Вопросы общественной собственности на средства производства

Или Социализм, государственный капитализм и социал-империализм

И в левой, и особенно в правой среде до сих пор крайне размыто понимают то, что такое социализм, чем он в первую очередь определяется и чем отличается от капитализма. Это порождает, ряд крайне неоднозначных ситуаций, причем, как в дискуссиях, когда какие-нибудь либертарианцы начинают объявлять социализмом любой режим с хоть сколько-нибудь осязаемой государственной властью, так и при приближении к практике, когда речь заходит уже об анализе самими левыми историко-теоретического опыта и выработке на его основе позиции и программных документов. А уж если в подобных вещах в поле зрения попадает Энвер Ходжа или любой другой теоретик, упоминающий термин «государственный капитализм» – то начинается вообще форменное мясо: одни начинают почти дословно повторять апологетику Троцкого, другие кидаются яростно защищать Советский Союз, доходя чуть ли не до заявлений о том, что никакого государственного капитализма вообще не существует, третьи пытаются абстрагироваться от вопроса, а правое крыло все это время ехидно хихикает на тему «леваки опять ругаются», «у тупых левых взаимоисключающие параграфы в идеологии» или «леваки сами не понимают, чего они хотят». И к сожалению, в последнем тезисе они пока что в какой-то мере правы – с пониманием того, что из себя должен представлять социализм с этой точки зрения пока что у многих ещё очень трудно. А посему здесь мы дадим разъяснение о том, что же действительно характеризует социализм, как формацию, и где таки приходит грань между ним и госкапитализмом. Итак, вперёд.

1. Определяющий фактор социализма и коммунизма, как общества

Воинствующее невежество праворадикалов либертарного толка имело для нашего движения определённую пользу: оно дало многим с ним столкнувшимся ясно понять, что сводить дилему «капитализм – социализм» исключительно к вопросу о роли государства в экономике – крайне неграмотно, ибо при такой логике как раз получается весьма много ставшего притчей во языцех бреда вроде левого Гитлера, мировой войны двух социализмов, социалистической РФ и прочих давно оплаченных и покаянных демагогств. Отсюда же произрастают и всякие ручные прорежимные Роджерсы, называющие социалистическим государством то, «которое управляет капиталом». Поэтому от подобной линии многие уже чисто инстинктивно отошли, однако пока что крайне недалеко: в основном даже у наиболее последовательных товарищей все уточнение определения социализма ограничивается добавлением в качестве критерия неких довольно абстрактных социальных гарантий, что на деле не только не разъясняет проблему, но и даёт широкое поле для спекуляций всяким социал-демократам, еврокоммунистам и прочим приспособленцам, желающим изредка поприкрываться портретом Маркса. Вопрос же о роли государства в экономике всё равно остаётся при этом краеугольным камнем, что в сущности означает принятие категориального аппарата либертарных правых и нерешение всех уже описанных ранее проблем. Однако зададим сторонникам такого подхода (как левым, так и правым) вопрос: а может ли государство выступать в качестве капиталиста? Может ли государство извлекать прибавочную стоимость из труда занятых на его проммощностях рабочих и проводить политику, ориентированную на извлечение из этого прибыли? Как показывает теория и практика, не только может, но и вполне активно этим занимается: хорошим и примерами здесь будут и РФ, и нынешний Китай, и даже США, активно эксплуатирующие, например, труд заключённых в тюрьмах или железнодорожников и энергетиков на подконтрольных государству предприятиях. И притом во всех трех случаях государство не только не противостоит крупным капиталистам, но и активно с ними сотрудничает. В дополнение к этому марксистски настроенным читателям следует вспомнить и то, что писал В. И. Ленин в своей книги «Государство и революция»:

Государство есть ни что иное, как машина для подавления одного класса другим, и в демократической республике ничуть не меньше чем в монархии.

Из этого всего можно сделать только один, крайне удивительный для многих вывод: любое определение социализма, сводящееся только исключительно к роли государства в экономике есть вещь теоретически неверная и заведомо провальная, в условиях противостояния правым измышлениям являющаяся попыткой сыграть против них на их же поле. Усиленный же вес государства в экономике сам по себе не означает ровным счётом ничего, и может обеспечивать как социализм, так (в равной мере) и наиболее крайние формы авторитарно-монополистического капитализма.

