Antisystemic Movements 1989

(машинный перевод)

GIOVANNI ARRIGHI, TERENCE K. HOPKINS & IMMANUEL WALLERSTEIN

Введение

Концепция антисистемных движений предполагает аналитический взгляд на систему. В данном случае речь идет о мировой системе исторического капитализма, которая, как мы утверждаем, породила ряд антисистемных движений. Именно контуры этого процесса мы предлагаем очертить здесь. Мы ищем общесистемные структурные процессы, которые породили определенные виды движений и одновременно сформировали ограничения, в рамках которых эти движения действовали.

У движений была своя собственная схема самоописания. Это самоописание возникло в основном из категорий, которые были сформулированы или выкристаллизованы в капиталистической мировой экономике XIX века. Класс и статусная группа были двумя ключевыми понятиями, которые оправдывали движения, объясняли их происхождение и цели, а также указывали границы их организационных сетей.

Современные дилеммы этих движений являются неотъемлемой частью той же проблемы, что и дилеммы концепций класса и статусной группы. Именно поэтому мы почувствовали, что не можем анализировать движения, ни исторически, ни перспективно, без предварительного переосмысления этих двух понятий с точки зрения мировых систем.

Мы не будем повторять в этом введении аргументы, которые можно найти в статьях. Мы лишь хотели бы предположить, что если структурные процессы, породившие эти движения, с самого начала были мирового масштаба, то организационные реакции до сих пор были преимущественно на уровне различных государств. Именно потому, что мы считаем, что начнут появляться новые организационные ответы, которые будут более всемирного масштаба, мы считаем необходимым, не только для теории, но и для практики, пересмотреть паттерны и степень успеха антисистемных движений мировой системы до сих пор.

Переосмысление понятий "класс" и "статусная группа" в миросистемной перспективе

В своем известном, но часто игнорируемом заключении к первой книге "Богатства народов" Адам Смит определил интересы "трех великих, первоначальных и составных порядков каждого цивилизованного общества", то есть тех, кто живет за счет ренты, тех, кто живет за счет заработной платы, и тех, кто живет за счет прибыли (1961: I, 276). Его аргумент состоял в том, что интересы первых двух порядков совпадают с общими интересами общества, поскольку, согласно его анализу, реальная стоимость ренты и заработной платы растет с процветанием и падает с экономическим упадком общества.С другой стороны, интересы тех, кто получает прибыль, отличаются от таких общих интересов общества и даже противоположны им, поскольку расширение рынка и обострение конкуренции всегда в интересах торговцев и производителей.И, хотя "расширение рынка часто может быть достаточно благоприятным для интересов общества, ... сужение конкуренции всегда противоречит им и может служить только торговцам, повышая их прибыль выше, чем она естественно должна быть, чтобы взимать для их собственной выгоды абсурдный налог с остальных граждан" (1961:1, 278).

Получатели прибыли не только имеют интерес, противоположный интересам антисистемных движений общему. Они также лучше знают свой интерес и обладают большей силой и решимостью в его реализации, чем те, кто живет за счет ренты или заработной платы. Нервозность землевладельцев, "которая является естественным следствием легкости и безопасности их положения, делает их слишком часто не только невежественными, но и неспособными к тому применению ума, которое необходимо для того, чтобы предвидеть и понять последствия любого государственного регулирования" (1961: I, 276-7). Что касается наемного работника, то "он не способен ни понять общий общественный интерес, ни осознать его связь со своим собственным" (1961: I, 277). Более того, в общественных дискуссиях "его голос мало слышен и не принимается во внимание, за исключением некоторых особых случаев, когда его крики оживляют, подстрекают и поддерживают его работодатели, причем не для его, а для своих собственных целей" (1961: I, 277). С другой стороны, люди, получающие прибыль, особенно те, кто использует наибольшее количество капитала, привлекают к себе своим богатством наибольшую долю общественного внимания. Более того, поскольку на протяжении всей своей жизни они занимаются планами и проектами, они имеют более глубокое понимание своих особых интересов, чем другие слои общества.

Поскольку "Богатство народов" было законодательным трудом, цель этого "классового анализа" заключалась в том, чтобы предостеречь государя от опасностей, связанных с тем, чтобы следовать советам и поддаваться давлению купцов и мастеров-производителей. Как глава национального хозяйства, он должен вместо этого укреплять господство рынка над гражданским обществом, достигая тем самым двойной цели - более эффективного государственного управления и большего благосостояния нации.

Мы не ставим перед собой цель оценить правильность советов, данных Смитом национальному домохозяину, или предметный анализ, на котором они были основаны. Скорее, мы хотим обратить внимание на те аспекты его анализа, которые можно считать парадигматическими для политической экономии и которые мы можем найти дублирование в современных классовых анализах.

Во-первых, трехсторонний социальный порядок, о котором он говорил, был предикатом определенного типа общества, которое определялось территориальным охватом определенного суверена или государства. Это были государства Европы, которые формировались и формируются в рамках взаимоисключающих доменов, действующих в рамках межгосударственной системы.

Во-вторых, его социальные порядки (или классы) определялись на основе отношений собственности. Собственность на землю, капитал и рабочую силу определяет три великих порядка общества. Среди собственников капитала выделяется то, что сегодня некоторые назвали бы "фракцией" капитала (купцы и мануфактурщики), с учетом их политико-экономического влияния, более глубокого осознания ими собственных интересов и противопоставления их интересов общему социальному благосостоянию.

В-третьих, интересы каждого из социальных порядков/классов идентифицировались с его рыночной ситуацией, то есть как их конкурентные возможности по отношению друг к другу как классов (и индивидов внутри каждого класса по отношению друг к другу), так и издержки и выгоды для каждого из них от монопольной власти на рынках, понимаемой как ограничение входа. В "Богатстве народов" Смит ограничил субъективное основание коллективных действий класса этими рыночными интересами. Монопольная власть на рынках товаров, а также на рынках факторов производства была прослежена до создания толерантности к ограничениям входа со стороны суверена/государства.

В-четвертых, рыночные отношения определялись внутри или между национальными экономическими пространствами. Таким образом, классовые конфликты и расстановки ограничивались борьбой внутри каждого государства за влияние/контроль над его политикой. Единицей анализа, другими словами, было национальное государство, которое определяло и контекст, и объект классовых противоречий.

В-пятых, предполагалась "относительная автономия" действий государства по отношению к классовым интересам и силам. Принятие государством законов и правил постоянно связывалось с силой и влиянием отдельных классов или их "фракций". Однако предполагалось, что суверен в состоянии дистанцироваться от любого конкретного интереса и продвигать некий общий интерес, отражая и/или генерируя консенсус для этого общего интереса.

Если мы сравним эту аналитическую структуру с той, которая ассоциируется с критикой политической экономии Карла Маркса (то есть Смита и других классических экономистов), мы заметим два последовательных смещения фокуса: смещение от экономического пространства, определяемого государством, к мировому экономическому пространству, с одной стороны, и смещение от рынка к рабочему месту - с другой.

Первый сдвиг подразумевал, что рынок больше не рассматривался как заключенный внутри (или "встроенный" в) каждое национальное государство как независимое экономическое пространство, и что мировая экономика больше не рассматривалась как межгосударственная экономика, связывающая отдельные национальные экономические пространства. Скорее, национальные государства рассматривались как юрисдикционные требования на унитарном мировом рынке. Осуществляя социализацию труда в мировом масштабе, мировой рынок определял наиболее общий контекст классовых противоречий и, следовательно, классовой борьбы капиталистического общества, которое Маркс определял через его конституирующие порядки - буржуазию и пролетариат:

Современная история капитала начинается с создания в XVI веке всемирной торговли и всемирного рынка (1959: 146).

Этот рынок дал колоссальное развитие торговле, навигации, сухопутному сообщению. Это развитие, в свою очередь, отразилось на развитии промышленности; и в той же пропорции, в какой развивались промышленность, торговля, навигация, железные дороги, в той же пропорции развивалась буржуазия, увеличивала свой капитал и оттесняла на задний план все классы, вытесненные из средневековья (1967: 81).

Это не было простым вопросом торговых отношений между суверенными государствами. Скорее,

развивающаяся буржуазия заставляет все народы под страхом вымирания принять буржуазные способы производства; она заставляет их внедрить в свою среду то, что она называет цивилизацией, т.е. стать буржуазией. Одним словом, он создает мир по своему образу и подобию (1967: 84).

Созданный таким образом мир характеризовался сильно стратифицированной структурой господства и имел не только рыночные интересы в качестве субъективных оснований для коллективных действий:

Так же, как она поставила деревню в зависимость от города, так же она поставила варварские и полуварварские страны в зависимость от цивилизованных, крестьянские нации от буржуазных, Восток от Запада (1967: 84).

Второй сдвиг подразумевал, что антагонизм между двумя великими классами, на которые, согласно Марксу, стремится расколоться буржуазное общество в целом, - буржуазией и пролетариатом - больше не прослеживался в отношениях на рынках товаров и факторов производства, а был связан с отношениями в производстве. Чтобы определить интересы нации и составляющих ее классов, Смит отказался от фабрики по производству булавок, сценарий которой был представлен в "Богатстве народов", чтобы проследить взаимодействие предложения и производства на рынке, а также классовых интересов на политической арене страны. Маркс в своей критике политической экономии повел нас в противоположном направлении. Мы берем закваску не из цеха, а из шумной сферы рынка (и, можно добавить, политической арены), "где все происходит на поверхности и на виду у всех людей", и следуем за владельцем средств производства и обладателем рабочей силы "в скрытую обитель производства, на пороге которой нас ожидает "Вход воспрещен только по делам"" (1959: 176). В этой скрытой обители производства Маркс обнаружил две совершенно противоречивые тенденции, которые подразумевают два совершенно разных сценария классовой борьбы и социальных преобразований.

