Ян Ст. Мартин. ЛУЧШИЕ АНГЕЛЫ

Я знаю, что был избран, вот только не помню как и почему.

Мои шаги тихо отражаются от мозаики, покрывающей пол прохода. В те времена, в первые дни после возвышения, я ходил медленнее, тогда каждый новый вдох приносил новое откровение о моей изменяющейся плоти. Это меня полностью устраивало, ведь давало время, чтобы упиваться окружающим меня великолепием.

Стены покрывали шедевры, выполненные в масле, фресках, золоте, каждое произведение идеально перетекало в следующее, более невероятное чем предыдущее. Проницательность, детали в них – от всего этого по моей покрытой шрамами коже пробегала дрожь. Каждое из творений по отдельности заняло бы почётное место на каком угодно мире, за исключением Терры.

Это продолжилось и в следующем коридоре, в котором удивительное искусство покрывало каждую поверхность: стены, пол и потолок над ними. Мне было бы легко забыть, где я нахожусь, если бы не вездесущий гул сердца «Алой Слезы».

Наконец я увидел место, в которое шел. Передо мной высились двойные двери, элегантно покрытые поразительными сценами ангельской красоты, отделанные жемчугом, рубинами и золотом. Двое элитных терминаторов легиона охраняли их, неподвижные словно статуи, до того момента, как мое приближение не вдохнуло жизнь в их фибромускулы.

Не последовало и слова вызова, но в коридоре раздался звон мечей, сведенных вместе, чтобы преградить мне путь. Я опустил капюшон своей простой, алой робы аспиранта, открыв им лицо с последними остатками былой человечности. Терминаторы изучали меня, и мой ныне улучшенный слух уловил тихие щелчки, пока они разговаривали с единственным человеком в покоях за дверями.

С лязганьем стали терминаторы опустили клинки и разошлись передо мной, пока дверь медленно открывалась.

Несколько долгих мгновений я стоял на пороге, счастливый просто от взгляда на то, что находится передо мной. Я ожидал огромную комнату с высокими расписными потолками и ценными работами неописуемой красоты, хранящимися на постаментах или аккуратно висящими в тихом рокоте стазисных полей, но оказался в простой студии, немногим отличной от той, которую можно найти в любом городе любого мира в пределах постоянно расширяющегося Империума. Однако не это приковывало меня к месту.

В центре студии стоит источник божественной крови, которая течет в моих венах. Подобному творению место в галерее, в окружении таких же шедевров, но и там он без усилий обратил бы их в жалкие подобия. Его крылья слегка шевельнулись, перья столь же белые как чистый снег, и он посмотрел на меня с благородным выражением, требующим преданности или даже поклонения.

Мне потребовалось совершить физическое усилие, чтобы преодолеть всепоглощающее желание упасть на колени в присутствии примарха, и сдержать слезы, готовые вырваться от одного взгляда на него.

Ангел.

— Здравствуй, сын мой, — сказал Сангвиний. – Мне интересно посмотреть, как ты работаешь.

Только тогда я заметил оборудование, заполнявшее студию. Тут были инструменты и верстаки, печь и горнило, наборы из разных песков и раздробленных минералов, которые, если их соединить, породят чудеса.

Как и все остальные неофиты, я был подвержен множеству художественных направлений, будучи частью моего обучения как легионера.

Я сочинял сонеты и симфонии, рисовал портреты и сцены из истории Ваала, ваял из глины и мрамора героев прошлого. Но как и ко всем Кровавым Ангелам, одно из видов искусств взывало ко мне с настойчивой силой, и для меня это было стекло.

По правде, этот способ выражения нашел меня гораздо раньше. Мои воспоминания о жизни до легиона исчезают с каждым прожитым днем, быстро распадаясь, но фрагменты иногда остаются. Тут изображение, там бессвязная эмоция.

Я помню день, когда умерло мое племя, когда на них напали и вырезали мутировавшие орды, которые терроризировали Ваал и его луны за долго до прибытия примарха. Я помню огонь, лизавший землю, превративший песок в грязное, зазубренное стекло. С его осколком я и выжил, сражаясь, чтобы убежать в бесконечные дюны сухих, отравленных радиацией пустошей, пока мои нынешние хозяева не найдут меня.

