Antisystemic Movements 1989 - 3

(продолжение, машинный перевод)

GIOVANNI ARRIGHI, TERENCE K. HOPKINS & IMMANUEL WALLERSTEIN

1968: Великая репетиция

О чем был 1968 год?

В мире было всего две революции. Одна произошла в 1848 году. Вторая произошла в 1968 году. Обе были исторически неудачными. Обе они изменили мир. Тот факт, что обе они были незапланированными и, следовательно, в глубоком смысле спонтанными, объясняет оба факта - и то, что они потерпели неудачу, и то, что они преобразили мир. Сегодня мы празднуем 14 июля 1789 года, или, по крайней мере, некоторые люди празднуют. Мы празднуем 7 ноября 1917 года, или, по крайней мере, некоторые люди. Мы не празднуем 1848 или 1968 год. И все же можно утверждать, что эти даты не менее значимы, а возможно, даже более значимы, чем те две, которые привлекают к себе столько внимания.

1848 год был революцией за народный суверенитет - как внутри нации (долой самодержавие), так и нации (самоопределение, фёлькерфрюлинг). 1848 год был революцией против контрреволюции 1815 года (Реставрация, Европейский концерт). Это была революция, "порожденная, по крайней мере, столько же надеждами, сколько и недовольством" (Namier: 1944, 4). Это, конечно, не была Французская революция во второй раз. Она скорее представляла собой попытку как оправдать свои первоначальные надежды, так и преодолеть свои ограничения. 1848 год был, в гегелевском смысле, сублимацией (Aufhebung) 1789 года.

То же самое можно сказать и о 1968 годе. Он тоже был рожден надеждами, по крайней мере, в той же степени, что и недовольством. Это тоже была революция против контрреволюции, которую представляла организация США, утратившая свою мировую гегемонию в 1945 году. Она также была попыткой реализовать первоначальные цели русской революции и в то же время попыткой преодолеть ограничения этой революции. Поэтому она тоже была субляцией, на этот раз 1917 года.

Параллель идет дальше. 1848 год был провалом - провалом во Франции и провалом в остальной Европе. Так же и 1968 г. В обоих случаях пузырь народного энтузиазма и радикальных инноваций лопнул в течение относительно короткого периода. Однако в обоих случаях политические основы мировой системы были глубоко и необратимо изменены в результате революции. Именно в 1848 году были институционализированы старые левые (если использовать этот термин широко). И именно 1968 год институционализировал новые социальные движения. Если смотреть вперед, то 1848 год был в этом смысле великой репетицией Парижской и Русской революций, Бакинского конгресса и Бандоенга. 1968 год был репетицией чего?

Урок, который угнетенные группы извлекли из 1848 года, заключался в том, что преобразовать систему будет нелегко, а вероятность того, что "спонтанные" восстания действительно смогут осуществить такое преобразование, довольно мала. Государства были достаточно забюрократизированы и соответствующим образом организованы, чтобы функционировать как машины для подавления восстаний. Время от времени, из-за войн или внутренних политических разногласий между влиятельными слоями, их репрессивный механизм мог дать сбой, и "революция" казалась возможной. Во-вторых, государства легко контролировались влиятельными слоями благодаря сочетанию экономической мощи последних, их политической организации и культурной гегемонии (если воспользоваться термином Грамши более позднего периода).

Поскольку государства могли контролировать массы, а влиятельные слои могли контролировать государства, было ясно, что серьезные усилия по преобразованию общества потребуют контрорганизации - как политической, так и культурной. Именно это понимание впервые привело к формированию бюрократически организованных антисистемных движений с относительно четкими среднесрочными целями. Эти движения, в их двух больших вариантах - социальном и национальном, начали появляться на сцене после 1848 года, и их численность, географическое распространение и организационная эффективность постоянно росли в течение последующего столетия.

Итак, 1848 год ознаменовался историческим поворотом антисистемных сил к фундаментальной политической стратегии - стремлению к промежуточной цели получения государственной власти (тем или иным способом) как необходимого этапа на пути к преобразованию общества и мира. Конечно, многие выступали против этой стратегии, но они потерпели поражение в дебатах. В течение последующего столетия противники этой стратегии становились все слабее, а ее сторонники - все сильнее.

