центральной для того, как они понимают классовую борьбу как классообразование: буржуазия последовательно расширяется, чтобы сформировать и интегрировать дискретные трудовые процессы (как техническое, так и социальное разделение труда), тем самым вступая в отношения и с рабочими, чья деятельность взаимосвязана.

Помимо административного развертывания электронных средств коммуникации, капитализация их как исторически растущего компонента обычного благосостояния - процесс, все чаще вступающий в прямой конфликт (не обязательно противоречащий) с усилиями правительств, в силу функционирования межгосударственной системы, определять и фильтровать для тех, кто территориально подчиняется их власти, что является и не является информацией, развлечением, комментарием и так далее. Как одно направление электронизации, как всемирно-исторический процесс, интегрально влияет на центральный классообразующий процесс, интегрируя техническое разделение труда, так и другое, отмеченное здесь, интегрально влияет на народное сознание условий существования - того, что является и не является терпимым, того, что является и не является желаемым - и, следовательно, на заумные вопросы "необходимого труда" и "родственно-прибавочной стоимости".

Как и в случае с реляционными структурами "должник - кредитор", так (но даже в еще большей степени) и с этим вторым измерением "электронизации" мирового масштаба: Нам в целом пока не хватает теоретических идей, чтобы оценить, какой импульс это развитие даст народной борьбе и, тем более, оценить, какое влияние оно может оказать на социальные движения, формирующиеся в структурно меняющихся местах классовой борьбы. Поэтому такое теоретическое понимание является неотложным приоритетом в настоящее время, если мы хотим продолжать классовую борьбу в этот новый для нас период, когда первая волна национально-освободительных движений более или менее успешно выполнила первоначальные задачи, которые они перед собой поставили.

1886-1986: За пределами Хэймаркета?

Центральным фактом исторической социологии Европы конца XIX - начала XX века стало возникновение мощных социальных движений, которые явно или неявно оспаривали достижения торжествующего капитализма. Эти движения породили организации (партии, профсоюзы, массовые организации), которые просуществовали еще долго после стадии ранней мобилизации; достаточно долго, чтобы в свою очередь стать одной из целей новых социальных движений конца двадцатого века. Мы утверждаем, что ранние движения были сформированы социальной структурой XIX века, которая в течение XX века подверглась глубокой трансформации, и что поздние движения являются именно выражением этой трансформации. Выживут ли старые организации в новом социальном контексте и каким образом, во многом зависит от их способности примириться с противоречиями, вызванными распадом их социальной базы.

Социальные движения конца XIX века были обусловлены усилением процессов капиталистической централизации и рационализации экономической деятельности. Самые разные социальные группы (слуги и крестьяне, ремесленники и низкостатусные специалисты, мелкие торговцы и лавочники), которые до этого времени более или менее успешно справлялись с распространением рыночной конкуренции, внезапно обнаружили, что их устоявшиеся модели жизни и работы оказались под угрозой в результате углубляющейся пролетаризации, и отреагировали на эту угрозу разнообразной борьбой. Эти виды борьбы придали свою значимость и эффективность самим процессам, против которых они были направлены: капиталистической централизации и рационализации экономической деятельности.

В более ранние периоды продовольственные бунты и подобные формы протеста приводили лишь к локальным нарушениям правопорядка, которые в лучшем случае способствовали внезапному ускорению "циркуляции элит". Немногочисленная борьба на производстве - в промышленности или сельском хозяйстве - чаще всего могла быть изолирована и подавлена или поглощена обычными процессами капиталистической конкуренции. Они оставались, то есть, "частным делом" групп, противостоящих в борьбе. Однако чем больше производство социализировалось, тем больше борьба между трудом и капиталом становилась социальной проблемой: она затрагивала сам размер и распределение общественного продукта, оказывая влияние на всю социальную и политическую систему.

Главная слабость европейского рабочего движения в рассматриваемый период заключалась именно в том, что процессы капиталистической централизации и рационализации не зашли достаточно далеко. По большому счету, капиталистическое производство все еще было встроено в социальную структуру, в которой наемный труд играл ограниченную роль. Уже в начале ХХ века наемные работники составляли большинство активной рабочей силы лишь в нескольких государствах (определенно в Великобритании, вероятно, в Германии и, возможно, во Франции). Во всех государствах, кроме Великобритании, было большое количество "крестьянства" - дифференцированной и стратифицированной совокупности низкостатусных земледельцев, имеющих определенный доступ к средствам производства для существования.