— У тебя есть все необходимые материалы? – спросил Сангвиний, выдернув меня из размышлений.

— Да, повелитель, — киваю я быстро. – Этого более чем достаточно. — Тогда приступай, — Сангвиний указал на печь и инструменты. – Погрузись в работу. Словно меня тут и нет.

— Это невозможно, сир.

Примарх мягко улыбнулся.

Я подхожу к печи, выбирая комбинацию песка и фрагментов земляного стекла, после чего загружаю их внутрь. Они быстро плавятся от высокой температуры, образовав в основании лужицу светящейся жидкости.

Я набираю воздух, беру инструмент для выдувания, полую трубу длиннее меня, погружаю его в печь, и, крутя и проворачивая в руках, собираю немного расплавленного стекла на него. Материал имеет консистенцию меда, и я быстро приступаю к приданию ему формы, применяя жар ручного огнемета, чтобы он оставался податливым и не слишком остывал.

После часов нагревания и охлаждения, надрезания и придания формы, и, наконец, закалки в керамическом горниле, моя работа окончена. Когда она достаточно остыла, чтобы ее можно было взять, я вытаскиваю произведение и помещаю на пьедестал перед моим примархом, который наблюдал за его созданием в тишине. Я отошел на шаг, склонил голову, и стащил защитные рукавицы, ставшие мне ненужными.

Сангвиний смотрит вниз и видит свое собственное изображение. Я сделал точное подобие лица примарха. Я вдавался в мельчайшие детали, бросая взгляды на Ангела, дабы убедиться в полной схожести во всём, не считая цвета. Стекло сияет зеленью леса, словно его сделали из изумруда.

— Цвет, — проговорил Сангвиний, оставив вопрос повиснуть.

— Почва Ваала, — отвечаю я. Богатая железом земля дома легиона, известная своим глубоким багровым цветом, превратилась в зеленую, когда ее добавили к расплавленному стеклу.

— Ваш приход ознаменовал перерождение Ваала, — поясняю я. – Объединение племен, мир, Император, все это было трансформацией и новым притоком жизни для нас, надеждой, что наша планета снова станет такой, какой некогда была.

Сангвиний проворачивает скульптуру в руках, проводит по чертам лица кончиками пальцев: — Это демонстрирует навык, страсть и даже прозрение. Тем не менее, это провал в самом важном.

Провал. От этого слова из уст моего генетического повелителя я тут же похолодел, словно меня в спину ударили ножом: — Я не понимаю, повелитель.

— Ты не справился. – продолжил примарх, — в тот самый момент, когда создал что-то для меня, а не что-то изнутри себя. Ты хотел польстить, а не вдохновить. Художник должен творить так, словно его творения увидит только он сам, воплощенные в жизнь частички его естества. Иначе он просто ремесленник, торговец, продающий на рынке изделия за монеты.

Я чувствую, как мое сердце опустилось, а руки онемели. Это ощущение не сильно отличается от того, которое пережил, забрав свою первую жизнь на испытаниях вознесения. Ощущение, словно я переступил черту, за которую уже никогда не смогу вернуться, но теперь это провал.

— В следующий раз я хочу, — сказал Сангвиний поставив скульптуру обратно на постамент и отойдя от нее, немедленно забыв о ней, — увидеть тебя, а не себя.

Я поднимаю взгляд.

— Следующий раз, милорд?

— Да, Йехоэль, — улыбнулся примарх. – А теперь начинай заново.

С годами приходят изменения — в Империум, в легион и к самим Кровавым Ангелам. Постоянные войны Великого Крестового похода, распространяющие владения Императора по Галактике, выигрываются острыми мечами легионеров. Новые шрамы марают золотой корпус «Алой Слёзы» и сыновей, ходящих по её коридорам.

Я и сам отмечен ими, коллекция рванных отметин пересекают мою сверхчеловеческую фигуру, перекрывая те, которые нанес нож апотекария. Война смысл моей жизни, причина, по которой бьются мои сердца, а лёгкие дышат. Но, по задумке моего отца, это не единственное, на что я способен.