1917 год стал таким большим символом, потому что это была первая драматическая победа сторонников государственно-державной стратегии (причем в ее революционном, а не эволюционном варианте). 1917 год доказал, что это возможно. И в этот раз, в отличие от 1848 года, революционное правительство не было ни низвергнуто, ни свергнуто. Оно выжило. 1917 год, возможно, был самым драматичным примером, но, конечно, это был не единственный случай успеха, хотя бы частичного, этой стратегии. Мексиканская революция, начавшаяся в 1910 году, и китайская революция 1911 года, завершившаяся в 1949 году, также, казалось, продемонстрировали ценность этой стратегии.

К 1945 году, а точнее, к 1950-м, стратегия, похоже, принесла плоды во всем мире. Все три основных варианта исторических антисистемных движений "старых левых" - коммунисты Третьего Интернационала, социал-демократы Второго Интернационала и националистические движения (особенно за пределами Европы) - могли указать на заметные успехи: вооруженная борьба партий СОМ в Югославии и Китае, массовая победа на выборах в 1945 году партии L a b o u r в Великобритании, триумфы националистов в Индии и Индонезии. Казалось, что это всего лишь вопрос десятилетий, когда цели 1848 года будут реализованы во всех уголках земного шара. Этот широко распространенный оптимизм антисистемных сил был, тем не менее, сильно преувеличен по двум причинам.

Во-первых, институционализация гегемонии США в мировой системе в 1945 году сделала возможным всеобщее контрреволюционное наступление, чтобы замедлить темпы роста политической силы антисистемных движений. США стремились "сдержать" блок колумбийских государств во главе с СССР. И в Греции, и в Западной Европе, и в Корее они преуспели в этом "сдерживании". Правительство США стремилось "обезвредить" западные рабочие и социал-демократические партии, ужесточив исторические различия между Вторым и Третьим интернационалами и возведя "антикоммунизм" в идеологический панцирь. Эта попытка тоже в основном увенчалась успехом, как в самих США, так и в других странах. США стремились замедлить, разбавить и / или свести на нет политические проявления национализма стран третьего мира, и, за некоторыми заметными исключениями, такими как Вьетнам, эти усилия также были в основном успешными.

Однако если бы контрреволюция произошла только в политическом плане, ее эффект был бы в основном кратковременным. Второе, что заставило умерить оптимизм антисистемных сил. Уже в межвоенный период советский опыт 1930-х годов - ужасы и ошибки - потряс антисистемные движения мира. Но в каком-то смысле Гитлер и долгая борьба Второй мировой войны смыли все тревоги. Однако ужасы и ошибки повторялись после 1945 года в одном и том же государстве. Социал-демократические правительства не выглядели столь уж хорошо, поскольку были вовлечены в колониальные репрессии. И по мере того, как одно националистическое движение Третьего мира за другим создавало режимы, которые, казалось, имели свою долю ужасов и ошибок, оптимизм антисистемных сил начал ослабевать.

В то время как США, и в целом верхние слои мировой системы, атаковали антисистемные движения экзогенно, эти движения одновременно страдали от эндогенных для них болезней, которые все чаще казались "частью проблемы". Именно в ответ на эти двойные (экзогенные и эндогенные) трудности традиционных старых левых движений в 1960-х годах возникли новые социальные движения. Эти новые движения были озабочены прочностью и выживаемостью сил, доминирующих в мировой системе. Но они также были обеспокоены тем, что, по их мнению, было плохой, даже негативной, работой старых левых движений в мире. В начале 1960-х годов озабоченность силой и злом сторонников статус-кво все еще была главной в мыслях зарождающихся новых движений, а озабоченность неэффективностью старой левой оппозиции все еще была второстепенной. Но с течением десятилетия акцент начал смещаться, поскольку новые движения стали все более критично относиться к старым движениям. Сначала новые элементы стремились быть "реформистами" тактики старых антисистемных движений. Позже они часто порывали с ними и даже атаковали их в лоб. Мы не сможем понять 1968 год, если не будем рассматривать его одновременно как крик против зла мировой системы и фундаментальное сомнение в стратегии старой левой оппозиции мировой системе.