Кроме того, во всех штатах были небольшие, но все же относительно большие группы самозанятых ремесленников, мелких чиновников и профессионалов, мелких торговцев и лавочников, а также домашней прислуги. Социальный вес этих других групп был гораздо больше, чем можно было предположить по их численности, поскольку значительная часть наемных работников сохраняла с ними органические связи и / или имела с ними сильное культурное родство. Органические связи между наемными и не наемными работниками были обусловлены, прежде всего, практикой объединения в домохозяйствах доходов из разных источников. Многие наемные работники были не пролетариями, а членами непролетарских домохозяйств, которые продавали свою рабочую силу на более или менее временной основе. Эта практика была особенно распространена среди крестьянских хозяйств, которые сдавали в наем рабочую силу некоторых своих членов именно для того, чтобы сохранить свою жизнеспособность как крестьянского хозяйства. Поскольку эти работники обычно занимали низкооплачиваемые и низкостатусные должности, у них был сильный стимул сохранять свои связи с крестьянским хозяйством как форму страхования от безработицы, болезни и старости, а также как источник самореализации.

Если нижние слои наемной рабочей силы были населены крестьянами и другими пролетариями с неполной продолжительностью жизни, которые были носителями непролетарской культуры, то верхние слои были населены пролетариями с полной продолжительностью жизни, некоторые из которых, тем не менее, также продолжали воспроизводить непролетарскую культуру от одного поколения к другому. Два наиболее важных примера - это белые воротнички и квалифицированные синие воротнички. Первые выполняли подчиненные предпринимательские функции, такие как ведение счетов, купля-продажа, обслуживание предпринимателя и контроль над процессом труда. Их набирали среди низших слоев профессиональных групп, и, несмотря на свой пролетарский статус (или благодаря ему), они проявляли преувеличенную привязанность к символам образа жизни элиты. Эта привязанность обычно сопровождалась сильными чувствами лояльности по отношению к капиталистическому работодателю, с которым они работали в тесном контакте, и от которого они жили.

Квалифицированные "синие воротнички" были носителями совершенно иной культуры. Это были ремесленники, владеющие сложными навыками (частично ручными, частично интеллектуальными), от которых в значительной степени зависели производственные процессы и от которых зависели доходы, статус и власть ремесленников, как на рабочем месте, так и в семье. Следовательно, их главной заботой было сохранение монопольного контроля над производственными ноу-хау. Эта озабоченность отождествляла их интересы с интересами самозанятых ремесленников, делала их подозрительными по отношению к неквалифицированным работникам и была постоянным источником антагонизма по отношению к попыткам капиталистических работодателей нарушить монополистическую практику этих ремесленников посредством нововведений, связанных с увольнением.

Этот антагонизм ремесленников по отношению к нововведениям, связанным с сокращением квалификации, был, вероятно, самым важным фактором, поддерживающим и формирующим развитие европейского рабочего движения на рубеже веков. Белые воротнички обычно играли второстепенную и неоднозначную роль, в то время как неквалифицированные чернорабочие вызывали большие, но кратковременные вспышки конфликтов. В целом, движение не основывалось и не порождало мотив ни на единстве наемного труда против капитала. Протест различных секторов был вызван одними и теми же процессами капиталистического развития, но по мере развития протеста каждый сегмент и каждый слой наемного труда имел тенденцию идти в своем собственном направлении, часто в открытом или скрытом конфликте с направлением, выбранным другими сегментами.