Первый из них был тем, который обычно подчеркивался в марксистской литературе после Маркса: даже если предположить, что на рынке отношения между владельцами средств производства и владельцами рабочей силы выглядят как отношения между равными, в том смысле, что товары, которые они приносят на рынок, имеют тенденцию обмениваться по полной стоимости их производства/воспроизводства (что, конечно, не всегда и даже не обычно), эти отношения все равно будут принципиально неравными. Это объясняется долгосрочными последствиями капиталистического производства для относительной стоимости и относительной переговорной силы капитала и труда. Капиталистическое производство, то есть, рассматривается как процесс, имеющий тенденцию к снижению стоимости рабочей силы (ее реальных издержек воспроизводства) и одновременному увеличению переговорной силы ее владельцев, так что преимущества от снижения издержек воспроизводства рабочей силы, как правило, достаются исключительно капиталу.

Эта тенденция, очевидно, создает проблемы реализации растущей массы прибавочного труда, который капитал присваивает в производстве. Эти проблемы периодически проявляются в кризисах перепроизводства, которые, с одной стороны, преодолеваются

насильственным уничтожением массы производительных сил; с другой стороны, завоеванием новых рынков и более тщательной эксплуатацией старых. Иными словами, прокладывая путь для более разрушительных кризисов и уменьшая средства, с помощью которых кризисы предотвращаются (1967: 86).

Из вышесказанного следует, что неравные отношения между трудом и капиталом, постоянно воспроизводимые и усиливаемые на рабочем месте, ведут капитал либо к самоуничтожению на рынке, либо к большему развитию мировой экономики, как экстенсивному (инкорпорации), так и интенсивному. Учитывая ограниченность земного шара, чем основательнее это развитие, тем выше саморазрушение капитала.

В этом сценарии труд не играет никакой роли в возникновении капиталистических кризисов, кроме как в негативном смысле; именно его растущая подчиненное положение на рабочем месте и, как следствие, ослабление переговорной силы на рынке, в конечном счете, ответственны за вспышку "эпидемии перепроизводства", как назвал ее Маркс. Труд, или его социальное олицетворение, пролетариат, играет активную роль только в трансформации саморазрушения капитала в политическую революцию. Растущая неустойчивость условий труда и жизни побуждает пролетариев создавать комбинации против буржуазии.

Время от времени рабочие побеждают, но лишь на время. Настоящий плод их борьбы заключается не в непосредственном результате, а в постоянно расширяющемся союзе рабочих....

Эта организация пролетариев в класс, а следовательно, и в политическую партию, постоянно расстраивается из-за конкуренции между самими рабочими. Но она все время поднимается снова, более сильная, более твердая, более могущественная. . . .

В целом, столкновения между классами старого общества во многом способствуют развитию пролетариата. Буржуазия оказывается вовлеченной в постоянную борьбу. Сначала с аристократией, затем с теми слоями буржуазии, чьи интересы стали антагонистичны прогрессу промышленности, во все времена с буржуазией иностранных государств. Во всех этих битвах она видит себя вынужденной обращаться к пролетариату, просить его о помощи и таким образом втягивать его на политическую арену (1967: 90).

Однако наряду с этим сценарием, как мы уже указывали, Маркс предложил и другой, совершенно отличный по своему развитию. И в "Манифесте", и в "Капитале" нам говорят, что вместе с растущей массой страданий, угнетения и деградации растет и сила рабочего класса, причем не столько в результате политической организации, направленной на противодействие его структурной слабости, сколько в результате самого процесса капиталистического производства.

Вместе с постоянно уменьшающимся числом магнатов капитала ... растет масса страданий, угнетения, рабства, деградации, эксплуатации, но вместе с этим растет и восстание рабочего класса, класса, постоянно увеличивающегося в численности, дисциплинированного, объединенного, организованного самим механизмом процесса капиталистического производства (1959:763).

Важнейшим условием существования и господства буржуазного класса является образование и приумножение капитала; условием существования капитала является наемный труд. Наемный труд основывается исключительно на конкуренции между рабочими. Развитие промышленности, невольным поборником которой является буржуазия, заменяет изоляцию рабочих, обусловленную конкуренцией, их революционным объединением, обусловленным ассоциацией. Развитие промышленности, таким образом, вырывает из-под ног буржуазии ту самую основу, на которой она производит и присваивает продукты (1967: 93-4).

Таким образом, здесь усиление труда на рабочем месте является причиной кризиса капитала.

Как мы знаем, Маркс так и не смог примирить эти две противоречивые тенденции, обнаруженные им в обители производства, не говоря уже о том, чтобы полностью и систематически проработать все их последствия для анализа классовых противоречий капиталистического общества. Вместо этого Маркс в некоторых своих исторических трудах и многие его последователи в своих теоретических трудах отказались от критики политической экономии и вернулись к смитианской парадигме классового анализа, возрождая, а не продолжая критику политической экономии.

В случае Маркса этот отход наиболее очевиден в его работах о классовой борьбе во Франции, в которых классовые интересы определялись в терминах национального политэкономического пространства, а то, что происходит в местах производства, просто не рассматривалось. Очевидно, сам Маркс считал, что смещение акцентов, которое он делал для анализа общих, долгосрочных тенденций капиталистического общества, имеет ограниченное значение для конкретного анализа конкретного случая классовой борьбы на относительно низкой стадии развития таких тенденций.

Более того, даже на теоретическом уровне смещение фокуса от шумной сферы политической экономии не означало какого-либо умаления национального государства как основного локуса политической власти, то есть монополии на легитимное применение насилия на данной территории. Эта власть, воплощенная в национальных государствах, каково бы ни было ее происхождение, очевидно, может быть использована, и, как правило, используется, одновременно в двух направлениях: как агрессивный/оборонительный инструмент внутрикапиталистической конкуренции в мировой экономике, и как агрессивный/оборонительный инструмент классовой борьбы внутри страны. Правда, растущая плотность и связанность мировых экономических сетей, с одной стороны, и перемещение классовых противоречий с рыночных площадей на рабочие места, с другой, в конечном итоге сделают национальные государства "устаревшими" с обеих точек зрения. Однако, описывая эту тенденцию, Маркс лишь определял ситуацию, к которой капиталистическая мировая экономика будет асимптотически приближаться в долгосрочной перспективе. Чем дальше классовая борьба была от прогнозируемой асимптоты, тем больше она принимала политический/национальный характер. Пролетариат, класс, который, по его мнению, не имеет ни страны, ни национальности, должен вести прежде всего национальную борьбу:

Поскольку пролетариат должен прежде всего завоевать политическое господство, должен стать ведущим классом нации, должен сам стать нацией, он уже сам является национальным, хотя и не в буржуазном смысле этого слова (1967: 102).

Эмпирический отход Маркса в политическую экономию, однако, не повлек за собой соответствующего отступления на теоретическом уровне. Он просто подразумевал признание расстояния, отделяющего исторические обстоятельства Европы XIX века от асимптотических обстоятельств, предсказанных в "Манифесте" и "Капитале".

Эмпирическое отступление Маркса в политической экономии, однако, не повлекло за собой соответствующего отступления на теоретическом уровне. Он просто подразумевал признание расстояния, отделяющего исторические обстоятельства Европы XIX века от асимптотических обстоятельств, предсказанных в "Манифесте" и "Капитале".

Однако в отходе/возрождении политической экономии марксистами после Маркса подразумевалось гораздо больше, чем это. Наиболее яркой характеристикой теорий финансового и монополистического капитала, империализма и государственного капитализма, которые начинают развиваться на рубеже веков и впоследствии синтезируются в канонической форме Лениным, является то, что они возвращают нас в шумную сферу политэкономических отношений. Их основной проблемой являются формы капиталистической конкуренции, а классовые противоречия определяются как противоречия между рыночными интересами и государственной властью. Как бы ни были оправданы или не оправданы эти формулировки с точки зрения политических стратегий того времени, нас здесь интересует их возведение эпигонами в ранг теоретических достижений, а не прагматических отступлений от Марксовой критики смитианской политической экономии.

Этот теоретический отход в политэкономию имел некоторое оправдание в тенденциях, которые стали характерны для капиталистической мировой экономики в начале века. Растущее единство мирового рынка, предполагаемое парадигматическим сдвигом Маркса, стало усугубляться появлением государственной протекционистской/меркантилистской политики. Эта политика все больше переносила мировую капиталистическую конкуренцию из сферы отношений между предприятиями в сферу отношений между государствами. Как следствие, войны и национальная/имперская автаркия вышли на первый план и в прагматических терминах определили сценарий развития мировой экономики. В связи с этой тенденцией высокая концентрация и централизация капитала, характерные для большинства новых ведущих/основных секторов экономической деятельности, привели к возрождению практики, часто подкрепленной государственной властью, которая ограничивала конкуренцию внутри национальных/имперских сегментов, на которые распадалась мировая экономика.

Таким образом, государства вернулись на передний план мировой экономической жизни, а монополия в руках суверена и через него вновь стала центральным вопросом, вокруг которого вращались конфликты и расстановки между классами и их фракциями. Эта ситуация, широко характеризующая первую половину двадцатого века, несомненно, является основанием для возрождения политической экономии как наиболее актуальной теоретической основы для краткосрочного или среднесрочного анализа классовых противоречий и конфликтов.

Поэтому мы не должны удивляться тому, что концепция классовых конфликтов и союзов, выдвинутая Лениным, теоретически лучше вписывается в смитианскую, чем в марксистскую парадигму: монопольная власть "фракции" капитала (финансового капитала и крупной промышленности, в отличие от смитовских купцов и мануфактур, использующих крупные капиталы) выделяется как основной фактор, определяющий расточительство и эксплуатацию, а также межимпериалистическое соперничество и войны (вражду между народами, в смитианском понимании). Из этого следует, что все "народные классы", включая немонополистические фракции капитала, могут быть мобилизованы партией пролетариата ("новым принцем", как сказал бы Грамши) для отвоевания политической власти у монополистических фракций капитала - рецепт, аналогичный предложению Смита о том, что просвещенный государь может рассчитывать на поддержку всех других порядков общества в отстаивании общих интересов против частных интересов крупных торговцев и фабрикантов.