Студия — это моё убежище, святилище, в котором я направляю свой разум от тренировок с оружием и навыков уничтожения к другим занятиям. На протяжении долгих недель пока моя рота безустанно приносила Согласие одному миру за другим, я не мог творить, и я рад возможности ещё раз почувствовать на моем лице жар печи.

Но моё спокойствие внутри моего убежища быстро исчезает.

Вынув оконченное изделие из печи, я сплюнул, мне противна изуродованная скульптура, которая закалялась в её горниле. Мой изначальный подбор был плох, неправильный сбор материалов, образовавших сердце работы. Углы, которые я вылепил, неуклюжи, надрезы и выпуклости, которые я щипцами сделал в расплавленном стекле, страны и неэлегантны. Пропорции нарушены. Скульптура напоминает работу любителя, даже ребёнка, а не воина легиона, потратившего годы на совершенствование своего мастерства.

С криком злости я бросил скульптуру на землю, превратив её в кучу острых стеклянных осколков, рассыпавшихся по всему полу. Яростное дыхание вырывается из моего носа и между моих зубов. Мои кулаки сжимаются и расслабляются, один покрытый мозолями и чёрный от копоти печи, второй — его рокочущее подобие из чёрного железа.

— Что случилось, сын мой?

Я подскочил, я был так поглощен гневом, что не заметил изменений, происходящие в воздухе в присутствие примарха, неосязаемое сияние, которое он излучает, куда бы не шёл. Обычно оно наполняет вдохновением, но стоя тут, окруженный осколками моей уничтоженной работы, я ощущаю лишь вину.

— Дело в моей руке, отец, — отвечаю я, посрамленный нарушением дисциплины. — С тех самых пор, как мы закончили очищение Адриантиса, с тех самых пор как я потерял руку и её заменили этой машиной, я больше не могу придавать форму стеклу. — я поднял руку, и металлические пальцы зажужжали, когда сжал их. — Словно меня покинуло всякое прикосновение.

Примарх не ответил мне сразу. Вместо этого он медленно прошелся по студии, его огромные крылья вздымались синхронно с дыханием. Он не на долго останавливался около каждой созданной мной вещи, осматривая каждую скульптуру и сосуд.

— Скажи мне, — наконец-то то произнёс Сангвиний.— Какое определение ты дашь искусству, Йехоэль? Что это слово означает для тебя.

Перед тем как ответить, я на мгновение задумался:

— Искусство — это попытка выразить те аспекты нашего разума и сердца, которые этому противятся, — отвечаю я. — Это воплощение эмоций.

— Я не спросил, что по этому поводу скажет учебник, — мягко засмеялся примарх, — Я спросил, что оно значит для тебя, сын мой.

Я смотрю на своего генетического повелителя.

— Мы столь многое дали тебе, — продолжил Сангвиний. — Как и всем тем, кто вознёсся в ряды моего легиона, но мы так же многое отняли. Цена, которую вы платите, чтобы стать космодесантником велика, и столь многие, марширующие под знаменами моих братьев, откидывают узы своего происхождения, некоторые даже с радостью. Но не все зачатки того, чем мы некогда были, должны быть принесены в жертву.

Он остановился около одной скульптуры, которую я создал шесть лет назад, одно из более абстрактных моих творений, пришедших ко мне в момент окончания битвы против омерзительных зеленокожих.

— Есть области деятельности, — сказал Сангвиний, — которые могут связать тебя с расой, к которой ты некогда принадлежал, способные напомнить тебе о смысле и красоте того, что мы защищаем. Поэтому каждый брат Девятого занимается искусством по своему выбору. Ведь сколько бы разрушения мы не несли, мы не должны забывать, что также способны созидать.

Сангвиний остановился около моих емкостей с материалами, зачерпнув жменю мелкого песка и позволив ему просочиться между пальцев.

— Настанет день, когда наш поход закончится. Вся галактика станет владениям моего отца и настанет момент, когда в разрушении больше не будет нужды, не будет больше кровопролития. Что тогда будут делать легионы, Йехоэль? Что станет с нами?