Тот факт, что наемные рабочие составляли либо меньшинство, либо незначительное большинство от общей рабочей силы, и что, в любом случае, большинство наемных рабочих все еще несли на себе клеймо непролетарского происхождения, создавал серьезные дилеммы для руководства движения. Первая дилемма касалась того, в какой степени рядовые члены движения могли рассчитывать на спонтанную выработку реалистичных целей и адекватных форм организации. Альтернативой, очевидно, было то, что такие цели и организация должны были быть привнесены в движение извне, то есть профессиональными политиками, состоящими в постоянных организациях. Марксисты, утверждавшие необходимость последнего решения, находились в конфликте с анархистами и синдикалистами на ранних стадиях движения, хотя внутри самого марксизма анархо-синдикалистские тенденции сохранялись на протяжении всего периода. Главная слабость анархо-синдикалистской позиции (и ключевая причина ее политического поражения) заключалась в том, что, учитывая описанный выше социальный контекст, спонтанные тенденции рабочего движения могли быть только саморазрушительными, поскольку они не только усиливали внутренние разногласия наемных работников, но и были бессильны перед лицом экономической и политической мобилизации не наемных работников против движения.

В подобной ситуации различные и частично противоречивые цели движения могли быть достигнуты только через политическое посредничество и, в конечном итоге, через контроль над государственной властью. Политическое посредничество и завоевание государственной власти, в свою очередь, предполагали централизованное руководство движением, а значит, создание постоянных организаций, способных, с одной стороны, осуществлять такое руководство, а с другой - профессионально действовать на политической арене.

Согласие по этому вопросу, однако, поставило вторую дилемму, касающуюся сроков и средств завоевания государственной власти. С одной стороны, централизованное направление движения могло идти по постепенному и демократическому пути, за который выступало реформистское крыло Второго Интернационала. Смысл этой позиции заключался в том, что меньшинство наемных рабочих, а также их внутренние разногласия - это временные проблемы, которые со временем будут решены путем дальнейшей централизации/рационализации экономической деятельности в процессе капиталистического накопления. Следовательно, задача руководства заключалась в установлении органических связей с движением и в демократической борьбе за парламентскую власть без какого-либо особого чувства бунтарства. С другой стороны, централизованное руководство движением могло пойти по революционному и повстанческому пути, как это отстаивали течения, которые в итоге создали Третий Интернационал. Согласно этой позиции, не было никакой гарантии, что капиталистическое развитие создаст более благоприятные условия для постепенного прихода организаций рабочего класса к государственной власти. Помимо того, что от представителей буржуазии и ее союзников нельзя было ожидать мирной сдачи власти, капитализм вступил в новую стадию гегемонистских соперничеств и меркантилистской борьбы (так называемую стадию империализма), которая должна была разочаровать ожидания реформистов, но в то же время создать возможности для захвата власти революционным авангардом.

Оказавшись у власти, как это произошло в межвоенный период с революционной партией в России и с реформистской партией в Швеции, возникали новые дилеммы относительно того, что социалисты могут или должны делать с государственной властью в капиталистической мировой экономике. Эти другие дилеммы выходят за рамки нашей сегодняшней темы, которая заключается в том, что социальная структура, породившая общественные движения, политические дилеммы и организации конца девятнадцатого и начала двадцатого веков, была основательно изменена в ходе Второй мировой войны и последующей послевоенной фазы быстрого экономического роста.

К концу 1960-х годов крестьянство в большинстве стран Европы сократилось до ничтожного уровня. Число лавочников, мелких торговцев и ремесленников также значительно сократилось. Число профессионалов увеличилось, но не настолько, чтобы существенно изменить общую картину. Общая картина была такова, что от 60 до 90 процентов (в зависимости от страны) европейской рабочей силы зависело от заработной платы.

Однако в данном случае "чистые" цифры обманчивы. Эта "пролетаризированная" рабочая сила на самом деле состояла из относительно отдельных частей. Численность наемных профессионалов была большой и постоянно росла, в большинстве случаев превышая 15 процентов населения в 1980-х годах. Представители этой группы обычно имеют высшее образование, что отражает высокий процент населения, посещающего университеты (см. раздел T a b l e I). Доля молодых людей в этой категории росла, хотя мужчины по-прежнему преобладали. Эта группа, конечно, хорошо оплачивалась, но жила в основном на свои доходы.