Монополистический капитализм и империализм не рассматривались так, как они в конечном итоге оказались - циклическим возрождением меркантилистской политики, связанной с кризисом британской мировой гегемонии и усиливающимися тенденциями к перепроизводству. Если бы они рассматривались таким образом, то отступление к политической экономии означало бы лишь признание того факта, что путь, ведущий капиталистическую мировую экономику к идеально-типической асимптоте, о которой говорится в Марксовой критике политической экономии, характеризуется циклами и разрывами, которые могут увеличить, даже на относительно длительные периоды, расстояние, отделяющее исторические обстоятельства от такой асимптоты. Вместо этого монополистический капитализм и империализм теоретизировались как высшая и последняя стадия капиталистической мир-системы, то есть как сами представляющие собой асимптоту. Таким образом, марксизм, канонизированный Лениным, оказался извращенно отождествлен с политической экономией (и, следовательно, с ней).

Труды Вебера о процессах формирования групп в современном мире, несомненно, являются одними из самых обширных. В настоящих целях мы ограничим наше внимание его очень влиятельным противопоставлением классов и статусных групп (Stande). Противопоставленные категории были одновременно и преимуществом по сравнению с классовым анализом, предложенным Марксом, и отступлением от него. Они были преимуществом благодаря противопоставлению формирования статусных групп и формирования классов. Они были отступлением из-за ограничения этих процессов и вытекающих из них элементарных форм социальной структуры существующими "политическими сообществами" (которые "при современных условиях ... являются "государствами"") (1968: 904). В нашей работе о современных социальных изменениях мы нуждаемся в таком сопоставлении, которое создал В. Бэр. Но чтобы получить его, мы должны освободить его от допущений, которые он сделал. А для этого нам необходимо изучить эти предположения.

Современная социология хочет заставить нас поверить, что Вебер написал эссе о классе, статусе и партии. Ничего подобного он не делал. Более того, нам бы хотелось верить, что он сопоставил класс и статусную группу как два отдельных измерения того, что называется стратификацией в современных обществах, оба из которых в свою очередь отделены от государства (понимаемого как царство "партий"), чего он также не делал. Мы должны сначала отбросить эти навязанные прочтения, чтобы увидеть, что Вебер действительно сделал, и таким образом позволить себе исследовать предположения, которые он сделал.

К счастью, это предварительное упражнение может быть довольно кратким. В издании Рот-Виттиха "Экономика и общество" (Weber, 1968) глава IX в части T w o называется "Политические сообщества". Эта глава состоит из шести разделов, каждый из которых озаглавлен, шестой из которых называется "Распределение власти внутри политического сообщества" и имеет подзаголовок "Класс, статус, партия". Именно этот раздел данной главы фигурирует в книге Hans Gerth and Wright Mills, Essays from Max Weber (1946) как "глава" (там, глава VII) с подзаголовком "класс, статус, партия" в качестве полного названия. Как кто-то кто-то однажды сказал, многое может быть потеряно при переводе.

Для Вебера в IX главе "Экономики и общества" существует два и только два возможных основных способа структурирования распределения власти в политических сообществах (то есть, в современном мире, государствах): оно может быть либо классово структурированным, либо статусно-групповым. Чтобы "власть" (здесь недифференцированная) была классово структурированной, фактическое распределение товаров и услуг внутри данного политического сообщества или государства должно быть рыночно организованным. Если это так, или в той мере, в какой это так, распределение жизненных шансов между членами политического сообщества (и другими на его территории) определяется их относительным положением ("классовой ситуацией") в организующем комплексе рыночных отношений, основными категориями которого являются "собственность" и "отсутствие собственности". В качестве альтернативы, чтобы "власть" была структурирована по статусным группам, фактическое распределение товаров и услуг в рамках данного политического сообщества или государства должно быть организовано по принципу престижа. Если это так, то распределение жизненных шансов между членами политического сообщества (и другими) определяется их членством ("статусной ситуацией") в организующем комплексе почетных ранжированных групп, основными категориями которых являются "положительно уважаемые" и "отрицательно уважаемые".

Хотя классово-структурированное распределение власти в политическом сообществе изображается как положительно отличное, оно отличается от статусно-группового распределения только в одном отношении, а именно: осуществляется ли распределение товаров и услуг через рыночные отношения (-"классово-структурированное") или вместо этого через нерыночные отношения (= "статусно-групповое"), то есть по месту жительства2. Таким образом, два указанных элементарных способа социальной структуры данного политического сообщества были для Вебера центральными категориями для использования при прослеживании исторического подъема рынка - то есть исторического вытеснения рыночными отношениями всех других видов социальных отношений, посредством которых "факторы" производства постоянно объединяются, получаемые продукты "циркулируют", воплощенные излишки "реализуются" и присваиваются, а материальные средства существования "распределяются". В той мере, в какой отношения между статусными группами организуют и опосредуют эти потоки, рынок (комплекс рыночных отношений) этого не делает, и классы в его терминах остаются несформированными. В той мере, в какой рынок организует потоки, отношения между статусными группами этого не делают, и статусные группы остаются несформированными (или, лучше сказать, "размытыми", поскольку историческая трансформация от феодализма к капитализму в Европе лежит в основе контраста).

Тем не менее, даже учитывая одномерность этого различия, оно сохранило в своей разработке вопрос центральной важности, вопрос о sich/fiir sich, заимствованный у Маркса. Мы используем его особым образом. Классы по отношению друг к другу, в данном политическом сообществе, являются sich по определению, но не тем самым fur sich. Здесь он недвусмысленно следовал домарксовой традиционной политической экономии, рассматривая непосредственные классовые интересы как заданные рыночной позицией и, следовательно, теоретически неопределимые, пока речь идет о коллективном действии, будь то прямое отношение к другим классам или косвенное через их отношение к аппарату политического сообщества (государства). Теоретически, чтобы объяснить (непрерывное) коллективное классовое действие и, следовательно, его отсутствие, необходимо ввести нечто помимо классовых интересов. В отличие от этого, статусные группы по отношению друг к другу по определению являются группами, наделенными способностью действовать коллективно по отношению друг к другу и действовать от своего имени по отношению к государству.

Политическое сообщество подразумевает "системы ценностей" (1968: 902), в соответствии с которыми его составные элементы обладают большей или меньшей легитимностью, престижем и т.д. по сравнению друг с другом, и по отношению к которым они обладают большей или меньшей гордостью, солидарностью или способностью действовать коллективно по отношению друг к другу. Статусно-групповая структура распределения власти, поскольку составляющие ее группы распределены по рангам, наделяет каждую из них большим или меньшим престижем и гордостью, а через это - солидарностью и способностью к коллективным действиям по отношению друг к другу. Классовая структура такого распределения власти, напротив, из-за рыночного принципа - который в своей деятельности по Веберу либо исключает все соображения чести из своих отношений, либо ограничивается ими в своей работе - не дает составляющим его классам необходимой солидарности в их отношениях друг с другом, а значит, и необходимой способности к коллективному действию в этих отношениях или на них. Короче говоря, чтобы немного выйти за рамки Вебера в этом резюме, статусные группы являются конституентами и тем самым носителями морального порядка, в смысле Дюркгейма. Классы таковыми не являются; если они и становятся таковыми, то в силу процессов, фундаментальных, но отличных от тех, которые образуют их как классы по отношению друг к другу, и не влекущих их.

Все это при очень строгом условии, что мы исследуем возможные социальные структуры распределения власти в рамках сформированного политического сообщества, государства в современных условиях. Сам Вебер, однако, ранее открыл возможность освобождения контрастных категорий класса и статусной группы от этой весьма ограничивающей предпосылки их построения. В третьем разделе "Власть, престиж и "великие державы"" он утверждал, что государства по отношению друг к другу "могут претендовать на особый "престиж", и их претензии могут влиять на "поведение их отношений друг с другом". "Опыт учит, - продолжает он,

что претензии на престиж всегда играли роль в возникновении войн. Их роль трудно оценить, ее нельзя определить в общем виде, но она очень очевидна. Сфера "чести", которую можно сравнить с "порядком положения" внутри социальной структуры, также относится к взаимоотношениям политических структур (1968: 911; курсив добавлен).

Но расширение сферы действия стратификационных процессов, чтобы их функционирование в рамках межгосударственной системы мировой экономики было "сопоставимо" с их предполагаемым функционированием в рамках одной из ее единиц (политического сообщества, будь то суверенное государство или колония), наталкивается на глубоко серьезные трудности. Иллюстрация этого утверждения - все, что позволяют время и пространство.

Вебер во "фрагменте" "Рынок" (глава VII части T w o в издании Рота-Виттиха [1968: 635-40]) проводит уместное и резкое различие между двумя фундаментально различными видами "монополий", встречающихся в рамках данного политического сообщества. С одной стороны, это "монополии статусных групп, [которые] исключают из своего поля действия механизм рынка". С другой стороны - "капиталистические монополии, которые приобретаются на рынке через власть собственности". Разница эллиптически уточняется: "Бенефициар монополии статусной группы ограничивает и поддерживает свою власть против рынка, в то время как рационально-экономический монополист правит через рынок" (1968: 639). Общая трудность, о которой мы говорили, может быть проиллюстрирована следующим образом. Предположим, что правительство одного из наших взаимосвязанных и почетных государств создает "монополию" в пределах своих границ для нескольких местных (национальных) производителей, скажем, автомобилей, настолько повышая импортные пошлины на автомобили, произведенные в других странах мира, что они перестают быть конкурентоспособными по цене. Они, как говорится, "вытеснены с рынка", что равносильно тому, что данное правительство ограничило и сохранило свою власть на мировом рынке автомобилей. Считаем ли мы эту ситуацию сравнимой на мировой арене с монополией статусной группы в рамках политического сообщества или с классово сформированной капиталистической монополией? Или же это немного и то, и другое: классовая - из-за рационального присвоения возможностей получения прибыли автомобильными фирмами, которые убедили правительство ввести ограничения; и статусно-групповая - из-за чувства национальной гордости и престижа, собранных в поддержку и порожденных этой политикой?

Мы подозреваем последнее. Но если мы правы, то веберовское резко очерченное структурное различие между классово-структурированным и статусно-группово-структурированным распределением власти в политических сообществах, становится слитной концепцией, когда используется для изучения процессов группообразования в мировой системе. И нам придется заново обосновать процессы классообразования и процессы статусно-группообразования, чтобы увидеть их во всех случаях как слитые и усиливающие друг друга наборы процессов, а не ограниченные их первоначальной и тщательной формулировкой как обязательно диаметрально противоположные в процессе взаимодействия.