Такое сразу озадачит очень многих: а если не роль государства – то (чисто механически) что? Ответ до зубной боли очевидный, и описан он в произведениях классиков марксизма. Во всех упоминающих социализм и коммунизм работах, начиная от «Принципов коммунизма» и заканчивая «Государством и революцией», красной нитью проходит один критерий вокруг которого и отписывается коммунистическое общество – полное обобществление производительных сил, общественная собственность на средства производства. Подчеркнем еще раз: общественная собственность. Однако что-же такое собственность? Вопрос, казалось бы, простой, однако с его пониманием его у многих имеются серьёзные трудности, коль скоро они так легко ставят знак равенства между собственностью общественной и собственностью государственной. Поэтому обратимся к Большой Советской Энциклопедии. Вот какое определение даётся там:

Собственность — исторически развивающиеся общественные отношения по поводу распределения (присвоения), описывающие принадлежность субъекту, у которого имеются полномочия на распоряжение, владение и пользование объектом собственности.

Такое определение, пожалуй, устроит всех. Однако здесь стоит сделать особый акцент на словах про полномочия на распоряжение, владение и пользование. То есть простой закорючки на бумаге или абзаца в прокламации отнюдь не достаточно для того, чтобы говорить об отношениях собственности – для них необходимо в первую очередь наличие полномочий на распоряжение, владение и пользование. То же самое, соответственно, и со средствами производства – говорить об общественной собственности на них можно лишь тогда, когда общество имеет реальные полномочия на распоряжение, владение и пользование ими. А коль скоро коммунизм основан именно на общественной собственности на средства производства – то в наиболее конкретных формулировках вывод будет звучать так:

Критерием, отличающим коммунизм (и социализм, как первую его стадию) от капитализма является наличие у всего общества полных, неотъемлемых и исключительных прав на распоряжение, владение и пользование всеми находящимися в его пользовании средствами производства.

Это и есть необходимый и достаточный признак общества коммунистического типа. И государство тут не при чём.

После таких формулировок мы уже предвидим немедленные обвинения со стороны читателей в анархизме, троцкизме и чем угодно ещё. Однако, не спешите – мы ещё не успели дать целый ряд серьёзных разъяснений, связанных с социализмом. И об этом мы расскажем в следующей главе.

2. Характер общественной собственности при социализме. Формальная и фактическая собственность. Два пути возникновения госкапитализма.

После нашего предыдущего пассажа, вы уже, наверное, готовитесь спросить нас: «Вы говорите, что роль государства ничего не значит. Стало быть, вы утверждаете, что возможен и социализм с минимальным государственным участием?». – Нет, мы этого не утверждаем, хотя левые анархисты поспорили бы и здесь. Однако, тут имеется следующее важное «но»:

В том дело, что в отличие от анархистов, марксисты утопизмом не страдали и хорошо понимали, что сразу же после свержения капитализма пролетариат взять управление всеми средствами производства непосредственно в свои руки не готов по целому ряду причин: отсутствие у основной его доли необходимых экономических знаний и серьёзного образования вообще, недостаточно высокая производительность труда, не оставляющая на это достаточно времени, наличие неустойчивых элементов и много что ещё. В. И. Ленин писал:

Мы не утописты. Мы знаем, что любой чернорабочий и любая кухарка не способны сейчас же вступить в управление государством. В этом мы согласны и с кадетами, и с Брешковской, и с Церетели. Но мы отличаемся от этих граждан тем, что требуем немедленного разрыва с тем предрассудком, будто управлять государством, нести будничную, ежедневную работу управления в состоянии только богатые или из богатых семей взятые чиновники. Мы требуем, чтобы обучение делу государственного управления велось сознательными рабочими и солдатами и чтобы начато было оно немедленно, т. е. к обучению этому немедленно начали привлекать всех трудящихся, всю бедноту.