В 1980-х годах в обрабатывающей промышленности европейских стран было занято от 30 до 40 процентов населения. Это было верно даже в тех немногих странах, где доля сельскохозяйственного населения все еще превышала 10 процентов (см. таблицу II). Однако обрабатывающая промышленность все более четко делилась по этническому признаку. Более высокооплачиваемые и высококвалифицированные работники были в основном мужчинами и коренными жителями страны, в то время как менее высокооплачиваемые и менее квалифицированные работники были непропорционально многочисленными представителями радикальных меньшинств, иммигрантами, гастарбайтерами и т.д., многие из которых не были гражданами (хотя это может оказаться явлением переходного периода). Конечно, этническая стратификация рабочей силы, несомненно, имела долгую историю, но до 1945 года этническое "меньшинство" в значительной степени формировалось в границах государства (ирландцы в Великобритании, бретонцы во Франции), что имело различные последствия для гражданства и голосования. Расширяющийся канцелярский сектор и сектор услуг находился в процессе растущей феминизации с сопутствующей потерей относительного статуса и уровня дохода.

Эта социологическая трансформация происходит уже давно. Ее влияние на структуру общественных движений было глубоким. Рабочее движение и социалистические партии первоначально создавались в расчете на (мужчин), занятых в производственном секторе, число которых, как предполагалось, будет постоянно расти. Но в 1960-е годы численность и процентное соотношение мужчин в обрабатывающем секторе выровнялось, и начался процесс сокращения. В условиях резкого сокращения доли рабочей силы в сельском хозяйстве и выравнивания (и потенциального спада) в обрабатывающих отраслях, третичный сектор неизбежно стал занимать все более центральное место. Однако этот сектор, в свою очередь, все больше поляризуется на профессиональную страту, получающую зарплату, и более низкооплачиваемую страту, работающую во все более "фабричных" условиях.

Поскольку "внутренний" резерв рабочей силы (крестьянство, мелкие ремесленники, жены и дочери промышленных рабочих) исчез в силу фактического включения в городскую, пролетаризированную рабочую силу, единственным доступным "резервом" стал "внешний", находящийся за границами государства. Здесь, однако, не следует принимать во внимание историческую трансформацию капиталистической мир-экономики в целом. Развитие национально-освободительных сил в Азии, Африке и Латинской Америке изменило мировое политическое соотношение сил и, прежде всего, идеологическую атмосферу, в которой происходило европейское общественное развитие.

Можно сказать, что в период 1945-60 годов социал-демократические партии Западной Европы в значительной степени достигли своих промежуточных целей: полной организации промышленного рабочего класса и значительного повышения уровня его жизни, а также завоевания места в государственно-политической структуре. Но они оказались в значительной степени привязаны к отражению этого традиционного центрального ядра рабочего класса, численность которого больше не росла. Им было гораздо труднее апеллировать в политическом плане к трем растущим сегментам наемной рабочей силы: профессионалам, получающим зарплату, "феминизированным" работникам сферы услуг и "этнически этнически этнизированной" неквалифицированной или полуквалифицированной рабочей силе.

Поэтому не случайно, что три основные разновидности "нового" общественного движения имеют свои социальные базы в этих других группах: движения за мир/экологию/альтернативный образ жизни; женские движения; движения за права "меньшинств"/"третий мир внутри". По-разному, каждое из этих движений выражало свой дискомфорт не только от социально-экономических структур, которые управляли их жизнью, но и от исторической политической стратегии социал-демократических (и коммунистических) партий, направленной на удовлетворение потребности в переменах.

Основная претензия "новых" социальных движений к "старым" социальным движениям заключалась в том, что социал-демократические движения потеряли свое "оппозиционное" качество именно в результате их успехов в достижении частичной государственной власти. Утверждалось, что: (1) они поддерживали как государственную политику, так и многонациональную политику по отношению к странам третьего мира и социалистическому миру; и (2) они не прилагали никаких усилий для представления интересов самых низкооплачиваемых и наиболее эксплуатируемых слоев рабочей силы. Короче говоря, обвинение состояло в том, что рабочее и социал-демократическое движения больше не являются антисистемными или, по крайней мере, недостаточно антисистемными.

Первоначальная реакция "старого" социального движения заключалась в том, что оно отвергло обвинения одного сегмента "новых" движений в том, что они исходят от представителей среднего класса (то есть профессионалов, получающих зарплату), которые используют аргументы против промышленных рабочих. Что касается критики других "новых" движений (женщин, меньшинств), то "старые" движения обвиняли их в "расколе" (традиционный взгляд на рабочее движение в XIX веке).