Трудно противостоять интеллектуальному давлению, направленному на овеществление групп, на их постоянство и долговечность. Во-первых, большинство самосознающих групп утверждают в рамках своей легитимирующей идеологии не просто свое превосходство (тем или иным способом), а временной приоритет над конкурирующими группами. Группы, обладающие самосознанием и действующие коллективно в значительной степени, часто кажутся очень прочными и очень устойчивыми. Мы слишком часто упускаем из виду ту степень, в которой эта солидарность, эта реальность сама является продуктом деятельности группы в отношениях с другими, деятельности, которая, в свою очередь, становится возможной благодаря и оказывает непосредственное влияние на остальную социальную реальность. Сама деятельность групп по отношению друг к другу служит для существенного и содержательного изменения каждой группы, в частности, для изменения их перспективных границ и их отличительных и определяющих характеристик.

Позвольте нам предложить аналогию. Если у человека есть колесо пестрых цветов, которое включает в себя весь спектр цветового спектра, и если вращать колесо, то с увеличением скорости оно будет все больше и больше казаться сплошной белой массой. Наступает момент, когда невозможно увидеть колесо иначе, чем белым. Если, однако, колесо замедлится, белый цвет растворится в отдельных цветах, входящих в его состав. Так и с группами, даже (и, возможно, особенно) с теми самыми центральными институциональными структурами современной мир-системы - государствами, классами, нациями и/или этническими группами.5 Рассматриваемые в длительном историческом времени и широком мировом пространстве, они сливаются друг с другом, становясь лишь "группами". В коротком историческом времени и узком мировом пространстве они становятся четко определенными и образуют отличительные "структуры".

Различие между классами как таковыми и классами для классов полезно постольку, поскольку оно признает, что самосознание классов (и других групп) - это не константа, а переменная величина. Однако мы должны сделать еще один шаг вперед, опираясь на Маркса и Вебера, и признать вместе с ними, что само существование конкретных исторических групп по отношению друг к другу не является данностью, но также является переменной величиной. Можно возразить, что никто никогда не предполагал, что класс или этническая группа существовали всегда, и что все знают, что для каждой группы, конечно, существует м о м е н т ее появления на свет (как бы трудно это ни было определить). Но мы говорим не об этом.

В определенный момент исторического времени появились (или развились) буржуазия (мировая буржуазия или ее локальная версия в данной местности или у данного народа), каста браминов, венгерская нация и религиозная община буддистов. Должны ли мы считать, что с этого момента каждая из них продолжала существовать? Мы утверждаем, что есть смысл в том, что все эти группы на самом деле постоянно воссоздаются, так что со временем мы имеем действительно новое вино в старых бутылках, и что акцент на непрерывности и первичности существования группы, хотя он может иметь значительную идеологическую ценность для ее членов как таковых, имеет очень мало аналитической ценности для нас как наблюдателей. Переход от феодализма к капитализму нельзя объяснить борьбой классов, которые стали реально существовать только в результате этого перехода. Гражданская война в Ливане не может быть объяснена борьбой религиозных групп, которые стали реально существовать в значительной степени в результате этой гражданской войны.

Поэтому разумный анализ требует, чтобы мы раскрыли процессы, посредством которых группы (и институты) постоянно воссоздаются, формируются и уничтожаются в ходе непрерывной деятельности капиталистической мировой экономики, которая является реальной социальной системой, вступившей в историческое существование, прежде всего, в Европе в "длинном" шестнадцатом веке, и которая впоследствии была расширена в пространстве так, что теперь включает все другие географические области земного шара. Реляционная концепция и, следовательно, фактические структуры классов и этнических групп зависят от создания современных государств. Государства - это ключевые политические единицы мировой экономики, единицы, которые были определены и ограничены своим положением в межгосударственной системе. И эта система служила развивающейся политической надстройкой мировой экономики.

В первоначальных локусах капиталистической мир-экономики рождение дипломатии, так называемого международного права и идеологии государственного строительства (например, абсолютизма) совпало с началом функционирования мир-экономики. Конечно, эти государства быстро оказались в иерархической сети неравных сил. По мере включения новых территорий в капиталистическую мировую экономику, существующие политические структуры этих территорий обычно перестраивались довольно фундаментальным образом (включая даже определение их территориальных и "этнических" или национальных границ), чтобы они могли играть ожидаемую роль в реляционной сети межгосударственной системы. Эти государства должны были быть слабыми, чтобы препятствовать движению факторов производства через свои границы и, следовательно, периферизации производственных процессов. Поэтому, в некоторых случаях, существовавшие ранее политические структуры должны были быть "ослаблены". Но государства также должны были быть достаточно сильными, чтобы обеспечить тот же самый поток, ту же самую периферизацию. Следовательно, в других случаях существовавшие ранее политические структуры должны были быть "усилены". Но ослабленные или усиленные, эти воссозданные или, скорее, вновь созданные инкорпорированные государства в итоге оказались государственными структурами, слабыми по сравнению с государствами, специализирующимися на основных производственных процессах в рамках мировой экономики.

Классы и этнические/национальные группы или группировки, которые начали кристаллизоваться, кристаллизовались, так сказать, с трех сторон. Они определяли себя в первую очередь по отношению к этим государственным структурам, которые обеспечивали наибольшую численность вооруженных сил и доступ к экономическим возможностям, либо через прямое распределение постоянно растущего налогового дохода, либо через создание структурированных возможностей преференциального доступа к рынку (включая обучение). Они определялись теми, кто находился в центрах этих структур (и в центрах мировой системы в целом). И они воспринимались конкурентными группами в их реляционном окружении.

В связи с этими государственными структурами возникли несколько типов групп - классовые, национальные и этнические. В то время как классы развивались с точки зрения отношения домохозяйств к реальной социальной экономике, которой в данном случае была капиталистическая мировая экономика, класс для общества - это группа, которая делает сознательные заявления о принадлежности к классу, то есть претендует на место в определенном политическом порядке. Поэтому такой класс может вырасти только в связи с определенной политической идентичностью. Когда Э.П. Тхоумпсон (1964) пишет о становлении английского рабочего класса, он пишет об условиях, при которых городские пролетарии в пределах юрисдикции под названием "Англия" стали считать себя английскими рабочими и действовать политически в этом качестве. Класс "сделал" себя, как он подчеркивает, не только эволюцией объективных экономических и социальных условий, но и тем, как некоторые (многие) люди реагировали на эти условия.

Конечно, тот факт, что появился английский, а не британский рабочий класс, уже свидетельствовал о том, что был сделан ключевой политический выбор. Ирландские рабочие, например, были тем самым определены как другая группа. Таким образом, создание "класса" было ipso facto частью создания как минимум двух "национальностей" - английской и ирландской. На этом история не закончилась. Сегодня мы все еще видим более поздние последствия этих ранних событий. Протестантские городские пролетарии в Северной Ирландии сегодня не считают себя "ирландцами". Вместо этого они называют себя "протестантами", или "ольстерменцами", или (что наименее вероятно) "британцами", или даже всеми тремя. Понятно, что в действительности быть "протестантом" и быть "ольстерманцем" в данной ситуации практически синонимы; быть "католиком" и быть "ирландцем" - тоже синонимы. Конечно, есть протестанты и даже евреи, проживающие в Дублине, которые считают себя ирландцами. Это не смягчает значения религиозных терминов в Северной Ирландии.

Если сейчас появится какая-то политическая организация и будет настаивать на запрете использования религиозной терминологии в пользу, допустим, исключительного использования классовой терминологии, то такая группа будет выступать за определенное политическое разрешение конфликта. Если бы такая группа добилась успеха, реальность религиозных групп как социальных образований могла бы быстро исчезнуть в Северной Ирландии, как это произошло во многих других регионах мира. Примером может служить Швейцария, где люди в первую очередь идентифицируют себя как члены языковых групп и лишь в незначительной степени как члены религиозных групп.

Существует ли индийская буржуазия? Это вопрос не о сущностях, а об экзистенциальной реальности. Это политический вопрос, который разделяет самих индийских предпринимателей. Если мы можем сказать, что существует индийская буржуазия, а не просто представители мировой буржуазии, которые имеют индийские паспорта, то это потому, что эти буржуа верят, что индийский государственный аппарат играет или может играть важную роль в обеспечении их "классовых" интересов по отношению к рабочим Индии и буржуа в других регионах мира.

Граница между классами, как они устроены, и статусными группами любого типа гораздо более подвижна и размыта, чем классическая презумпция антиномии между классом и статусной группой. На самом деле очень трудно определить, когда мы имеем дело в первую очередь с одним, а не с другим. Это особенно верно, когда политический конфликт становится острым, и это одна из причин, по которой границы между социальными и национальными движениями становятся все более трудноразличимыми и, возможно, неважными.

Более того, даже среди традиционно определяемых статусных групп не очень полезно отличать "нации" от других видов "этнических групп". Похоже, что "нация" - это не что иное, как политическое утверждение, что границы государства должны совпадать с границами данной "этнической группы". Это используется для оправдания либо сепаратистских, либо объединительных движений. На самом деле, если бы мы использовали строгое определение понятия "нация", мы бы с трудом нашли хотя бы одно "национальное государство" во всей мировой системе. Это указывает на то, что "нация" - это скорее описание стремления или тенденции, чем существующего явления. В тех случаях, когда политические притязания (и/или определение другими) меньше, чем притязания на государственный суверенитет, мы склонны называть эту группу "этнической группой", независимо от основы притязаний, будь то общий язык, общая религия, общий цвет кожи или фиктивная общность родословной.

Фактическая история создания (реконструкции, переделки, разрушения) классов, наций и этнических групп - включая давление как "внешних" групп, стремящихся создать эти группы, так и "внутреннее" желание предполагаемых групп создать себя - это история постоянного подъема и спада интенсивности этих политических претензий на культурные одежды. Нет никаких свидетельств того, что за несколько сотен лет существования капиталистической мир-экономики один конкретный жанр притязаний вырос за счет других; каждый жанр, похоже, удержался на своем месте. Таким образом, утверждения о примордиальности на самом деле являются идеологическими. Это не означает, что не было системного развития. Например, ничто из приведенных здесь аргументов не противоречит утверждению о растущей классовой поляризации в капиталистической мировой экономике. Но такое утверждение относилось бы к классам как таковым, то есть на уровне реальной социальной экономики, капиталистической мировой экономики. Скорее, этот анализ следует рассматривать как аргумент в пользу того, что групповые образования (солидарности) являются процессами капиталистической мировой экономики и входят в число центральных базовых форм более узко проявляющихся усилий по политической организации.