Я не могу найти ответ, ведь по правде, я никогда не размышлял над подобным будущем. Моя жизнь в боевой роте научила меня, что основа нового Империума будет заложена жизнями Легионес Астартес, камни этого великого сооружения скрепляюся добровольно отданной кровью. Это славный конец, и только он приходил мне в голову.

— Отбросят ли нас? — продолжил Сангвиний, еще раз обойдя студию. — Будут ли нас воспринимать как всего лишь пережиток другой, более варварской эпохи, необходимое зло, которое использовали как средство для достижения великой цели? Или мы можем стать чем то большим? Робаут сделал из сыновей государственных деятелей, а Магнус Красный вырастил легион мыслителей, философов и лекарей. Через искусство, улавливая и очищая то удивительное, что есть во вселенной, создавая работы, которые нас с ней соединяют и приумножают её красоту, мои Кровавые Ангелы докажут моему отцу, что мы больше чем машины для убийства. Что когда все битвы будут выиграны, для нас найдется место. Но для этого, нам необходим триумф духа.

— Духа? — переспрашиваю я. В то время, как по правде, легион сохранил некоторые остаточные мистические верования Ваала, мы всегда следовали за примархом в его приверженности Имперским истинам Императора. — Вы верите, что подобные вещи существуют?

Сангвиний колебался:

— Я верю моему Отцу. — наконец ответил он. — Но при этом я верю и тому, что видел в собственном разуме.

Он сказал не все, что думал, но до того, как я смог уточнить, он указал на мою новую руку.

— Ты не первый, кто встретил трудности, которые должен преодолеть, следуя своему ремеслу, сын мой. И ты точно не последний. Служа моему отцу, мои сыновья во всем нашем легионе получали тяжелые ранения. И тем не менее, каждый из них берет в руки кисть, перо или токарные инструменты. В конце концов, даже почтенный Йофиал все ещё без устали работает над мрамором из своего саркофага.

Мое самое яркое воспоминание о Йофиале это то, как он пробивается через ворота города при помощи осадного молота:

— Это правда, повелитель?

Сангвиний усмехнулся:

— Попробуй его остановить. Твоё прикосновение, как ты его рассматриваешь, исходит из твоей плоти в той же мере, что и у него. Оно внутри тебя, Йехоэль, и все что ему необходимо, чтобы вырваться наружу, это вера в то, что оно всё еще там.

Я склонил голову, справедливо отчитанный, но благодарный за его слова.

— Итак, — сказал Сангвиний. — Ты все ещё веришь, что искусство исходит из рук?

— Нет, отец.

— Хорошо. Теперь бери инструменты и начинай по новой.

Я иду по коридорам «Завета Ваала», нового флагмана, провозглашавшего с каждым отзвуком шага, звуком и запахом, что он стал памятником всему, что они потеряли.

Тут мало красоты для созерцания. Стены из голой пластали и ребристого адамантия, грубая функциональность имперского кораблестроения была оголена без малейшей мысли об эстетике. С регулярными промежутками стоят знаки или памятники, или фреска, украшающая потолок в оживлённых проходах, но их относительная скудность лишь усиливала холодную серость металлических костей корабля. Я вижу, что мои боевые братья думают также. Прошедшая битва, и откровение, к которому она привела, украло у нас красоту.

Мы потерянное братство, плывущее в вихрящихся потоках варпа, который, как мы теперь знаем, обладает сознанием и желает нам зла. Концепция предательства никогда не появлялась в наших мыслях. Миры, которые отвергали согласие были всего лишь невежественны, а не вероломными. Но теперь слово застряло в голове каждого из нас, как откровение, которое больше никогда не покинет. Твердая почва, которую мы некогда ощущали под ногами, исчезла под нами словно зыбучий песок. То, что мы увидели, новые реальности, которые мы считали не могут существовать, все это изменило тех, кто выжил.

Я иду в студию, которую собрал, когда вступил на борт. Когда столько всего было унесено ветром, каждый из нас цепляется за всё, что можем, из того времени, которое теперь утрачено для нас. Всего несколько недель прошло, но оно исчезло навсегда. Мы стремимся вернуть красоту, когда всё, что мы можем видеть – это ад.