Взаимоотношения двух групп движений - старого и нового - прошли две фазы. Первая фаза длится примерно с 1960 по 1975 год. Эта фаза была связана с ухудшением отношений между двумя группами. Накаляющиеся плохие отношения взорвались в 1968 году, и напряженность усилилась в период острой идеологической борьбы в Третьем мире - войны во Вьетнаме, китайской культурной революции, многочисленных партизанских столкновений в Латинской Америке.

Несколько факторов привели к завершению этой фазы. Фракция новых социальных движений, ставших наиболее "радикализованными" - принявших различные формы маоистских партий, автономистских движений, городского терроризма - потерпела политический крах. Отчасти это произошло из-за репрессий, отчасти из-за истощения и тонкой социальной базы, а отчасти из-за изменения идеологического тона борьбы в Третьем мире (конец "культурной революции" в Китае, социалистические войны в Индокитае, конец "фокоизма" в Латинской Америке).

Новая конъюнктура мировой экономики также оказала свое влияние. Растущая безработица в Европе и частичный демонтаж традиционных отраслей тяжелой промышленности вновь открыли перед рабочим социалистическим движением многие идеологические вопросы, которые были неразрешимы в период 1945-65 годов. Социал-демократы начали пересматривать свой взгляд на новые социальные движения как раз в тот момент, когда новые социальные движения начали испытывать внутренние сомнения в правильности тактики "новых левых", разработанной в 1960-х годах.

Период после 1975 года был периодом неопределенности в отношениях между старыми левыми и новыми левыми в Западной Европе. Пример "зеленых" и СДПГ в Федеративной Республике Германия прекрасно это иллюстрирует. Обе партии постоянно ведут внутреннюю дискуссию средней громкости о своих отношениях друг с другом, не в состоянии ни сблизиться, ни отдалиться друг от друга. Однако обе партии больше озабочены своими отношениями друг с другом, чем с другими видами движений, которые существуют в социалистических странах или странах третьего мира.

Мы можем подытожить сказанное нами следующим образом: (1) обстоятельства, приведшие к возникновению движущих и частично успешных организационных форм европейских левых, были полностью разрушены самими процессами капиталистического развития, для вытеснения которых они были созданы исторически; (2) потенциально серьезные (антисистемные) тенденции вместо этого теперь все чаще исходят из социальных мест, не являющихся центральными для традиционных организационных форм европейских левых. Что же, с нашей точки зрения, ждет нас впереди?

Основной тенденцией капитала является его централизация в мировом масштабе в двух формах: финансовые пулы и технически разделенные и интегрированные трудовые процессы. Первая осуществляется через чрезвычайно крупные банковские консорциумы, управляющие как "государственными", так и "частными" фондами, при посредничестве таких органов мировой буржуазии, как МВФ, МБРР и БМР. Это определяющее направление капитала в мировом масштабе - как ни странно, не сильно отличающееся от того, что предсказывает "абсолютный общий закон капиталистического накопления" - влечет за собой для антисистемных сил по крайней мере три широкие последовательные тенденции подчиненного направления.

Во-первых, и в данном контексте, возможно, в первую очередь, это продолжающееся перемещение трудоиспользующих производственных процессов на полупериферию и, следовательно, перемещение туда эпицентра "классически" сформулированного и проводимого классового конфликта - прямой, организованной, крупномасштабной борьбы между капиталом и трудом. Этот эпицентр, а значит и его историческая траектория, будет, следовательно, все больше формироваться в рамках юрисдикции государств этой зоны, и их политика действительно все больше отражает эту трансформацию.