В последние годы социологи различных интеллектуальных школ начали возвращаться к критике политической экономии Маркса, но таким образом, чтобы выйти за рамки механистического классового анализа, сформировавшего идеологию Второго и Третьего интернационалов, и за рамки столь же механистической концепции первичных статусных групп, которая доминировала в идеологии развития мировой социальной науки, доминировавшей в США в 1950-х и 1960-х годах.

С одной стороны, в эпоху гегемонии США (примерно 1945-70 гг.) единство мирового рынка, аналитически предположенное Марксом (когда он наблюдал эпоху британской гегемонии) и считавшееся исчезнувшим в конце XIX века, на самом деле постепенно восстанавливалось. Так называемые т р а н с п о р т и р о в а н и я стремились действовать с минимальными ограничениями со стороны государственно-политических аппаратов. В то время как концентрация капитала еще более возросла, его транснациональная экспансия за пределы американского ядра стала основным фактором усиления конкуренции на мировом рынке и укрепления единства мирового рынка. В этом контексте радикально изменилась роль государств, хотя и не везде в одинаковой степени. В частности, за пределами коммунистического мира акцент в их действиях сместился с территориальной экспансии и ограничения межпредпринимательской конкуренции внутри и за пределами национальных/имперских границ на укрепление конкурентоспособности своих территорий как мест производства и на поддержание транснациональной экспансии своих национальных капиталов. Тем самым они способствовали увеличению плотности и связанности мировых экономических сетей, что, в свою очередь, подрывало их способность влиять/контролировать экономическую деятельность даже в пределах собственных границ.

С другой стороны, антисистемные движения все больше и больше принимают одежду "движений национального освобождения", претендуя на двойную легитимность националистического антиимпериализма и пролетарского антикапитализма. Это придало им большую силу как мобилизующим движениям. Но поскольку они пришли к власти в конкретных государственных структурах, действующих в рамках межгосударственной системы, они оказались в плену ограничений этой системы, что привело, помимо прочего, к конфликтам внутри и между такими "постреволюционными" государствами.

Внятный анализ существующих тенденций в рамках мировой системы требует как возвращения к основам, в плане анализа операционных механизмов капитализма как способа производства, так и переосмысления операционных механизмов социальных групп (которые формируются, реформируются и, конечно, исчезают), конкурирующих и конфликтующих в рамках капиталистической мир-экономики, поскольку она продолжает развиваться и трансформироваться.

Дилеммы антисистемных движений

Противодействие угнетению неотделимо от существования иерархических социальных систем. Угнетенные слишком слабы - политически, экономически, идеологически - чтобы постоянно проявлять свою оппозицию. Однако, как мы знаем, когда угнетение становится особенно острым, или ожидания особенно обманутыми, или власть правящего слоя ослабевает, люди поднимаются почти спонтанно, чтобы крикнуть "стоп". Это принимает форму восстаний, бунтов, бегства.

Многочисленные формы восстания людей в большинстве своем были в лучшем случае лишь частично эффективными. Иногда они заставляли угнетателей ослабить давление или эксплуатацию. Но иногда им это совершенно не удавалось. Однако одной из неизменных социологических характеристик этих восстаний угнетенных является их "спонтанный", краткосрочный характер. Они приходили и уходили, оказывая тот эффект, который имели. Когда наступало следующее такое восстание, оно обычно не имело четкой связи с предыдущим. Действительно, это была одна из самых сильных сторон правящих слоев мира на протяжении всей истории - непрерывность восстаний.

В начале истории капиталистической мировой экономики ситуация оставалась более или менее такой же, какой она была всегда в этом отношении. Восстания были многочисленными, разрозненными, дискретными, сиюминутными и в лучшем случае лишь частично эффективными. Однако одно из противоречий капитализма как системы заключается в том, что те самые интегрирующие тенденции, которые были одной из его определяющих характеристик, оказали влияние на форму антисистемной деятельности.

Где-то в середине девятнадцатого века - 1848 год как нельзя лучше подходит в качестве символической даты - появилась социологическая инновация, имевшая глубокое значение для политики капиталистической мировой экономики. Группы людей, вовлеченных в антисистемную деятельность, начали создавать новый институт": постоянную "организацию с членами, должностными лицами и конкретными политическими целями (как долгосрочными, так и краткосрочными).

Подобные организованные антисистемные движения ранее не существовали: Можно утверждать, что различные религиозные секты выполняли аналогичные функции с аналогичной организацией, но долгосрочные цели религиозных сект были по определению потусторонними. Антисистемные организации, появившиеся в XIX веке, были преимущественно "политическими", а не религиозными - то есть, они фокусировались на структурах "этого мира".

Социальные и национальные движения

В течение девятнадцатого века возникли две основные разновидности антисистемных движений - те, которые стали называть соответственно "социальным движением" и "национальным движением". Основное различие" между ними заключалось в определении проблемы. Социальное движение определяло угнетение как угнетение работодателей над наемными работниками, буржуазии над пролетариатом. Идеалы французской революции - свобода, равенство и братство - могли быть реализованы, по их мнению, путем замены капитализма социализмом. Национальное движение, с другой стороны, определяло угнетение как угнетение одной этнонациональной группы другой. Идеалы могли быть реализованы путем предоставления угнетаемой группе равного юридического статуса с угнетающей группой путем создания параллельных (и обычно отдельных) структур.

В самих движениях и среди ученых долгое время велась дискуссия о различиях между этими двумя видами движений. Несомненно, они различались как в своих определениях проблемы, так и в социальных основах их поддержки. Во многих местах и во многие времена два вида движения чувствовали, что они находятся в прямой конкуренции друг с другом за лояльность населения. Реже, но иногда в XIX веке две разновидности движения находили достаточную тактическую согласованность для совместной политической работы.

Традиционный акцент на различиях двух разновидностей движения отвлек наше внимание от некоторых фундаментальных сходств. Оба вида движения, после значительных внутренних дебатов, создали формальные организации. Как таковые, эти организации должны были разработать базовую стратегию для преобразования своего непосредственного мира в том направлении, в котором они хотели его видеть. В обоих случаях анализ был идентичным. Ключевой политической структурой современного мира каждый из них считал государство. Если эти движения хотели что-то изменить, они должны были контролировать государственный аппарат, что прагматично означало "свой" государственный аппарат. Следовательно, основной целью должно было стать получение государственной власти.

Для общественного движения это означало, что, несмотря на интернационализм их идеологии - "рабочие всего мира, соединяйтесь!". - создаваемые ими организации должны были быть национальными по своей структуре. Аналогично, для национального движения целью стала государственная власть в конкретном государстве. Конечно, юрисдикция этого государства по определению была целью национального движения. Иногда такое движение стремилось к созданию совершенно нового государства, либо путем отделения, либо путем слияния, но в других случаях это "новое государство" могло уже существовать в форме колониального или регионального административного образования.

Тот факт, что две разновидности движений определяли одну и ту же стратегическую цель, объясняет их соперничество друг с другом, особенно когда рабочее движение стремилось получить власть в субъекте, из которого данное национальное движение стремилось выделить зону для создания нового государства.

Параллельные цели - получение государственной власти - привели к параллельным внутренним дебатам о способе получения государственной власти, который можно определить в полярных терминах как законный путь политического убеждения против незаконного пути мятежной силы. Это часто называли "реформа" против "революции", но эти два термина стали настолько перегружены полемикой и путаницей, что сегодня они больше затуманивают, чем помогают анализу.

Следует отметить, что в случае социального движения эти внутренние дебаты достигли кульминации в период между Первой и Второй мировыми войнами в существовании двух соперничающих и жестко конкурирующих Интернационалов, Второго и Третьего, также известного как конфликт между социал-демократами и коммунистами. Несмотря на то, что и Второй, и Третий Интернационалы утверждали, что у них одна и та же цель - социализм, что они являются движениями, основанными на рабочем классе и левых, и даже (по крайней мере, на некоторое время), что у них одинаковое марксистское наследие, они быстро стали жестко противостоять один другому, до такой степени, что их последующие случайные политические сближения ("народные фронты") казались в лучшем случае тактическими и сиюминутными. В каком-то смысле это остается верным и по сей день.

Если посмотреть на географию этих движений, то можно быстро заметить историческую взаимосвязь. Социал-демократические движения стали политически сильными и "пришли к власти" (конечно, электоральным путем, а затем в чередовании с более консервативными партиями) почти только в основных странах мировой экономики, но практически во всех из них. Коммунистические партии, напротив, стали политически сильными в основном в определенном диапазоне полупериферийных и периферийных зон, и пришли к власти (иногда путем восстания, а иногда в результате военной оккупации СССР) только в этих зонах. Единственными странами Запада, в которых коммунистические партии были относительно сильными в течение длительного периода времени, являются Франция, Италия и Испания, причем следует отметить, что Италия и Испания вполне могут считаться полупериферийными. В любом случае, партии в этих трех странах уже давно избавились от каких-либо мятежных настроений.

Таким образом, в 1980-е годы мы имеем дело со следующей политической историей современного мира. Социал-демократические партии фактически достигли своей главной политической цели, придя к власти в относительно большом числе основных государств. Коммунистические партии фактически пришли к власти в значительном количестве полупериферийных и периферийных стран - географически сконцентрированных в полосе от Восточной Европы до Восточной и Юго-Восточной Азии. А в остальном мире во многих странах к власти пришли националистические - иногда даже "радикально-националистические" или "национально-освободительные" - движения. Одним словом, если смотреть с точки зрения 1848 года, успех антисистемных движений был действительно очень впечатляющим.