Мои инструменты теперь проще, печь меньше чем та, к которой я привык, но они работают, и это всё, что от них требуется. Во время работы я позволяю мою разуму парить, учась ловить вдохновение из того, что есть бессознательного во мне. Жар и звуки отвердевающего стекла, которое я кручу и приглаживаю в своих руках по мере того, как оно принимает форму, в этом медиативном состоянии мягки в моих ушах.

Сангвиний пришел, чтобы наблюдать за моей работой, как он делал раньше, хотя это первый раз на борту «Завета». Теперь он ходит иначе, даже несмотря на то, что его ноги зажили. Как и у его сыновей, не все шрамы, которые несет мой отец, можно увидеть. Некоторые засели глубоко в его разуме, догадаться о них можно только по загнанному отблеску, который никогда не покидал его глаз после Сигнус Прайма.

Я вынимаю мою работу из печи, инстинктивно аккуратно проворачивая трубку для выдувания. Поставив ее на полочку, я продолжил проворачивать ее, выбирая побитую тару из моих материалов. Я открыл и поднял ее, не желая вдыхать содержимого. Словно темный снег, я высыпал пепел, серые пылинки слились с остывающим стеклом, изгоняя чистоту кристалла.

— Покажи мне, что ты видел, — сказал примарх, пригнувшись около меня. – Что ты сотворил?

Я отошел на шаг, позволяя ему взглянуть на мою работу в первый раз сам осознано смотрю на нее. Это создание из невозможного переплетения змеи и бескожей собаки, подымающиеся из центра увядающего взрыва и держащее окровавленное сердце в своих черных зубах. Я изучаю точную запутанность, которую сделали мои руки, вздрагивая от небольших форм, покрывающих его пестрые бока, узнавая горящие руны, приходящие ко мне в каждый горестный момент, когда я ищу сна.

— Нет!

Я моргнул, и трубка для выдувания исчезла из моих рук. Сангвиний словно копье швырнул ее обратно в печь, все еще сжимая конец, чтобы разбить фигуру об ее покрытые сажей стены. Статуэтка издала звук похожий на бой полых колоколов в тесном помещении, эхо которого, как мне показалось раздавалось дольше чем следовало. Я наблюдаю, как последние осколки спадают с металла, быстро теряя форму и исчезая в лужице расплавленного песка.

— Вы ничего не должны были брать оттуда, — прорычал Ангел, поворачиваясь ко мне. Я много раз видел гнев моего отца, на вершине битвы, но никогда не видел его так близко. Он никогда не был направлен на меня. – НИЧЕГО!

— Мы все что-то взяли оттуда с собой, отец, — отвечаю я. — Было ли это нашим выбором или нет.

Сангвиний со звоном выронил трубу для выдувания на голую палубу, почти отстраняясь от меня. Мы оба стоим в тишине, мгновение растянулось на неопределенную длину, пока я не заговорил:

— Когда мы завоевывали цивилизации и вырезали целые миры, я выискивал эти обломки, те проблески трагической красоты, чтобы поместить их сюда, — он указал на печь. – Идея, что я творил внутри большего сотворения мечты Императора. Но что у нас есть теперь? Что нам делать, когда всё лишь пепел и холодная кровь?

Примарх не ответил, сохраняя тишину, слушая меня.

— Вы просите меня показать, что я видел, искать искры, что связывают нас и которые откроют дверь для мира для всего Человечества. Но теперь? – я прижал костяшки пальцев к вискам, — каждый раз, когда закрываю глаза, я вижу лишь монстров. Я слышу шипящие голоса в моих ушах, вещи, которые мы не могли представить существующими, все, во что мы верили, было лишь мифом и ложью, и тем не менее, они живут, дышат и бросают нам вызов. Вы просите, чтобы я посмотрел в себя, но всё, что я вижу теперь — извивающееся и разрастающееся, словно рак, безумие, грозящееся вывалится на нас. Я вижу, что мои родичи сделали на Сигнусе, что я делал там, как легко мы сбросили оковы разума. Я больше не вижу искр, отец, лишь уничтожение.