Во-вторых, это де-национализация, по сути, внутренней ("национальной") рабочей силы. Рабочие всего мира, все больше превращаясь в рабочих под эгидой капитала, перемещаются, как они всегда перемещались, чтобы быть в связи с капиталом, и это движение резко ускоряется и расширяется благодаря развитию коммуникаций и транспорта. Маркс и Энгельс считали, что железная дорога сократила для национальных пролетариатов до столетия время, необходимое для достижения той степени классовой организации, на которую национальным буржуазиям с их жалкими дорогами потребовалось пять столетий. Корабли, воздух и электроника уже несколько десятилетий аналогичным образом формируют возможность организованного мирового пролетариата в пределах "национальных" локализаций. Однако эта возможность сразу же исключается, пока мы думаем с государственно сформированным сознанием, что есть "граждане" и есть "иммигранты", и таким образом воспроизводим разновидности расизма, которые эти исторически сформированные категории неизбежно влекут за собой. "Гражданин" и "иммигрант" - это категории межгосударственной системы капиталистического мира-экономики; им нет места (кроме как в качестве феноменологически реальных условий, которые необходимо преодолеть) в языке рабочих движений мирового масштаба.

И третье - это "официальный пауперизм", описанный в общем законе, который, если судить по последним тенденциям в США и Западной Европе, имеет два основных перекрывающихся социальных блока - молодые и пожилые (мужчины и женщины) и женщины (всех возрастов). Это, напомним, были первые "официально защищенные" социальные сегменты труда, в стране за страной, в течение десятилетия или около того, к которому относится "Хеймаркет". "Благосостояние" тоже имеет свои противоречия. Кажется вероятным, что категоризация "национальные иммигранты" углубляет бремя нынешнего капиталистического развития, которое несут молодые, старики и женщины, но это лишь углубление разрушения достоинства, благополучия и надежды, которое влечет за собой их пауперизация.

Растущее противоречие (противоречия) между отношениями правления и отношениями производства влечет за собой еще одну тройку подчиненных тенденций или "направленных" изменений. Возможно, главным здесь будет растущее противоречие "государственности" стран основной зоны между формированием и реформированием необходимых рамок "капиталистического развития" капитала, с одной стороны, и обращением и повторным обращением к бесконечным группам "благосостояния", которые это развитие продолжает продвигать, с другой стороны. Это противоречие было центральным для "государственности", конечно, на протяжении всего исторического развития межгосударственной системы; в наше время оно стало особенно очевидным в периферийных и полупериферийных зонах, которые постоянно воспроизводятся фундаментальной мирообразующей поляризацией, влекущей за собой капиталистическое развитие капитала. В государственных режимах основной зоны правительства были в значительной степени избавлены от политики, обусловленной этим противоречием, в основном потому, что в период гегемонии США основная зона предполагала такой вид и степень потока "доходов", который позволял осуществлять "перераспределение" без (столь уж) сильной боли. Сейчас это становится и будет становиться все менее и менее возможным. "Жесткая экономия" - это порядок дня не только на Гаити и в Аргентине, но и во Франции...

Здесь мы должны мимоходом отметить, что это противоречие в такой форме означает для тех из нас, кто придерживается теоретического представления о том, что отношения правления действуют в силу условия сознания, известного со времен Вебера как их "легитимность". А именно, это подразумевает все более коррозийное воздействие на само "право" государственных аппаратов принуждать к соблюдению установленных государством правил ("законов"). Подобный кризис "легитимности" - эндемичный там, где "государственность" была исторически навязанной формой отношений правления (например, через подчинение) - по-видимому, изначально возник в идеологически искаженной форме "граждане" против "иммигрантов", где риторическим ядром является "патриотизм" - определенный тип сознания, специально сформированный для "легитимации" государственности, о чем знает каждый школьник, где бы он ни находился. Однако структурированная неспособность государств позаботиться о себе, как таковых, может настолько изменить способы понимания и осмысления, что специфически легитимирующая область "патриотизма" станет вторичной - но к чему?

Во-вторых, это кажущийся противоречивым рост - противоречащий капиталистическому развитию капитала - "прав человека" как организационной проблемы растущего числа интеллектуалов и народных лидеров различных направлений во всем мире. В значительной степени - поскольку вопрос был сформулирован почти исключительно в терминах отношений правления (его непосредственный локус, конечно, как "вопрос") - понимание его возникновения как отражения противоречий между отношениями правления и отношениями производства (включая отношения присвоения) формировалось медленно. Права трудящихся в конечном итоге лежат в основе всех остальных. Без первого такие "права", которыми могут обладать другие, являются лишь выданными сертификатами, которые могут быть аннулированы конкретным аппаратом "государственности", формирующим конфронтационные отношения. Как и везде в наших условиях существования, так и здесь отношения между капиталом и трудом организуют территорию конфронтации и дискурса.