На пике своей активности, когда она достигла наивысшего уровня крика, новые левые обвиняли старых левых в живых грехах: слабости, коррупции, попустительстве, пренебрежении и высокомерии. Слабостью считалась неэффективность старых антисистемных движений (социал-демократов на Западе, коммунистов на Востоке, националистических правительств на Юге) в сдерживании милитаризма, эксплуатации, империализма, расизма, доминирующих сил в мировой системе. Отношение к войне во Вьетнаме стало камнем преткновения в этом вопросе. Говорилось, что коррупция заключается в том, что определенные слои, благодаря усилиям прошлых антисистемных действий, добились определенных материальных уступок и позволили смягчить свою воинственность этим фактом. Попустительство - это обвинение в коррупции, сделанное на один шаг дальше. Оно выражалось в желании определенных страт во всем мире на самом деле получать прибыль от эксплуатации в системе, хотя и на более низком уровне, чем у доминирующих страт. Пренебрежение - это тупость, а то и сознательное игнорирование интересов действительно обездоленных, настоящих низших слоев мировой системы (субпролетариев, этнических и расовых меньшинств и, конечно же, женщин). Высокомерие объяснялось презрением руководства старых движений к насущным проблемам низших слоев и их идеологической самоуверенностью.

Это были головокружительные обвинения, и они не были приняты все сразу или с самого начала. Это была эволюция от мягких сомнений по поводу основополагающего заявления SDS в 1962 году до Weathermen в 1969 году и позже, или от конвенциональных взглядов (если они активно проводились в жизнь) S N C C в начале 1960-х годов до движений Black Power в конце 1960-х годов. Это была эволюция от "Молодежной студенческой организации" во Франции в начале 1960-х годов, которая считала себя "проитальянской", до баррикад мая 1968 года в Париже (и практически открытого разрыва с C G T и PCF). Это была эволюция от Пражской весны, возникшей в конце 1967 года, до основания "Солидарности" в 1980 году.

Когда в 1968 году произошел взрыв - в Колумбийском университете, в Париже, в Праге, в Мехико и Токио, в итальянском Октябре - это был взрыв. Не было ни центрального руководства, ни просчитанного тактического планирования. В каком-то смысле взрыв был неожиданностью как для участников, так и для тех, против кого он был направлен. Больше всего были удивлены старые левые движения, которые не могли понять, как можно атаковать их с такой, как им казалось, несправедливой и политически опасной точки зрения.

Но взрыв был очень мощным, он разрушил многие отношения между властями и, прежде всего, консенсус холодной войны с обеих сторон. Идеологические гегемонии были поставлены под сомнение повсюду, и отступление, как мощных страт мировой системы, так и руководства старых левых антисистемных движений, было реальным. Как мы уже говорили, отступление оказалось временным, и новые движения были повсеместно сдержаны. Но изменения в отношениях власти, вызванные этими движениями, не были отменены.

Наследие 1968 года

Можно выделить четыре основных изменения. Во-первых, хотя баланс военной мощи между Западом и Востоком заметно изменился с 1968 года, возможности Запада и Востока по полицейскому контролю Юга стали ограниченными. Наступление Тет в начале 1968 года и по сей день остается символом бессилия интенсивных военных действий капитала в сдерживании интеллекта и воли народов третьего мира. В течение нескольких лет после наступления США были вынуждены вывести войска из Вьетнама, и началась новая эра в отношениях между Северной и Южной Америкой.

Самым драматичным выражением этой новой эры стало разочарование в многообразных попытках правительства США вернуть иранский народ к "разуму". Не будет преувеличением сказать, что события в Иране с конца 1970-х годов оказали гораздо большее влияние на внутренние дела США (в частности, на подъем и крах рейганизма), чем события в США на внутренние дела Ирана. Это разочарование не является симптомом какой-то особой слабости США как мировой державы или исключительной силы иранского государства как антисистемной силы. Скорее, это симптом возросшего национального суверенитета, которым пользуются народы третьего мира в целом после ухода США из Вьетнама. Тесная параллель между недавним опытом СССР в Афганистане и США во Вьетнаме служит еще одним доказательством того, что беспрецедентное накопление средств насилия в руках двух сверхдержав просто воспроизводит баланс террора между ними, но ничего не добавляет к их возможностям контролировать мир, в особенности его периферийные регионы.