Мое тело неосознанно двигается. Взмахом руки я разбрасываю вместилища с материалами. Печь издает звуки похожие на ворчания, когда я валю ее на землю с грохотом, напоминающим выстрел пушки. Расплавленное стекло вытекает из нее словно светящаяся кровь, горячей, как моя собственная, текущая через мои сердца.

— Знал ли Он? – спросил я, отдышавшись. – Варп и Сыновья. Восстание Воителя.

Мой голос затихает когда я поворачиваюсь и смотрю отцу в глаза: — Почему он не сказал нам?

— Я не знаю, сын мой, — ответил примарх. Я вижу, что упоминание Воителя ранит его как не может ни один клинок, и я ощущаю, как эта боль отражается в моем сердце. – Возможно, Он хотел защитить нас, найти способ избавить нас от этой тьмы, пока она не развратила нас и наш вид.

Ангел сделал шаг вперед, мягкой рукой отведя меня от распространяющегося жидкого стекла. Его хватка задержалась на моем плече, и он посмотрел на меня с тем благородным выражением, которое до сих без усилий получает мое безграничную преданность.

— Какой бы не была причина, по которой Он хранил это в тайне, она более не имеет значения, — сказал Сангвиний с силой, которую я не слышал, кажется, целую вечность. – Путь перед нами ясен. Человечество встретилось с врагом, не похожим ни на кого, с кем мы сражались ранее, но нету теней, существующих без света, готовым развеять их. Кто бы не жил внутри Океана Душ, мы выступим против них и тех, кто внял их прихотям, и мы уничтожим их.

Новая решимость наполняет каждое его слово, исходя из моего генетического повелителя. На мгновение, Ангел выглядит как примарх, которого я некогда знал, словно он отбросил темные призраки Сигнуса.

— Теперь мы знаем, что нам грозит в случае провала. Как никогда ранее мы осознаем важность наших талантов к созиданию и разрушению, первое символ всего, что есть прекрасного и истинного, того, что мы до последнего нашего вздоха должны защищать вторым. Теперь, как никогда ранее, мы должны собраться силами и начать по новой.

Тронный мир приближается. А с ним Осада. И Хорус. Из Ультрамара, второго Империума, который мы поклялись защищать, наши корабли плывут через Гибельный шторм. Мрачная решимость живет среди моих братьев. Пока мы готовимся отплатить за предательство тем, кого некогда называли братьями, не отпускает ощущение неизбежного столкновения, которое нас ожидает.

Несмотря на все безрассудство, Девятый должен Гиллиману, за его доки и умелый труд, который восстановил «Алую Слезу» до ее заслуженного места в качестве главной жемчужины флота легиона. Без нее, мы, возможно, никогда бы не покинули Гибельный шторм, не достигли бы колыбели нашей расы вовремя, не стояли бы рядом с Императором, защищая будущее Человечества.

Все еще странно ходить по коридорам флагмана. Столь много было потеряно, когда «Слеза» упала на Сигнус, бесчисленные бесценные работы были разрушены или осквернены. Мы пытаемся вернуть всё себе, вычищая каждый след варп-заразы с флагмана. Тем не менее, следы ее остаются, невосприимчивые к попыткам уничтожения.

Я вношу свой вклад, работая в отрядах, прочесывая каждый метр корабля, чтобы очистить его, выжигая любую скверну, которую удается найти. И когда работа сделана, я отворачиваюсь от своих талантов к уничтожению, и работаю, чтобы восстановить «Алую Слезу» через восстановление.

Когда я пришел, Сангвиний уже был там, он как обычно прохаживался среди коллекции, которая теперь охватывает более пяти десятилетий, начиная с золотых дней Великого Крестового похода к временам тьмы, которые ознаменовали восстание Хоруса, и, заканчивая настоящим, когда Терра находится в зоне достижимости. Он наблюдает, как я готовлюсь и принимаюсь за работу, смотря через постаменты, как я работаю у печи. Отец еще не заключен в свою великолепную броню, в которой он становится настоящим воплощением мифического ангела смерти. Но с каждым биением наших сердец этот момент приближается.

Моя работа достигла той стадией, когда некоторое время она должна закалиться. После того, как я закрыл горнило и скрыл своё творение, ничто более не отвлекает меня.

— Почему я, отец?