Несбывшаяся революция

Как мы можем оценить последствия? В общих чертах, мы можем увидеть два последствия, которые двигались в совершенно разных направлениях. С одной стороны, эти движения, взятые в совокупности как своего рода "семья" движений, становятся все более значимым элементом в политике мировой системы и опираются на свои достижения. Более поздние движения извлекли выгоду из успехов ранних движений путем морального поощрения, примера, уроков политической тактики и прямой помощи. От правящих слоев мира удалось добиться многих уступок.

С другой стороны, приход к государственной власти всех этих движений привел к очень распространенному ощущению несбывшейся революции. Вопросы звучат следующим образом: добились ли социал-демократические партии чего-то большего, чем перераспределение в пользу тех, кто на самом деле является "средним" слоем в основных странах? Добились ли коммунистические партии чего-то большего, чем экономического развития своих стран? И даже тогда, насколько? И более того, не было ли это в первую очередь выгодно так называемому новому классу бюрократической элиты? Достигли ли националистические движения чего-то большего, чем позволить так называемому классу компрадоров отхватить чуть больший кусок мирового пирога?

Возможно, это не те вопросы, которые следовало бы задавать, и не та форма, в которой их следует ставить. Но на самом деле это те вопросы, которые задавались, и очень широко. Нет сомнений, что в результате скептицизм глубоко проник в ряды потенциальных и даже активных сторонников мировых антисистемных движений. По мере того, как этот скептицизм начал укореняться, появилось множество способов его выражения в идеологических и организационных терминах.

Период после Второй мировой войны был периодом большого успеха для исторических антисистемных движений. Социал-демократия прочно обосновалась на Западе. И дело не столько в том, что социал-демократические партии стали рассматриваться как одна из чередующихся групп, способных легитимно управлять государством, сколько в том, что основная программа социал-демократов, государство всеобщего благосостояния, была принята даже консервативными партиями, хотя и с неохотой. В конце концов, даже Ричард Никсон сказал: "Теперь мы все кейнсианцы". Коммунистические партии, конечно, пришли к власти в целом ряде государств. А после 1945 года начался долгий процесс деколонизации, который сопровождался драматическими, политически важными вооруженными столкновениями, например, во Вьетнаме, Алжире и Никарагуа.

Тем не менее, к 1960-м, а еще больше к 1970-м годам, начался "разрыв с прошлым" с появлением нового типа антисистемного движения (или движений внутри движений) в таких разных регионах мира, как Северная Америка, Япония , Европа, Китай и Мексика. Студенческое, черное и антивоенное движения в США, студенческие движения в Японии и Мексике, рабочие и студенческие движения в Европе, культурная революция в Китае, а с 1970-х годов и женские движения не имели одинаковых корней или даже последствий. Каждое из них было связано с политическими и экономическими процессами, сформированными конкретной и различной историей, а также различным положением в мировой системе тех регионов, в которых они возникли и развивались. Тем не менее, по всемирно-историческим меркам они возникли в один и тот же период и, более того, имели общие идеологические темы, которые явно отличали их от предыдущих разновидностей антисистемных движений.

Их почти одновременное появление во многом объясняется тем, что движения конца 1960-х годов были вызваны одним катализатором: эскалацией антиимпериалистической войны во Вьетнаме. Эта эскалация представляла непосредственную угрозу устоявшимся жизненным устоям и самой жизни не только вьетнамской, но и американской молодежи, а также война представляла явную угрозу безопасности китайского народа. Что касается европейской молодежи и рабочих, то, хотя непосредственной угрозы их жизни и безопасности не было, косвенные последствия эскалации (мировой валютный кризис, усиление рыночной конкуренции и т.д.) и идеологическое влияние движений в США, культурной революции в Китае и борьбы вьетнамского народа вскоре предоставили достаточно причин и обоснований для восстания.

В совокупности все эти движения и их вьетнамский эпицентр сыграли важную роль в раскрытии основной асимметрии во власти системных и антисистемных сил в мировом масштабе. Наиболее драматично эта асимметрия проявилась на полях сражений. Следуя прецеденту национально-освободительной войны Китая, вьетнамцы показали, как национально-освободительное движение может, перенеся противостояние с традиционными армиями на нетрадиционные территории (как в партизанской войне), ослабить и в конечном итоге разрушить социальные, политические и военные позиции многих имперских держав. С этой точки зрения, другие движения (в частности, антивоенное движение США) были неотъемлемой частью этих асимметричных отношений: в разной степени и разными способами они показали, как перенос противостояния между системными и антисистемными силами на неконвенциональную почву усиливает последние и затрудняет/парализует первые.

Итоги и последствия комбинированного и неравномерного развития антисистемных движений 1960-1970-х годов необходимо оценивать на разных уровнях. На местном уровне война во Вьетнаме имела весьма "традиционный" результат: приход к государственной власти "классического" антисистемного движения и последующее укрепление бюрократической структуры этого государства. Если смотреть с этой точки зрения, то на национальном уровне результат национально-освободительного движения во Вьетнаме существенно не отличался от предыдущих видов антисистемных движений (национальных и социальных). Однако на глобальном уровне война во Вьетнаме стала поворотным моментом в раскрытии пределов военных действий по принуждению периферии к иерархическому мировому порядку.

Эти пределы и их признание были результатом не только противостояния на полях сражений, но и, возможно, в большей степени, движений, развязанных в других частях мировой системы. Именно характер этих других движений наиболее четко обозначил отход от предыдущих моделей антисистемных движений и противопоставление им. В той или иной степени Культурная революция в Китае, студенческие движения на Западе, в Японии и Мексике, а также "автономистские" рабочие движения в Европе в качестве одной из тем рассматривали ограничения и опасности создания и укрепления бюрократических структур самими движениями, и это было новым.

Культурная революция была в основном направлена против бюрократической власти коммунистической партии, и, какими бы ни были ее неудачи с других точек зрения, главным ее достижением было именно то, что она предотвратила или, по крайней мере, замедлила консолидацию партийно-бюрократической власти в Китае. Студенческие и молодежные движения, возникавшие в самых разных условиях, были направлены не только против различных бюрократических сил, которые пытались их подавить (государства, университеты, партии), но и против всех попыток направить их на создание новых и укрепление старых бюрократических организаций. Хотя новые рабочие движения, как правило, заканчивались укреплением бюрократических организаций (в основном профсоюзов), тем не менее, герои этих "новых" движений продемонстрировали беспрецедентное осознание того факта, что бюрократические организации, такие как профсоюзы, могут развивать собственные интересы, которые могут отличаться в важных аспектах от интересов рабочих, которых они претендуют представлять. Конкретно это означало, что инструментальная позиция профсоюзов и партий по отношению к движению в беспрецедентной степени сочеталась и противостояла инструментальной позиции движения по отношению к профсоюзам и партиям.

Антибюрократическая направленность движений 1960-х и начала 1970-х годов может быть прослежена по трем основным тенденциям: огромное расширение и углубление власти бюрократических организаций в результате предыдущей волны антисистемных движений; уменьшение способности таких организаций оправдать ожидания, на которых основывалось их появление и расширение; и возрастающая эффективность прямых форм действия, то есть форм, не опосредованных бюрократическими организациями. В отношении первых двух тенденций нет необходимости добавлять что-либо к тому, что уже было сказано об успехах и ограничениях предыдущих движений, за исключением того, что реактивация рыночной конкуренции под гегемонией США после Второй мировой войны еще больше ужесточила ограничения мировой экономики, в рамках которых действовали государства.

Что касается повышения эффективности прямых форм действия, то эта тенденция касается в основном рабочего движения и коренится в совместном воздействии двух ключевых тенденций мировой экономики: тенденции к растущей коммодификации рабочей силы и тенденции к растущему разделению труда и механизации. На предыдущем этапе рабочие движения опирались на постоянные бюрократические организации, нацеленные на захват или контроль государственной власти по двум основным причинам. Во-первых, эти рабочие движения вначале были в основном выражением ремесленников и рабочих, которые были или собирались пролетаризироваться, но чья переговорная сила по отношению к работодателям все еще зависела от их ремесленных навыков. Как следствие, эти работники были крайне заинтересованы в ограничении предложения и расширении спроса на свои навыки. Это, в свою очередь, требовало создания профсоюзных организаций, ориентированных, с одной стороны, на сохранение роли ремесленного труда в трудовом процессе, а с другой - на контроль над приобретением ремесленных навыков. Как и все организации, которые пытаются воспроизвести "искусственно" (то есть вопреки историческим тенденциям) дефицит, позволяющий получать монопольную квазиренту, эти профсоюзы, ориентированные на ремесло, в конечном счете, зависели от способности использовать государственную власть для ограничения работодателей от извлечения прибыли из операций рынка. Искусственные (то есть нерыночные) ограничения были двоякими: государственные правила в отношении оплаты и условий труда рабочих; государственная легитимация объединения в профсоюзы и коллективных переговоров.

Вторая и более важная причина прежней зависимости рабочих движений от постоянных бюрократических организаций, нацеленных на государственную власть, была связана с вопросом о союзах и гегемонии. В большинстве стран мира борьба между трудом и капиталом происходила в условиях существования широких слоев крестьянства и среднего класса, которые могли быть мобилизованы политически для поддержки антирабочей государственной политики, а также экономически для усиления конкуренции в рядах трудящихся. В этих условиях труд мог одержать долгосрочную победу только путем нейтрализации или привлечения на свою сторону значительной части этих слоев. Этого нельзя было добиться путем спонтанных и прямых действий, которые часто приводили к отчуждению этих слоев. Скорее, для этого требовалась политическая платформа, привлекательная для крестьян и средних слоев, и организация, которая могла бы разработать и пропагандировать эту платформу.

К 1960-м годам произошли радикальные изменения с обеих точек зрения, как в основных регионах, так и во многих полупериферийных странах. Огромный прогресс в техническом разделении труда и механизации в межвоенные и послевоенные годы уничтожил или периферизировал в трудовом процессе ремесленные навыки, на которые ранее опиралась организованная сила труда. В то же время эти самые достижения наделили труд новой силой: силой наносить большие убытки капиталу, нарушая высокоинтегрированный и механизированный процесс труда. При осуществлении этой власти труд был гораздо менее зависим от внешней по отношению к рабочему месту организации (каковой обычно являлись профсоюзы), поскольку на самом деле разрушалась способность использовать взаимозависимости и сети, созданные самим капиталом на рабочем месте.