Во-вторых, изменения в отношениях власти между статусными группами, такими как возрастные группы, полы и "этносы", которые стали основным следствием революции 1968 года, также оказались гораздо более долговременными, чем движения, которые привлекли к ним внимание мировой общественности. Эти изменения регистрируются в основном в скрытых уголках повседневной жизни, и поэтому их не так легко заметить, как изменения в межгосударственных отношениях власти. Тем не менее, мы можем с определенной долей уверенности сказать, что даже после 1973 года (когда большинство движений утихло), доминирующие статусные группы (такие как старшие поколения, мужчины, "большинство") продолжали в целом с меньшей вероятностью подчиняться подчиненным статусным группам (молодые поколения, женщины, "меньшинства"), чем это было до 1968 года. Это снижение власти доминирующих статусных групп особенно заметно в основных странах, но в разной степени может наблюдаться и в полупериферийных и периферийных странах.

В-третьих, что тесно связано с вышесказанным, властные отношения между капиталом и трудом, существовавшие до 1968 года, так и не были восстановлены. В этой связи нас не должен обманывать опыт отдельных национальных сегментов отношений между капиталом и трудом или краткосрочные колебания отношений в целом. Необходимо оценить вероятность того, что приказы функционеров капитала будут выполняться их подчиненными на всем пространстве капиталистического мира-экономики и в течение достаточно длительного периода времени, чтобы взаимодействие приемов и ответов повлияло на отношения производства и распределения ресурсов. С этой точки зрения, центральным фактом 1970-х и 1980-х годов стало растущее недовольство функционеров капитала в их глобальном поиске безопасных убежищ трудовой дисциплины. Многие из тех мест, которые в начале 1970-х годов казались капиталистическому производству жизнеспособной альтернативой неспокойной рабочей среде основной зоны, превратились, одно за другим, в места трудовых волнений - Португалия, Испания, Бразилия, Иран, Южная Африка и, совсем недавно, Южная Корея. Можно сказать, что с 1968 года функции капитала находятся "в бегах". И если эта повышенная географическая мобильность способствовала неспокойствию труда в тех местах, откуда уехали функционеры капитала, то в тех местах, где они обосновались, она имела обратный эффект.

Наконец, в 1970-х и 1980-х годах гражданское общество в целом стало гораздо менее отзывчивым к действиям носителей (или потенциальных носителей) государственной власти, чем это было до 1968 года. Хотя это общее явление, уменьшение влияния государства на гражданское общество было наиболее очевидно на полупериферии, где оно приняло форму кризиса как "буржуазных", так и "пролетарских" диктатур. С 1973 года "буржуазные" диктатуры были вытеснены демократическими режимами в Южной Европе (Португалия, Греция, Испания), Восточной Азии (Филиппины, Южная Корея) и Латинской Америке (прежде всего, в Бразилии и Аргентине).

Наряду с этим кризисом, предшествуя ему и следуя за ним, развился кризис так называемых диктатур пролетариата. Несмотря на многочисленные и реальные различия, которые отличали Пражскую весну и Китайскую культурную революцию, эти два движения имели одну общую черту: они были нападением на диктатуру чиновников (прежде всего, но не исключительно, на диктатуру чиновников ОКМП), облеченную в форму диктатуры пролетариата. В Китае нападение было настолько жестоким и несдержанным, что нанесло смертельный удар по этой диктатуре. Впоследствии партийное правление могло быть восстановлено (что и произошло) только путем принятия решений о большей демократии на низовом уровне и экономической децентрализации. В Чехословакии ненасильственный и сдержанный штурм был быстро подавлен советской военной интервенцией. Тем не менее, в период с 1970 по 1980 год вызов вновь возник в Польше во все более грозной форме, что в конечном итоге поколебало уверенность советского руководства в том, что оно может надолго залатать усугубляющуюся гегемонию с помощью репрессий и чисто косметических изменений в партийной диктатуре.