Я не собирался спрашивать, но слова все равно вырвались. Этот вопрос я нес в себе, начиная с первого дня в мастерской и каждый последующий день. Возможно я задал его из-за ощущения неотвратимых изменений, великого злодеяния, которое ждет нас на Терре. Предчувствие, что, если я не задам его сейчас, шанса может больше не представиться.

— Что? – спросил примарх, выйдя из-за стеллажей, из-за которых он наблюдал за моей работой.

Тогда я понял, что причина не важна. Но теперь я твердо настроен. Я наконец-то спросил это у своего отца.

— Почему я? Из всего вашего Легиона, зачем тратить свое время здесь, на протяжении всех этих лет? Совершенно точно есть более великие воины, более искусные творцы, лучшие Ангелы, чем я.

Сангвиний смотрит на меня, и по глазам его я понимаю, что он ожидал этот вопрос: — Потому что ты Кровавый Ангел, Йехоэль. Я наблюдал за тобой на протяжении всех этих лет, за путем, по которому ты шел. Когда ты был ранен, так же был ранен Легион. Я следил за твоим восхождением, твоим триумфом, твоим падением и за тем, как ты из-за этого стал только сильнее. Из всего легиона немногие воплощают в себе его сильные и слабые стороны, его мечты также как ты. Потому что, более чем в почти любом другом моем сыне, в тебе я вижу себя.

Как часто это бывает со мной в его присутствии, я не могу найти слов. Что я могу сказать в ответ на подобное? То, что мой прародитель такого высокого мнения обо мне, за пределами моего понимания.

— А теперь, давай посмотрим, что ты создал.

— Она еще не готова, — глядя на горнило я колеблюсь. – Еще многое надо сделать, детали, которые я еще не закончил.

— Покажи мне, — повторил он, подзывая меня. Я убираю статуэтку из места, в котором она закалялась, и после того, как она остыла достаточно, чтобы ее можно было трогать я передал ее примарху.

Это Терра, но не та, которая ожидает нас. И хотя никто, кроме, возможно, самого Императора, не знает достоверно, как она выглядела раньше, я воспользовался правом, дарованным мне и создал свое виденье Терры, такой, какой она была до того, как человек направил свой взгляд к звездам и сделал первые, пробные шаги к ним. Это была сфера глубокой, безграничной голубизны, обозначавшей огромные океаны, которые, как я читал, некогда покрывали почти всю ее поверхность. Затем континенты, неровные формы зеленого и золотого цвета, с возвышающимися лентами великих гор, в которых Император затем построит свой дворец.

Сангвиний вращает шар в руках, внимательно всматриваясь в каждую деталь: — Если бы только мог увидеть это в первый день твоей работы под моим взором, — примарх мягко улыбнулся. – То, чего ты смог добиться Йехоэль.

— Но отец, — я трясу головой, видя сделанные мной ошибки. – Спустя все эти десятилетия, вне зависимости от моих навыков, недостатки остаются. Я надеялся, что сейчас, до того, как мы достигнем Терры, моя работа наконец-то достигнет совершенства.

— Искусство не должно быть совершенным, — мягко сказал Сангвиний. – Никогда не должно было быть. Само стремление к нему лишает нас человечности, обещания эволюционировать и расти с каждым новым днем. Некоторые верят, что мы можем достичь совершенства, и посмотри, к чему это их привело.

— Без совершенства, — понимаю я. – Нет предела тому, чего мы можем достичь, и наше будущее всегда зависит от нас.

— Ты понимаешь, — Сангвиний вернул сферу в горнило.

— Когда это закончится, — говорю я, откладывая инструменты. – Когда Осада будет выиграна, а Хорус побежден, начнем ли мы по новой?

— Нет.

Это слово парализовало меня. Я оборачиваюсь и смотрю на Ангела, стоящего в дверном проходе, ведущем из мастерской. Я не уверен, что это означает, но уверенность в его голосе подобна железу.

— Нет, на этот раз придется научиться обходиться тем, что у тебя есть, — ответил Сангвиний, его голос в равной степени наполнен теплотой и печалью. – Возможно в конечном итоге, сын мой, самая красивая — неоконченная работа.