Более того, усилившаяся коммодификация труда привела к сокращению местной прослойки крестьянства, которую можно было эффективно и конкурентно мобилизовать для укрепления политической и экономической мощи труда. Что касается средних слоев, то беспрецедентное распространение и радикализм студенческих движений были симптомами углубляющейся коммодификации рабочей силы этих слоев, а также растущих трудностей мобилизации их против рабочего движения. (Этот процесс нашел отражение в обширной литературе 1960-х годов о "новом рабочем классе"). Из этого следует, что проблема союзов и гегемонии была менее центральной, чем в прошлом, и что, как следствие, зависимость труда от постоянных бюрократических организаций в успехе его борьбы еще больше уменьшилась.

Как мы видели, для многих людей вывод из этого анализа заключается в том, что антисистемные движения "провалились" или, что еще хуже, были "кооптированы". Смена "капиталистического государства" на "социалистическое государство" для многих, кто мыслит в этих терминах, не оказала того преобразующего воздействия на мировую историю - перестройки траекторий роста - в которое они верили. И переход от колонии к государству, будь то путем революции или путем переговоров, не имел не только всемирно-исторических последствий, но и, в большинстве случаев, даже внутреннего перераспределения благосостояния, столь заметного в программах этих движений. Социал-демократия преуспела не больше. Везде она находит свое занятие государственной власти лишь посредническим присутствием - ограниченным процессами накопления в мировом масштабе и двойным требованием к правительствам: хоронить мертвых и заботиться о раненых, будь то люди или имущество. К огорчению одних и аплодисментам других, единственное скоординированное усилие, направленное на мировую революцию, Коминтерн/Коминформ , полностью рухнул под дезинтегрирующим весом продолжающегося государственного строительства во всех местах его деятельности - его историческом центре, местах последующего успеха, других национальных аренах силы, точках маргинального присутствия. Все без исключения нынешние коммунистические партии в первую очередь озабочены внутренними условиями и лишь во вторую очередь, если вообще озабочены, мировой революцией.

Преобразованное историческое основание

С другой стороны, мы утверждаем, как мы уже говорили, что с точки зрения 1848 года успех антисистемных движений был действительно очень впечатляющим. Более того, этот успех ничуть не тускнеет, если смотреть на него с позиции сегодняшнего дня. Скорее наоборот. Ведь без такой оценки невозможно понять, откуда исторически взялась нетрадиционная местность, открытая самыми последними формами антисистемных движений, и куда, следовательно, эти движения, по всей видимости, двинутся в историческом будущем.

В то же время, однако, антисистемные движения, конечно же, не единственные агентства, которые изменили почву, на которой и через которую нынешние и будущие движения должны постоянно формироваться и действовать. Те, кого они должны уничтожить, - организующие агентства накопительной молодежи - также действуют, отчасти благодаря "внутренней логике", отчасти благодаря самим успехам движений и, следовательно, благодаря постоянно трансформирующейся исторической почве, которую эта "логика" имеет в качестве поля своего действия и противоречия. Прежде всего, продолжающаяся структурная трансформация капиталистической мировой экономики, по сути, открыла те места в ее общем функционировании, где процесс классовой борьбы оказывается формирующим стороны конфликта и поляризующим в формируемых отношениях.

В течение двадцатого века, фактически определяя его, в социальных отношениях накопления произошла масштабная морская перемена. Одним словом, реляционные сети, формирующие магистральные линии цепей капитала, были настолько структурно трансформированы, что само функционирование процесса накопления представляется исторически измененным. Именно эта продолжающаяся трансформация постоянно переделывает реляционные условия как организующих агентов накопления (по определению), так и тех, кто ведет с ними фундаментальную борьбу, антисистемных движений; и таким образом постоянно переделывается также реляционный характер самой борьбы и, следовательно, характер движений, определяемых ею. Проследим по шагам: жизненные циклы различных движений были частью и помогли сформировать структурный сдвиг; отсюда - традиционная борьба, определяющая движения как антисистемные; отсюда - сами движения и траектории, делающие их антисистемными. Мы изображаем происходящую трансформацию, очерчивая три ее грани в виде структурных тенденций.

С одной стороны, трансформация проявляется одновременно как рост "государственности" народов мира (число "суверенных государств" за ХХ век увеличилось более чем в три раза) и все более плотная организация межгосударственной системы. Сегодня практически все почти пятимиллиардное население земного шара политически разделено на подданных ста шестидесяти или около того государств межгосударственной системы, которая содержит большое количество формальных межгосударственных организаций. Это можно назвать расширением государственности. Углубление государственности - совсем другое дело. В основном мы имеем в виду растущую "силу" государственных органов по отношению к местным органам (в пределах или на пересечении с юрисдикцией государства). Измерения этого многообразны: от объемного расширения законов и органов по их исполнению, от налогов центрального правительства как растущей доли в измеряемом внутреннем или национальном продукте, до структурного расширения видов государственных органов, географического распространения мест их деятельности и растущей доли рабочей силы, формируемой их сотрудниками. Более того, подобно международным аэропортам по всему миру, и по аналогичным, хотя и более глубоким причинам, организационная форма государственности (сложный массив иерархий, образующих аппарат управления) везде имеет практически одинаковую анатомию, различия от места к месту - порядка вариаций на тему. Это вариации, которые, несомненно, имеют большое значение для субъектов государственной власти, но во всемирно-историческом плане это все же только вариации, а не качественные отклонения в форме.

Здесь, пожалуй, следует отметить последний момент. Уже много говорилось о том, что после прихода к власти социальных и / или национальных антисистемных движений происходит заметный рост структурной "централизации" государства, то есть заметный рост того, что мы здесь называем углублением государственности. И, рассматривая тенденции в формировании государства в рамках юрисдикций по отдельности, по очереди, мы действительно видим это. Однако, наблюдая за общей тенденцией формирования государства в современном мире как единой исторической системе на протяжении двадцатого столетия, трудно приписать эту общую тенденцию каким-либо "внутренним" процессам или, если на то пошло, даже взаимосвязанным успехам конкретных социальных и национальных движений, рассматриваемых в совокупности как лишь отдельные проявления единого сложного исторического процесса современной мировой системы. Ведь даже там, где, с этой точки зрения, всемирно-исторический процесс был наиболее слабым (движения наименее успешными), структурная тенденция формирования государства не менее очевидна, чем в других местах.

Еще более важным здесь, в некотором смысле, является еще более значительный рост плотности межгосударственной системы. Если использовать самые простые предположения и рассуждать чисто формально, исходя из четырехкратного увеличения числа государств, то их отношения друг с другом увеличатся в шестнадцать раз. Виды специализированных отношений между государствами межгосударственной системы расширились почти в такой же степени, как и виды внутренних государственных агентств. К этому можно добавить более десятка специализированных агентств ООН (в каждом из которых большинство государств являются членами) и очень большое количество региональных международных организаций (таких как ОЭСР, ОПЕК, АСЕАН, КОМЕКОН, НАТО, ОАЕ и т.д.). Если не ограничиваться наличием огромного набора межгосударственных отношений, но и частотой, с которой они активизируются, посредством встреч, почтовой, кабельной, телефонной, а теперь, все чаще, электронной почты, то плотность сети отношений межгосударственной системы сегодня, вероятно, в несколько раз превышает сопоставимую плотность официальной внутригосударственной сети отношений самой передовой и централизованно управляемой страны столетней давности (скажем, Франции).

В результате в деятельности каждого государства "внутренние" и "внешние" реляционные сети и процессы переплетаются до такой степени, что само различие, за исключением, возможно, пересечения границ людьми и товарами, начинает терять реальную силу (в отличие от номинальной силы, которая увеличивается с каждым подписанным договором, каждой посылкой, оцененной таможней на предмет пошлины, каждой выпущенной почтовой маркой). Следовательно, в той степени и объеме, которые никогда не предполагались успешными социальными и национальными движениями, когда они в конце концов обрели государственную власть, как то, что органы государства осуществляют внутреннее управление, так и то, как они это делают, все больше определяется, используя веберовскую пару, не автономно (как подобает суверенитету), а гетерономно (как подобает чему?).

Второй результат, не менее важный для нашей темы - нынешней и будущей местности, на которой действуют и будут действовать нынешние и будущие антисистемные движения - это степень, в которой практически все взаимоотношения между народами в различных государственных юрисдикциях стали измерениями отношений их соответствующих государств друг с другом. Речь идет не только о том, что путешественники получают паспорта и визы и проходят через эмиграционные и иммиграционные службы, или о том, что посылки должны быть отправлены с разрешениями на экспорт и импорт, обработаны и т.д. И так далее. Эти межгосударственные процедуры, которые ежедневно заново объявляют границы соответствующих юрисдикций каждого государства-участника, являются посредниками в перемещении людей, товаров и капитала, и практикуются уже довольно давно.

Однако "открытость" или "закрытость" границ государства для таких перемещений - заметим вскользь - всегда была не столько вопросом политики этого государства "по отношению к миру", сколько его местом в иерархической упорядоченности, присущей межгосударственной системе капиталистического мира-экономики. Это место определяется не только академиками, но и продемонстрированными или достоверными сильными сторонами отношений, практическими условиями, создаваемыми правящими классами. Скорее это вопрос присвоения межгосударственной системой всех прямых и косвенных отношений между людьми разных стран (государственных юрисдикций) - религиозных, научных, коммерческих, художественных, финансовых, языковых, цивилизационных, образовательных, литературных, производственных, проблемно-ориентированных, исторических, философских, ad infinitum - таким образом, что все они становятся, по крайней мере, опосредованными, а чаще фактически организованными, контрагентскими агентствами разных государств через их установленные или вновь сформированные отношения друг с другом. Следствием этого является подчинение взаимоотношений между народами мира не государственным мотивам, с которыми мы все хорошо знакомы, а мотивам системы государств, с которыми большинство из нас не знакомы.