С этой точки зрения, 1968 год жив и здоров в том смысле, что его цель - изменить "баланс сил в мировой социальной системе в пользу подчиненных групп - оказалась весьма успешной. Однако этот успех сопровождался столь же поразительной неудачей в улучшении материального благосостояния этих подчиненных групп. Конечно, некоторые материальные выгоды от изменения баланса сил достались подчиненным группам в целом. Но большинство этих выгод достались лишь меньшинству в каждой группе, оставив большинство без каких-либо чистых выгод, возможно, даже с чистыми потерями.

Эта тенденция была наиболее очевидна среди государств "третьего мира". Нефтедобывающие государства смогли воспользоваться новым балансом сил в системе межгосударственных отношений, взимая после 1973 года за использование своих природных ресурсов гораздо более высокую арендную плату, чем они когда-либо могли сделать до 1968 года. Это преимущество продержалось около десяти лет. Несколько других государств третьего мира смогли ускорить собственную индустриализацию, воспользовавшись преимуществами перемещения промышленной деятельности из основных стран. Но большинство государств третьего мира, оказавшись между ростом цен на энергоресурсы и более жесткой конкуренцией со стороны новых индустриальных стран, столкнулись с еще большим обнищанием и отставанием в развитии, чем до 1968 года.

Аналогичные соображения применимы и к другим подчиненным группам. Так, за последние пятнадцать лет постепенное разрушение поколенческих, гендерных и этнических барьеров в циркуляции элит (от которого выиграло довольно много представителей каждой группы) сопровождалось безработицей среди молодежи, двойной эксплуатацией женщин и беспрецедентной по масштабам дискриминацией "меньшинств". Что касается изменения баланса сил между трудом и капиталом, то от него выиграли в основном работники, занятые в ускоренной автоматизации трудовых процессов, или обслуживающие расширенные рынки для элиты, или управляющие перебазируемыми заводами на новых местах. Для остальных выгоды конца 1960-х и начала 1970-х годов были сведены на нет сначала сильной инфляцией 1970-х годов, а затем безработицей 1980-х годов. Возможно, еще слишком рано судить о том, кто выигрывает, а кто проигрывает в материальном выражении от кризиса диктатур. Но и здесь предварительные данные свидетельствуют о том, что материальные выгоды от большей демократии достались лишь небольшой части населения.

Во всех направлениях мы сталкиваемся с очевидным парадоксом: благоприятное изменение в балансе сил принесло мало или вообще не принесло изменений в материальной выгоде большинству каждой подчиненной группы. Этот кажущийся парадокс имеет простое объяснение: воспроизводство материального благосостояния в капиталистической мировой экономике обусловлено политическим и социальным подчинением реальных и потенциальных трудящихся масс. В той мере, в какой это подчинение ослабляется, ослабляется и склонность капиталистической мировой экономики к воспроизводству и расширению материального благосостояния.

История капиталистической мировой экономики с 1973 года была историей ее приспособления к социальным потрясениям предыдущих пяти лет. Эта адаптация была проблематичной, что заставило некоторых говорить об общем кризисе капитализма из-за масштаба, внезапности и одновременности изменений в отношениях власти, вызванных социальными потрясениями. Если изменения в отношениях власти носят ограниченный и фрагментарный характер, как это обычно бывает, капиталистическая мировая экономика может без труда приспособиться к незаметным изменениям в общем распределении ресурсов и вознаграждений. Но когда изменения носят масштабный, значительный и одновременный характер, как это было в период 1968-1973 годов, их приспособление влечет за собой длительные и серьезные нарушения устоявшихся моделей социальной и экономической жизни.

Недостаточный доступ к средствам производства, обмена и защиты, характерный для подчиненных групп, делает их особенно уязвимыми к этим потрясениям. Поэтому мы не должны удивляться, если большинство членов подчиненных групп за последние пятнадцать лет практически не ощутили улучшения своего материального благосостояния, несмотря на улучшение их властных позиций, а может быть, и благодаря этому. Однако можно задаться вопросом, не может ли эта неспособность более благоприятного баланса сил обеспечить благосостояние изменить баланс сил в пользу доминирующих групп.