А до тех пор, пока это обучение ещё не дало серьезных результатов, а главное – пока еще сохраняется необходимость подавления классовых противников пролетариата – ему необходим аппарат для выполнения этого подавления, а также и для самоорганизации. Таким аппаратом выступают государство диктатуры пролетариата и возглавляющая его Коммунистическая, марксистско-ленинская, партия. И до тех пор, пока необходимость в подобном аппарате не отпадает (то есть, пока в масштабах мира продолжается классовая борьба и пока пролетариат еще не способен напрямую выполнять управление средствами производства) – завоёванные пролетариатом полномочия на распоряжение, владение и пользование средствами производства осуществляются через него. В этом и есть главная проблема и главное базисное отличие социализма от полного коммунизма – права общественной собственности на средства производства реализуются в условиях социализма не напрямую обществом, а опосредованно, через аппарат государства диктатуры пролетариата. То есть да, роль государства в экономике действительно получится весьма серьёзной, но это ни в коей мере не делает ее «маркером», определяющим социализм. Она будет условием, для организации социализма необходимым, однако отнюдь не достаточным, чтобы заявлять о наличии такового. Чтобы же говорить о социализме – необходимо чтобы государство, имея в экономике монопольный вес, оставалось при этом лишь инструментом выражения прав собственности общества, то есть чтобы оно во всех экономических и, следовательно, социальных и политических вопросах было обществу полностью подотчетно и обществом направляемо. Спросите, а могут ли быть иные варианты? Могут и ещё как.

И вот тут уже стоит вспомнить о таких понятиях как государственный и государственно-монополистический капитализм. Последний точно определён в политическом словаре 1940 года:

Государственный капитализм – такая капиталистическая система, при которой буржуазное государство в интересах небольшой кучки крупнейших капиталистов контролирует частнокапиталистические предприятия и их объединения и влияет на их деятельность.

То есть характерная особенность такого варианта капитализма – сращивание государственного аппарата с крупнейшими капиталистами и монополистами в экономическом плане, так что государство открыто становится проводником интересов последних. И коль скоро сращивание это может присутствовать в различной степени, то в степени наиболее предельной получится система, чем-то действительно похожая на социализм: государство обладает монопольным весом в экономической деятельности, цены на продукты потребления определяются сверху, а руководство всеми промышленными мощностями осуществляется буржуазией, полностью отождествившей себя с государственной бюрократией. Однако даже при этом останется самое главное отличие в виде вышеописанного критерия: в противовес государству социалистическому (являющемуся инструментом классового подавления и реализации прав собственности в руках масс), госкапиталистическое государство такого вида остаётся игнорирующей волю масс инстанцией, подвластной исключительно монополистской буржуазии, которая, даже отождествив себя с бюрократической прослойкой, нисколько не утрачивает своей эксплуататорской сущности и продолжает действовать в своих прежних интересах. То есть самое главное – капиталистические производственные отношения, основанные на эксплуатации наемного труда для извлечения прибавочной стоимости и прибыли – даже при полном огосударствливании никуда не девается, если при этом не происходит свержения буржуазии, слома старой государственной машины и водружения на её место новой, соответствующим образом приспособленной под нужды пролетариата. К слову сказать, наиболее последовательная реализация идей анархо-капитализма в конечном итоге приведёт именно к появлению таких вот микрогоскапов в рамках каждой отдельной компании. Но об этом уже в отдельной статье. А сейчас – более насущный вопрос.

И вопрос этот связан с тем, каким образом такой госкапитализм может появиться. Первый и самый очевидный путь – от обычного капитализма в результате монополизации. Однако степень этой монополизации настолько разительно отличается даже от самого монополизированного из ныне имеющихся вариантов капитализма, что такой вариант кажется скорее асимптотой, к которой капитализм стремится, но которой, тем не менее не достигает. Примером госкапитализма, появившегося по такому пути можно смело назвать гитлеровский режим, диктатуру Муссолини (и вообще практически любой режим фашистского типа), а также бирманскую диктатуру У Не Вина, бисмарковский Второй рейх и нынешние США.