Следует кратко отметить, что существует ряд последовательных исторических противоречий, формирующихся в процессе воссоздания всех разновидностей социальных отношений в сети, не имеющие ни межгосударственных, ни внутригосударственных рамок. Многие виды сообществ - в смысле сообществ верующих/практикующих - образуют в некотором роде "миры" по отношению к другим, в отличие от них и часто в конфликте со всеми остальными, то есть с теми, кто не принадлежит к их сообществу, кто не является верующим или не практикующим, следовательно, не является его членом. Часто это большие, всеобъемлющие миры: исламский мир; научный мир; африканский мир (или, как сегодня в США, мир черных); женский мир; мир рабочих или пролетариев и так далее. Далеко не очевидно, что такие сообщества сознания могут даже существовать, а тем более расти, в структурно развивающихся межгосударственных и внутригосударственных рамках. Подобное противоречие, отмеченное здесь, в еще большей степени характеризует популярные движения за мир и охрану окружающей среды, но это потому, что в современном мире они неизбежно ориентированы на государство; тогда как сообщества сознания, о которых мы говорим, развиваются независимо от государства (следовательно, скорее в противоречии с ним и межгосударственностью, чем через них).

Разделение труда, централизация капитала

Мы подробно остановились лишь на одном аспекте продолжающейся структурной трансформации капиталистической мир-экономики, который рассматривается через плоскость межгосударственной системы и ее составных единиц, государств, и их взаимоотношений друг с другом. Мы сделали это по двум причинам. Одна из них заключается в кажущейся неизменной склонности исторических социологов продолжать - несмотря на очевидность обратного - либерально-идеологическое различие между "государством" и "экономикой", или "государством" и "рынком" в некоторых версиях, как если бы это были фундаментальные теоретические категории. Другая - столь же распространенная, хотя, по-видимому, менее непроницаемая, склонность представлять - опять же, несмотря на все доказательства обратного - что капиталистическая мировая экономика развивалась, как растет луковица, от сердцевины мелких и локальных начал через последовательно увеличивающиеся кольца до образования внешней периферийной кожицы, все в силу, с этой точки зрения, саморасширения капитала через его все большее подчинение труда.

Теперь мы переходим к более кратким наблюдениям еще двух сторон этой трансформации. Вторая грань заключается в организации структурирования другой плоскости функционирования капиталистической мир-экономики - осевого разделения труда. Это комплекс взаимосвязанных процессов производства/транспортировки, который так упорядочен, что прибавочная стоимость, создаваемая в процессе производства и транспортировки, исторически непропорционально присваивается в организующих центрах многочисленных и более или менее длинных цепочек или сетей зависимых производственных процессов. Таким образом, воспроизводятся модели отношений, которые влечет за собой такое упорядочивание, и, по дополнительным причинам, их воспроизводство циклически углубляет различия в производственном потенциале между организующими центрами или ядрами осевого разделения труда и его все более периферизированными частями. В двадцатом веке основополагающая трансформация привела к действительно масштабным изменениям в составляющих соотношениях сложной оси "ядро-периферия" и, следовательно, в картировании их соответствующих глобальных зон, результаты которых - обычно представляемые как результат государственной политики - широко известны. Более непосредственный интерес представляет необычайный рост в последние десятилетия давнего агентства организующего центра или ядра социализации производства (следовательно, труда) в мировом масштабе, а именно того, что в настоящее время называется многонациональной или транснациональной фирмой. Одним словом, многие отношения, зависящие от материальных процессов производства, которые были отношениями обмена - или, в случае их нового формирования, могли бы быть другими условиями (и, следовательно, рыночно организованными сетями товарных потоков или потенциально таковыми), - трансформировались во внутрифирменные отношения (или, в случае их нового формирования, стали внутрифирменными отношениями). Элементарное устройство - централизация капитала в форме фирм, предпринимательски организующих географически обширные и технически сложные (для того времени) цепочки взаимосвязанных производственных операций - едва ли является новым. В конце концов, именно это отличало зафрахтованные купеческие (sic!) компании семнадцатого и восемнадцатого веков от других капитализированных операций. Но в последние десятилетия это "элементарное устройство" капиталистической мировой экономики все больше и больше формируется в масштабах и в форме как организации, так и производства, что является исторически оригинальным. Реконструкция транснациональными корпорациями разделения и интеграции трудовых процессов в мировом масштабе фундаментально меняет исторические возможности того, что все еще называют, и пока даже не ностальгически, "национальными экономиками".

Третье лицо продолжающейся структурной трансформации, которую мы здесь вскользь рассматриваем, проявляется, так сказать, в массовой централизации капитала в послевоенные десятилетия. Медленно, медленно, но все более определенно центральное агентство капиталистического накопления в мировом масштабе, формирующийся мировой правящий класс, организует реляционную структуру для постоянного разрешения масштабных противоречий, все более очевидных между контролем транснациональных корпораций над взаимосвязями между производственными процессами и, следовательно, ответственностью за них, и контролем многонациональных государств над трудовыми ресурсами, которые эти производственные процессы вовлекают, все более или менее спорадически, и, следовательно, ответственностью за них.

Эта организуемая структура, по сути, является своего рода заменой, на "более высоком уровне", конечно, колониальных империй, к разрушению которых стремились национальные движения, а новая гегемонистская держава, Соединенные Штаты, требовала этого. Благодаря этим договоренностям, а также таким их разновидностям, как китайские уступки и капитуляции в Ото-Мане, осевое разделение труда было упрочено и, в зависимости от структурных циклов самой системы, обеспечено. Тридцатилетняя война двадцатого века (1914-45), в той мере, в какой она была связана с этими договоренностями, решила вопрос о гегемонистской власти (борьба США против Германии, как тогда понимали), но оставила для изобретения средства ее осуществления и, вместе с этим, увековечивания как осевого разделения труда, так и необходимых множественных суверенитетов, через которые действует межгосударственная система, а значит, и отношения гегемонии.

Это изобретение было долгожданным и, похоже, появилось в полной мере, как мы уже говорили, только после того, как узость границ военной силы великой державы была окончательно установлена вьетнамцами для всеобщего обозрения. Массовая централизация имеет в качестве своих органов довольно небольшие специальные руководящие комитеты консорциумов, каждый из которых состоит из нескольких сотен банков, работающих в тесной связи как с центральными банками, так и с международными агентствами, в частности с МБРР, МВФ и БМР. Централизация здесь происходит на денежном узле в цепи капитала, а заемщиками являются не непосредственно капиталистические предприниматели, а государства, которые, в свою очередь, используют более или менее обремененные кредиты для работы с транснациональными корпорациями, оперирующими нераспределенными излишками в различных проектах "развития", которые, по мере их материальной реализации, способствуют тому, что некоторые называют "индустриализацией третьего мира", и приводят именно к "деиндустриализации" ранее основных регионов.

Эта сторона трансформации действительно предлагает пересмотреть теоретически предполагаемую взаимосвязь централизации и концентрации капитала. Но еще в большей степени она требует переосмысления фундаментальной природы процесса накопления в том виде, в каком он представлен через идею цепей капитала. Ведь когда государства-должники сталкиваются с трудностями, одно из агентств этой схемы, МВФ, выступает с планами жесткой экономии, суть и содержание которых сводится к снижению издержек, теперь уже международных, на ежедневное и поколенческое воспроизводство рабочей силы (внутри?) каждой из стран.

Этот механизм сам по себе не является исторически новым - вспомним, например, капитуляцию Ост-Тумбона - но он гораздо более масштабный и, как структурный массив процессов мировой системы, гораздо более частый в появлении и показательный по своим последствиям для структурирования процесса накопления как такового.

Вместе эти три аспекта продолжающейся структурной трансформации современной мир-системы, все они в большей или меньшей степени раскрывают структурное окружение государственной власти, захваченной или занятой антисистемными движениями в течение двадцатого века, и указывают на степень и вид перестройки местности, с которой должны столкнуться нынешние и будущие движения подобного рода. Они также указывают - хотя это и не является здесь нашей центральной задачей - на анахронизм содержания, которое мы придаем понятиям, с которыми мы обычно работаем. Таким образом, дилеммы антисистемных движений в некоторой степени являются непреднамеренным продуктом своего рода фальсификации сознания со стороны не побирушек и даже не побирушек, а наиболее заинтересованных представителей интеллигенции.

Остается вопрос, на котором стоит закончить - поднять в качестве своего рода коды - поскольку ничто до этого напрямую не предвосхищало его. Это продолжающаяся трансформация коммуникационных сетей. В "Коммунистическом манифесте" отмечается: "И этот союз, для достижения которого мещанам средневековья с их жалкими шоссейными дорогами требовались столетия, современные пролетарии, благодаря железным дорогам, достигают за несколько лет". Прошло почти полтора столетия с тех пор, как это было написано. Эта фраза нисколько не потеряла своей силы. Но ее нужно понимать в современном ключе. В Соединенных Штатах в 1960-х годах взаимосвязь между сотней или около пятидесяти демонстраций чернокожих и еще более многочисленными публичными формами антивоенного движения обеспечивало телевидение, поэтому офицер, ответственный за проведение операции в Гренаде (Гренада: по территории и численности населения меньше, чем половина штата Нью-Йорк), правильно, с точки зрения правительства США, постановил, что вторжение не должно сопровождаться новостным освещением. Та забота, о которой говорилось в "Манифесте", - материальные средства единения географически разделенных людей - остается центральной. Сами средства и сама форма их материальности были коренным образом преобразованы. Все больше и больше антисистемных движений будут обнаруживать, что их собственная сплоченность и согласованность формируется и разрушается новейшими средствами опосредования социальных отношений.

Где же мы находимся? Мы массово, серьезно нуждаемся в реконструкции стратегии, возможно, идеологии, возможно, организационной структуры семьи мировых антисистемных движений; если мы хотим эффективно справиться с реальными дилеммами, перед которыми мы поставлены, поскольку "государственность" государств и "капиталистическая" природа капитализма растут невероятными темпами. Мы знаем, что это создает объективные противоречия для системы как таковой и для управляющих статус-кво. Но это создает дилеммы для антисистемных движений, почти столь же серьезные. Мы не можем рассчитывать на "автоматизм" прогресса, а значит, не можем отказаться от критического анализа наших реальных исторических альтернатив.

Продолжение: https://vk.com/@deminded-antisystemic-movements-1989-2