Культурная и политическая реакция конца 1970-х и 1980-х годов против всего, за что выступал 1968 год, кажется, говорит о том, что это действительно происходит. В то время как государства третьего мира все еще на словах демонстрируют солидарность, они сами вовлечены в широкомасштабную вражду и острую экономическую конкуренцию. Молодые поколения, женщины, "меньшинства" переключились, хотя и в разной степени, с коллективных проблем на индивидуальные, в то время как классовая солидарность и единство политических целей трудящихся в большинстве мест находятся на историческом минимуме. А в эпицентрах борьбы за политическую демократию стремление к большим и большим свободам часто парализуется страхом перед экономическими потрясениями.

Невозможно отрицать, что со всех этих точек зрения 1968 год мертв и похоронен и не может быть возрожден мыслями и действиями ностальгирующих немногих. Признавая это, мы, тем не менее, должны тщательно различать движения и идеологии 1968 года и лежащие в их основе структурные преобразования, которые предшествовали и пережили эти движения и идеологии. Эти структурные преобразования являются результатом светских тенденций капиталистической мировой экономики, и как таковые не могут быть обращены вспять никакой неблагоприятной конъюнктурой, которая может возникнуть в результате их открытой манифестации.

Так, Адам Смит (1961: II, 213-31) уже давно указал на негативное долгосрочное воздействие все более широкого и углубляющегося разделения труда на боевые качества народов, которые в нем непосредственно участвуют. Более глубокая специализация и механизация военных действий сами по себе могли бы противостоять этому негативному воздействию, но только до определенного момента. В начале нашего века Джозеф Шумпетерм привел аналогичный аргумент в пользу того, что капиталистическое развитие подрывает способность (а не склонность) государств к империалистическим войнам:

Система конкуренции поглощает всю энергию большинства людей на всех экономических уровнях. Постоянное приложение, внимание и концентрация энергии являются условиями выживания в ней, прежде всего в специфически экономических профессиях, а также в других видах деятельности, организованных по их образцу.... В чисто капиталистическом мире то, что когда-то было энергией для войны, становится просто энергией для труда любого рода (1955: 69).

К этому остается добавить, что пространственная неравномерность капиталистического развития имеет тенденцию к усилению военного неравенства народов именно в тех государствах, где оно поспешило сконцентрировать богатство. До определенного момента основные государства были в состоянии противостоять последующему изменению баланса сил, подразумеваемому этой тенденцией, посредством постоянно растущей капиталоемкости войны. Но в определенный момент - как образцово показал опыт США во Вьетнаме и СССР в Афганистане - дальнейшее увеличение капиталоемкости войны приносит быстро снижающуюся отдачу, особенно когда речь идет о политике на периферии мировой экономики.

Те же процессы, которые в течение длительного времени капиталистической мир-системы привели к власти государств ядра над государствами периферии, также привели к власти капитала над трудом, доминирующих над подчиненными статусными группами, государств над гражданским обществом. Постоянно расширяющееся и углубляющееся разделение труда делает капитал все более уязвимым к актам протеста и пассивного сопротивления на рабочем месте со стороны подчиненных работников, независимо от уровня классового сознания и организованности, выражаемых этими актами (см., в частности, главу 1 выше; и Arrighi & Silver, 1984). Чтобы воспроизвести или восстановить господство капитала над трудом на рабочем месте, функционеры капитала вынуждены мобилизовать все большую часть рабочей силы на оплачиваемую деятельность, но тем самым они революционизируют властные отношения между полами, возрастными группами и "этносами". И последнее, но не менее важное: растущая сложность разделения труда внутри и между политическими юрисдикциями делает все более проблематичным осуществление государственной власти над гражданским обществом.

Именно эти процессы подготовили почву и в конечном итоге привели к возникновению движений 1968 г. Будучи процессами длительного времени, их разворачивание охватывает весь период существования капиталистической мировой экономики. Взрывы 1968 года и их последствия можно интерпретировать как симптом того, что система приближается к своей исторической асимптоте. Таким образом, 1968 год с его успехами и неудачами был прелюдией, лучше сказать, репетицией, грядущих событий.

1968: Репетиция чего?

Если 1968 год аналогичен 1848 году как неудавшаяся революция мирового масштаба и как всемирно-историческая великая репетиция, то для какой мировой революции он может быть великой репетицией? Можем ли мы по аналогии спроецировать сегодняшние глубинные светские тенденции, указать, что нового было во вчерашних новых социальных движениях, и тем самым заранее наметить вероятные траектории противостояния и прогрессивных социальных изменений, которые они предполагают? По мере хронологического продвижения к 1990-м и 2000-м годам наша историческая социальная система, капиталистическая мировая экономика, продолжает сталкиваться с трудностями в четырех основных сферах.