А теперь подумаем немного с другой стороны. Предположим, что мы имеем общество победившего пролетарского социализма. Как уже было выяснено выше, социализм означает не бумажные декларации о «всенародной собственности на средства производства», а в первую очередь реальную возможность для рабочих этой собственностью управлять. Однако реализуется эта возможность не напрямую рабочими, а опосредованно, через аппарат государства диктатуры пролетариата, возглавленный условной коммунистической партией. Тут и начинается главная загвоздка, для объяснения которой мы приведём один несложный пример:

Предположим, читатель, у вас есть машина. Все необходимые к ней бумаги оформлены на Вас, то есть она – вроде как ваша собственность. Однако, если за Вами будут лишь бумаги, а использовать её будет, например, исключительно ваш друг (притом вне зависимости от ваших желаний) – то ваша собственность на автомобиль будет лишь формальной, а реальным получателем прав собственности (то есть фактичкеским собственником) будет использующий её приятель.

Приведём и более близкий пример. Предположим, что у вас есть машина, и вы желаете её использовать, но не умеете при этом водить. Поэтому вы берёте себе водителя. Он садится за руль и везёт вас к нужному вам месту. Так вот: пока водитель везёт вас туда, куда вам нужно и везёт исключительно так, как вам нужно – права собственности на автомобиль остаются за вами, а водитель остаётся лишь инструментом их реализации. Но если водитель вдруг начинает вне зависимости от вашей воли менять конечный пункт поездки, менять скорость, маршрут, и у вас нету никакой возможности вновь заставить его выполнять вашу волю – ваша собственность на машину снова обращается в бумажную формальность, а фактическим собственником становится водитель, чьи желания теперь не ограничены ровно ничем. Такое расхождение между формальной и фактической стороной прав возможно не только в отношениях собственности, но и вообще в любых отношениях, где имеет место опосредованная реализация прав. В том числе и в отношениях представительной власти.

Точно так же выйдет и с социалистическим обществом, в котором права собственности на средства производства выражаются опосредованно через государство диктатуры пролетариата. Фактическим собственником производительных средств класс будет постольку, поскольку у него есть средства контроля исполнения его воли госаппаратом. И здесь в отличие от общества капиталистического, в котором государство (за исключением случая окончательного сращивания с монополиями) к средствам производства относится минимально (в силу чего буржуазия обретает постоянный рычаг контроля над ним в виде прямой собственности на средства производства) – здесь значительная часть функций по управлению средствами производства осуществляется не пролетариатом напрямую, а как раз аппаратом диктатуры пролетариата, в силу чего государство в какой-то мере становится более серьёзным участником экономического процесса. И если по какой-то причине происходит отрыв этого аппарата от класса (примеров чему история, увы, знает немало) – то возможность управлять средствами производства для класса утрачивается. То есть права общественной собственности на средства производства снова обращаются в формальность, а фактическим их собственником становится тот самый государственный аппарат, а точнее – занятая в нём номенклатурная прослойка. Об эволюции этой прослойки в таком случае стоит сказать отдельно. До отрыва она является частью пролетариата, занятой также и в партийно-государственном управлении. Отрыв этой прослойки от пролетариата означает в первую очередь то, что принадлежащие к ней люди окончательно перестают существовать, как пролетарии, то есть выбывают из непосредственно трудовой деятельности. Теперь они уже не внутриклассовая прослойка, а некий внешний элемент. Какой? Подумайте сами: коль скоро в социалистическом обществе иных классов кроме пролетариата нет, то межклассовой и внеклассовой прослойкой они быть по определению не могут. Равно как и деклассированными элементами. В первую очередь потому, что они теперь имеют предельно чёткое, отличное от пролетарского положение в производственных отношениях: они осуществляют управление средствами производства. Даже более: ввиду полного устранения от такового рабочих, они являются фактическими собственниками средств производства и при этом сами на них никак не трудятся. Ничего не напоминает? Правильно: теперь вчерашняя бюрократическая прослойка абсолютно тождественна самой обычной буржуазии. А теперь внимательно смотрите, что получается при таком раскладе с обществом: предельная степень монополизации экономики, государственный аппарат, полностью сращённый с единственной в стране монополией сверхкрупной буржуазии, отсутствие у пролетариата минимальных возможностей влиять на управление средствами производства и отстаивать свои собственные интересы легальными методами. До сих пор не узнали? Это именно та самая «предельная» стадия государственного капитализма, о которой мы говорили выше. Таким образом получается второй путь возникновения госкапитализма – через порожденную отрывом партийно-государственного аппарата от масс деградацию социалистического общества. В силу того, что как правило собственность на средства производства формально так и остаётся общественной, подобный строй так же резонно будет называть «формальным социализмом». Этот вариант гораздо менее заметен в сравнении с первым и наиболее опасен для пролетариата. Опасен потому, что во-первых, подобное превращение зачастую крайне трудно отследить, а во-вторых и в-главных потому, что такой поворот наделяет новообразующуюся буржуазию неизмеримо огромной силой, в разы большей, чем та, которую когда-либо могут иметь её «естественные» собратья из других стран – ведь при этом отсутствуют расходы на конкуренцию, а полная монополизация всесторонне развитой экономики даёт возможности для неограниченного контроля над всеми сферами жизни общества, в то время как классовые организации пролетариата либо уничтожаются, либо же полностью подчиняются переродившейся партии, становясь таким образом проводниками победившей зубатовщины. Именно против этого всего многократно предостерегали Маркс, Энгельс и Ленин. Именно этого более всего боялся Сталин. Именно поэтому, критикуя апологетику Троцкого на XIII съезде РКП(б), он говорил:

Самая большая опасность, – говорит Троцкий, – заключается в бюрократизации партийного аппарата. Это тоже неверно. Опасность состоит не в этом, а в возможности реального отрыва партии от беспартийных масс. Вы можете иметь партию, построившую аппарат демократически, но если она не связана с рабочим классом, то демократия эта будет впустую, грош ей цена. Партия существует для класса. Поскольку она связана с классом, имеет контакт с ним, имеет авторитет и уважение со стороны беспартийных масс, – она может существовать и развиваться даже при бюрократических недочётах. Если всего этого не имеется, то поставьте какую угодно организацию партии, – бюрократическую, демократическую, – партия погибнет наверняка. Партия есть часть класса, существующая для класса, а не для себя самой.

Именно поэтому в своей брошюре «К вопросам ленинизма», и в докладе на VII расширенном пленуме ИККИ он выступал за диктатуру пролетариата, но против диктатуры партии над пролетариатом:

…не правы с точки зрения ленинизма и политически близоруки те товарищи, которые отождествляют или пытаются отождествить “диктатуру” партии, а значит, и “диктатуру вождей”, с диктатурой пролетариата, ибо они нарушают этим условия правильного взаимоотношения между авангардом и классом.

…Что значит отождествлять диктатуру партии с диктатурой пролетариата? Это значит, во-первых, – ставить знак равенства между классом и партией, между целым и частью этого целого, что абсурдно и ни с чем несообразно. Между партией и классом стоит целый ряд массовых беспартийных организаций пролетариата, а за этими организациями стоит вся масса класса пролетариев. Игнорировать роль и удельный вес этих массовых беспартийных организаций и, тем более, всей массы рабочего класса... – значит отрывать партию от масс, довести бюрократизацию партии до высшей точки, превратить партию в непогрешимую силу, насадить в партии “нечаевщину”, “аракчеевщину”. Нечего и говорить, что Ленин не имеет ничего общего с такой “теорией” диктатуры пролетариата. Это значит, во-вторых, – понимать диктатуру партии не в переносном смысле, не в смысле руководства партии рабочим классом, как именно и понимал ее тов. Ленин, а понимать ее в точном смысле слова “диктатура”, т.е. в смысле замены руководства насилием партии над рабочим классом... Может ли партия быть властью, опирающейся на насилие в отношении своего класса, в отношении большинства рабочего класса? Ясно, что не может. В противном случае это было бы не диктатурой над буржуазией, а диктатурой над рабочим классом. Партия есть учитель, руководитель, вождь своего класса, но не власть, опирающаяся на насилие в отношении большинства рабочего класса. Иначе нечего было бы и говорить о методе убеждения, как основном методе работы пролетарской партии в рядах рабочего класса. Иначе нечего было бы и говорить о том что партия должна убеждать широкие массы пролетариата в правильности своей политики, что лишь в ходе выполнения этой задачи партия могла бы считать себя действительно массовой партией, способной повести в бой пролетариат. Иначе партии пришлось бы заменить метод убеждения приказом и угрозой в отношении пролетариата, что абсурдно и что совершенно несовместимо с марксистским пониманием диктатуры пролетариата.