Третьей тенденцией развития является растущий "антизападнизм" народов периферийных и полупериферийных зон функционирования мировой экономики. Импульс для этих настроений лежит не в простых "антиимпериалистических" (положительно говоря, "националистических") движениях, а в элементарных вызовах "западничеству" как всеобъемлющей цивилизации, которые повлекло за собой капиталистическое развитие современного мира как исторической социальной системы. Это область исследования, чреватая трудностями, как теоретическими, так и историческими, как для некогда колонизированных, так и для некогда колонизирующих (в частности, предполагая добросовестность каждого из них, какой бы центральной ни оставалась историческая разделительная сила).

Эта тенденция проявляется более фундаментально, хотя и менее четко теоретически, в вопросе о том, как отношения правления соотносятся с отношениями производства. Здесь мы подходим к вопросам весьма значительной цивилизационной глубины, где исчезает даже то различие, с которым мы работали. Ибо вызов, в процессе реализации, бросается "западничеству" наших способов мышления - и, чтобы сократить многое, нашим способам представления о "социализме" социалистической мировой системы и, таким образом, производным нашим способам определения того, что является или не является "прогрессивным".

Вкратце, вопрос заключается в том - если предположить, что мы коллективно и активно заинтересованы в дальнейшем преобразовании капиталистической мировой системы в социалистическую мировую систему - "чей" социализм? Это, как нам кажется, и есть вопрос, задаваемый растущим, хотя и все еще приглушенным "антизападничеством". Он непосредственно касается предположения о том, что грядущая социалистическая мировая система будет, так сказать, западного производства.

Возможно, главный вопрос заключается в следующем: как и в какой степени хорошо организованные руки прогрессивных движений в Западной Европе, ограниченные своими текущими формами и насущными проблемами, могут перестроиться в агентства не национальной реализации, а всемирно-исторической трансформации? Такая перекомпозиция означала бы, что в будущем они станут столь же подрывными по отношению к межгосударственной системе как таковой, как в прошлом были ее продуктами и компонентами.

Централизация капитала как таковая не может быть ни фактически, ни стратегически законной заботой движений, она как процесс является для них лишь формирующим фактором местности, а не цели. Однако дальнейшие процессы, которые он влечет за собой, порождают саму политику формирования и роста движений. Первое замечание выше, о перемещении эпицентра открытой "классической" классовой борьбы, подразумевает лишь переориентацию западноевропейских движений. Второе и третье, напротив, влекут за собой переопределение траекторий. Де-национализация отечественной рабочей силы предполагает кардинальное изменение левых представлений о том, что такое "национальное" (оставляя правым системно сформированные остатки "первобытных" настроений). Для того чтобы осуществить переосмысление, потребуется определенная степень и вид содержательной и риторической изобретательности, не свойственной в настоящее время выдающимся движениям. И третье, возрастающая актуальность гендерного вопроса, влечет за собой: (1) устранение из движений еще одного (и в другом смысле) "исконного" настроения, и (2) всеобщность в мировом масштабе - следовательно, организационное подчинение тому, что по сути является реформирующим движением ("капитализм" вполне может "развиваться" в условиях юридического и фактического гендерного равенства). Именно дальнейшее обобщение, от пауперизации женщин к пауперизации людей в мировом масштабе, является именно тем несознательным изменением, которое сама эффективность организаций в основных зонах может помочь осуществить, как часть движений мирового масштаба, которые обходят и таким образом подрывают межгосударственные договоренности. Растущие противоречия между отношениями власти и отношениями производства, по всей вероятности, приведут к появлению множества радикальных националистических выражений и "движений". Но движения мирового масштаба, выходящие на различные национальные арены, могут оказаться всемирно-исторически еще более значимыми. По крайней мере, это главное позитивное направление, в котором следует двигаться.

Продолжение: https://vk.com/@deminded-antisystemic-movements-1989-3