Во-первых, межгосударственная система характеризуется военным противостоянием между США и СССР и очевидной неспособностью ни тех, ни других контролировать вопросы, имеющие значение для государств периферии. Гегемония уступает место своей концептуальной противоположности - состоянию соперничества. Возможные перестановки в альянсах между живыми крупными игроками - США, СССР, Западной Европой, Японией и Китаем - только начинаются. И все подходят к таким перестановкам с большой осторожностью и страхом. Таким образом, гегемония США разрушается без какого-либо четкого и, следовательно, обнадеживающего мирового порядка, который мог бы ее заменить. Тем временем рынки всех видов - капитала, капитальных товаров, труда, товаров по найму (обычных), товаров по найму ("длительного пользования") - развиваются стремительными темпами. Они становятся все менее регулируемыми социальными механизмами кругооборота капитала и все более очагами спекуляций (то, что либералы называют "рыночными силами") и все чаще демонстрируют (как 19 октября 1987 года в ценах на акции) такие неровные движения цен, которые одновременно являются их отличительной чертой и причиной того, что они всегда и везде являются объектами регулирования.

Возможно, Группа семи (с МБРР, МВФ и БМР) сможет навести новый порядок. Возможно, поглощение рынков транснациональными корпорациями посредством вертикальной интеграции (и аналогичная организация их партнеров в странах существующего социализма) достаточно для того, чтобы они поглощали и таким образом сдерживали движение цен. Является ли в этом смысле централизация капитала в мировом масштабе исторически достаточно продвинутой (как предполагает "абсолютный общий закон"), чтобы заменить рыночное регулирование межгосударственной системы посредством гегемонии, мы все увидим.

Во-вторых, противоречие между трудом и капиталом, учитывая как растущую централизацию капитала, так и растущую маргинализацию больших слоев рабочей силы, будет оставаться основным. Новые социальные движения усилили давление во всем мире, требуя повышения уровня заработной платы, а мировой капитал все больше стремится ответить на это давление снижением размера трудовых ресурсов. В результате, уровень материального благосостояния значительной части трудящихся повысился, а относительное ущемление многих других усилилось, что привело к абсолютному и относительному росту неравенства в благосостоянии всех трудящихся мира. Таким образом, расширяется сфера действия механизма неравного обмена в мировом масштабе накопления.

В то же время, растущий поиск капиталом убежища от организованных рабочих волнений, конечно, влечет за собой растущее перемещение промышленной пролетаризации, а значит, и коллективных усилий по контролю над этим процессом и / или смягчению его последствий. Чистым результатом этого может быть все более классово осознанный фокус националистических настроений, пронизывающих зоны за пределами ядра, особенно в полупериферийных государствах (см. главу 3 выше). Аналогичные процессы все чаще происходят в социалистических странах, в частности (но, конечно, не только) в Польше.

В-третьих, способность государств контролировать свои гражданские общества уменьшается. Исторически, именно через создание гражданского общества и его последующее расширение - в частности, через организованную в 1848 году "инкорпорацию рабочих классов в общество" конца XIX и начала XX веков - можно проследить последовательные трансформации монархий и патрициата зарождающейся капиталистической мировой экономики в ее составные и все еще развивающиеся государства. Организующее противоречие с момента зарождения государственности - государственная власть против гражданских прав и свобод - остается центральным в отношениях государства и гражданского общества. Со временем, конечно, сфера действия каждого из них значительно расширилась, тем самым обострив борьбу, что в значительной степени отражают движения за права человека, возникшие в мировом масштабе после 1968 года. Понятие о том, что правящие слои стремятся узаконить свое правление - так, чтобы они были морально обязаны подчиняться, как морально обязаны подчиняться те, на кого они претендуют, - является очень старым и широко распространенным.