И надо заметить, что в сталинский период имелись множественные не зависящие от партии организации, связывавшие партию с массами (то есть, имевшие на нее определенные рычаги воздействия): профсоюзы, колхозы, кооперативы и целый ряд иных добровольных объединений. И с чего началась хрущевская экономическая политика – так это с уничтожения этих организаций, как независимых единиц: с национализации кооперативов и колхозов, с подчинения профсоюзов воле партии и т.д. И именно с этого и начался процесс деградации советского социализма в тот самый госкапитализм, и окончательно этот процесс завершился с осуществлением косыгинской реформы, даровавшей невиданную свободу руководству предприятий, но при этом лишь закрепившей ранее произошедшее урезание в правах собственно пролетариата. Таким образом один из наиболее ясных и подробных примеров такого у нас уже есть. Хорошими примерами здесь так же будут любые режимы из входивших после 1962 года в ОВД, нынешние КНДР, Куба и Китай.

Все эти примеры особенно интересны – ведь все они предельно ясно показывают, как возникший таким путём капитализм государственный в случае невосстановления социалистического порядка неизменно деградирует и далее, до капитализма обычного. Почему это происходит? В первую очередь потому, что деградация социализма в госкапитализм неизбежно означает восстановление ранее разрешенного социализмом главного противоречия крупнокапиталистического производства – противоречия между общественным, коллективным характером труда, производства и частнокапиталистическим характером присвоения его средств и результатов. А коль скоро монополизация производств получается максимально возможной (а значит степень коллективизированности и взаимосвязанности труда на производстве достигает предельно высоких значений, и одновременно с этим численность класса буржуазии получается минимальной), то восстанавливается это противоречие в наиболее острой форме. Следовательно, сложившийся порядок вещей получается крайне нестабильным и вскоре разрешается одним из двух возможных путей: либо снова разрешением противоречия через переход опять к социализму, либо же через притупление противоречия путём деградации в обычный, менее монополизированный капитализм. Примеров последнего пути за минувший век получилось печально много. В нынешнем веке угроза окончательно повторить этот путь всё более явственно нависает над КНДР и практически окончательно осуществилась в отношении Кубы. Для предотвращения такого сценария пролетариату этих стран необходима большая сознательность и наличие новых организационных центров, которые помогут ему очистить аппарат от выродившейся номенклатуры и восстановить в своих странах социалистические производственные отношения.

Ну и еще раз напомним, что результатом наиболее последовательного претворения в жизнь идей анархо-капитализма станут именно такого вида квазигосударственно-капиталистические монополии. С той лишь разницей, что если в СССР такая монополия была одна, большая и прикрытая социалистической фразеологией и остатками социальных гарантий, то при анкапе они будут в разы меньше, их будет много и они ничем прикрывать свою суть не будут. Так что, дорогие либертарианцы, привет вам от вашего нового пламенного гения Брежнева Леонида Ильича. А, или он слишком крупный? Ну тогда от Живкова, Гомулки или Кадара – на ваш вкус. Ну а пока вы приветствуете в вашем гордом строю новые, на этот раз действительно великие лица, мы пойдём дальше.

3. Госкапитализм в мире. Социал-империализм

С учётом всего вышесказанного можно подумать и о положении подобных государственно-капиталистических режимов в мировой экономической системы. Здесь мы более подробно остановимся на «формальном социализме», ибо с «естественным» госкапом всё вроде как и так понятно.