Центральное теоретическое утверждение Вебера (1968: I, 212-307) о том, что определенные убеждения в народном сознании являются необходимым условием рутинного соблюдения правил и, следовательно, "стабильности" реляционной сети, управляющей правилами, остается правдоподобным. Однако сам рост эффективности способов, с помощью которых каждое государство контролирует свое гражданское общество, расширение инструментальной бюрократии, сам по себе создает пределы ее эффективности, порождая все более распространенный скептицизм среди тех, кем управляет бюрократия. Достижимость власти стала все больше и больше отрицаться, что все чаще обнаруживают правительства США и США, а также другие страны. 1968 год символизировал всплеск такого скептицизма. На какое-то время приход к государственной власти старых социальных движений ограничил эту коррозию власти. Но эти новые режимы были быстро сметены все более "антигосударственным" сознанием массы населения.

Этому процессу в значительной степени способствовало воздействие новых технологий на способность государств контролировать свое пространство. Электронизация физически отличается от электрификации и не столько сокращает пространство социальных отношений, сколько сокращает способность контролировать социальные отношения через контроль их пространства. Последствия для государственности еще предстоит прояснить - и пережить. Но контроль над населением через контроль над пространством, которое оно и его отношения друг с другом занимают - как граждане, как сообщества, как индивидуумы - находится в процессе Но контроль над населением через контроль над пространством, которое оно и его отношения друг с другом занимают - как граждане, как сообщества, как индивиды - находится в процессе фундаментального подрыва в двух ключевых направлениях, сформированных пространственными юрисдикциями современной мир-системы: внутри государств и между государствами.

В-четвертых, требования ущемленных статусных групп - по полу, по поколению, по этнической принадлежности, по расе, по сексуальности - будут становиться все сильнее. Мы должны услышать Галлаудета и добавить сюда физически неполноценных людей, которые составляют истинную прослойку исторического капитализма. Все шесть статусно-групповых отношений глубоко отличаются друг от друга, и даже более того, они имеют свои особенности в социальных структурах мира, но у них есть три общие черты. Каждая из них была основанием для упреков новых левых в адрес старых левых. Каждый из них в самом реальном смысле является противоречием между людьми как элемент противоречия между капиталом и трудом или государством и гражданским обществом. И угнетенные каждой из них явно стремятся не к переворачиванию столов, а к социальному равенству, не только структурному, но и идеологическому (в смысле устранения из общественного сознания презумпций превосходства/неполноценности в отношениях пола, поколения, этнической принадлежности, расы, сексуальности, трудоспособности).

Поэтому мы прогнозируем вероятные перестановки в союзных системах межгосударственной системы наряду с усилением резких экономических колебаний, обострением (и, в частности, географическим расширением) классовой борьбы, растущей неспособностью государств контролировать свои гражданские общества, а также постоянным усилением претензий на равенство со стороны всех ущемленных статусных групп. В природе вещей очень неясно, к чему это приведет. После 1848 года левые в мире были уверены, что наступит 1917 год. Они спорили о том, как, где и когда. Но средняя цель народного суверенитета была ясна. После 1968 года мировые антисистемные движения - старые и новые вместе - продемонстрировали гораздо меньше ясности в отношении цели среднего диапазона. Поэтому они были склонны концентрироваться на краткосрочных целях. Очевидно, что существует опасность того, что если организации концентрируются на краткосрочных целях, даже при наличии долгосрочных идеалов, они могут пожертвовать успехом на средней дистанции или даже выживанием на средней дистанции.

У нас нет ответа на вопрос: 1968 год - репетиция чего? В некотором смысле, ответы зависят от того, как всемирная семья антисистемных движений переосмыслит свою стратегию на среднюю дистанцию в ближайшие десять или двадцать лет. 1917 год, хорошо это или плохо, был результатом огромных коллективных и сознательных усилий старых левых в мире в годы после 1848 года. Несомненно, он также был результатом структурных изменений в капиталистической мировой экономике. Но это не произошло бы без организации и революционных программ Human organisation.

Риски дрейфа очень очевидны. Выгодоприобретатели статус-кво не сдались, как бы ни ослабли их позиции структурно и идеологически. Они по-прежнему обладают огромной властью и используют ее для восстановления нового элитарного мирового порядка. Они могут добиться успеха. Или мир может распасться, в результате ядерной или экологической катастрофы. Или он может быть реконструирован так, как люди надеялись - в 1848 году, в 1968 году.