Итак, положение «формального социализма» в мире. Коль скоро «формальный социализм» – режим капиталистического типа, он интегрируется в капиталистическую систему в одном из трех возможных видов: центральном, полупериферийном или периферийном. И причём, чем дальше его положение от центра – тем меньше у него ресурсов для самостоятельного выживания, а соответственно, тем зависимее он будет от обычных капиталистических режимов и тем быстрее он деградирует до их уровня. Исключением из этого будет тот случай, когда подобных режимов имеется несколько, и периферийные и полупериферийные режимы попадают в зависимость от аналогичного режима центрального типа. Причем здесь прежние отношения международной пролетарской солидарности деградируют именно до отношений зависимости от центра, ибо центральный режим теперь уже включается в конкурентную борьбу между буржуазными политическими блоками за ресурсы и международное влияние, в силу чего он теперь стремится именно что подчинить себе как можно больше стран. И коммунистическое движение ему легче всего использовать для таких целей, в силу чего он пытается прежде всего монополизировать влияние в нём и остальных социалистических странах. Однако возможны и другие методы. Например, неоднократно практиковавшийся Советским Союзом метод наставления оторванных от класса и не имевших внятной ориентации группировок на квазимарксистские рельсы путём подкупа. В этом случае становится возможным появление на периферии и полупериферии «формально-социалистических» режимов и по третьему, квазиреволюционному сценарию, когда подобные группы, опираясь на широко предоставляемую им поддержку, без привлечения класса осуществляют перевороты, по результатам которых провозглашаются республики, точно выполняющие все указания обеспечивающего их центра лучшим примером подобного может быть «народно-демократическая» Эфиопия, режим которой был установлен в результате военного переворота и всё время своего существования проводил демонстративно-просоветскую политику. Связей с классом у этого режима не было фактически никаких. Дошло даже до такого абсурда, что об организации партии коммунистического типа (Рабочей партии Эфиопии) впервые задумались уже много после осуществления самого переворота, в то время как действительно марксистски-ориентированные партии (НРПЭ, НФОТ, НФОЭр) вынуждены были уйти в партизанское положение. При этом военные действия правительства против этих организаций активно поддерживались СССР, вплоть до действий у берегов Эфиопии (ныне – побережье Эритреи) советского флота. Не гнушаются подобные режимы и прямыми военными интервенциями в другие государства с целью установления там своих марионеток. Притом для левых, в том числе и марксистских режимов в случае отказа подчиняться – никаких исключений не делается. Примером подобного будет поддерживаемая Советским Союзом интервенция Вьетнама в Кампучию, в которой в результате этого был смещён марксистский режим Красных Кхмеров и установлен марионеточный формально-социалистический режим НРК, после чего в стране разгорелась гражданская война, продолжающаяся в отдельных районах поныне.

Всё это плавно подводит нас к определению одного очень интересного понятия, вокруг которого доднесь идёт немало споров – понятия социал-империализма. Этот термин был впервые введён и наиболее широко использовался главой АПТ Энвером Ходжей. Однако, несмотря на частое использование, сам Ходжа точного определения этому термину не дал, видимо, полагая его и так очевидным. На деле же всё оказалось несколько сложнее. Сложнее в первую очередь из-за описанных ранее неточностей в соотношении социализма и госкапитализма. Кроме того, крайне плохое понимание многими товарищами самой сути империализма вообще, а также предельная монополизация экономики могут подтолкнуть отдельный товарищей к мысли, будто вообще все формально-социалистические государства одинаково попадают под определение империализма. Однако такой подход забывает несколько существенных признаков империализма, которые во многих таких режимах не удовлетворяются. В первую очередь это преобладание вывоза капитала над вывозом товаров. С этим вообще всё довольно непросто, ибо экономика формального социализма, как и экономика социализма подлинного, склонна к автаркии и вывоз капитала и товаров вообще минимизируется. Другой, не менее важный признак – активное участие в борьбе за передел уже поделенного мира между буржуазными группировками. Таким образом с учётом этого можно дать точное определение:

Социал-империализм – такой вариант формального социализма, при котором вывоз капитала из формально-социалистической страны преобладает над вывозом товаров, и при котором эта страна становится активным участником борьбы буржуазных монополистических группировок за передел уже поделенного мира.

При этом, как уже было продемонстрировано выше, в борьбе этой социал-империализм не гнушается никакими, зачастую даже самыми позорными методами. Это первое отличие его политики от внешней политики истинно-социалистической страны, активно содействующей мировому революционному движению: последняя всегда будет опираться на имеющие прочное влияние в пролетариате партии марксистского толка, не пытаясь полностью подчинить их себе и уж тем более не требуя от них действовать в отрыве от окружающей их социально-экономической ситуации. Иной будет расстановка и после революций, произошедших под руководством таких партий: новые пролетарские режимы вне зависимости от их экономического положения интегрируются в социалистический блок, как равноправные члены. И наиболее сильная сторона не пытается их себе подчинять. Примером такого взаимодействия может оказаться, сколь ни удивительно это будет для многих, ещё сталинский СЭВ. Можно много говорить и домышлять о подавлении лично Сталиным любого инакомыслия в правительствах стран народной демократии, однако факт остаётся фактом: в абстракции от всех процессов надстройки, сталинское руководство сделало всё возможное для того, чтобы заложить самое главное условие самостоятельности будущих социалистических государств – независимый от Советского Союза экономический базис, освобождающий республики от нужды во внешних (в данном случае советских) дотациях. Очевидно, что создание такого базиса означает создание всесторонне развитой социалистической экономики, способной в достаточном количестве производить продукцию любого назначения. А создание такой экономики всегда начинается с формирования крепкой тяжелой промышленности, делающей возможным самостоятельное производство средств производства. Именно поэтому тяжелая промышленность в своё время стала первой и главной целью индустриализации в СССР, и именно поэтому основной акцент на неё делался в сталинский период при развитии братских режимов Азии и Восточной Европы. Причём по подобному плану действовали даже в условиях крайне неразвитых стран блока, в которых подобное развитие потребовало бы огромного времени и вложений – в таких, как, например, Албания. За период с 1948 по 1953 годы там было построено несколько автомобилестроительных заводов (в том числе и полная копия тогдашнего ЗИС), начаты работы по освоению нефтяных запасов приадриатической впадины, строительство ГЭС имени Карла Маркса на Мате и многих других объектов подобного рода. После же смерти Сталина и воцарения хрущевской клики – политика изменилась до неузнаваемости: новорождённый социал-империализм предпринял всё для того, чтобы максимально подчинить себе экономики близлежащих соцстран, сделав их предельно профилированными и таким образом зависимыми от поставок стратегически важного сырья и товаров и Советского Союза. Вот, например, показательный пример подобного воздействия, описанный лидером Албанской Партии Труда Энвером Ходжей в его книге «Хрущевцы»:

«— Во всем надо исходить из выгодности, — продолжал Хрущев. — Возьмем индустрию. Я разделяю ваше мнение о том, что Албания также должна иметь свою индустрию. Но какую? Я думаю, что вы должны развивать пищевую — консервную промышленность, промышленность по переработке рыбы, фруктов, масел и т.д. Вы хотите развивать и тяжелую промышленность. Над этим надо хорошенько подумать, — сказал он и, отметив, что можно строить какой-либо механический завод для ремонта запасных частей, добавил: — Что касается промышленности по переработке минералов, по производству металлов, то это вам невыгодно. Металлы есть у нас, так что мы можем давать вам сколько угодно. Если мы дадим вам продукцию одного только дня, этим вы можете удовлетворить все ваши потребности. — То же самое и с сельским хозяйством. Вам, — продолжил он, — надо выращивать те культуры, которые больше всего произрастают и которые более выгодны. У нас тоже были ошибки в этом направлении. Так, например, когда-то мы приняли решение выращивать в Грузии зерновые, на Украине — хлопок и т.д. Однако, по подсчетам в Грузии надо выращивать цитрусовые, виноград, фрукты и т.д., а на Украине — зерновые. Мы уже приняли другие решения и как в Грузии, так и в других республиках сняли те культуры, которые не произрастают. Так что и в Албании надо развивать те культуры, которые больше всех произрастают и дают более высокий урожай, какими являются хлопок, цитрусовые, маслины и другие. Таким образом Албания станет красивым садом и мы будем удовлетворять и потребности друг друга.»

Албания была единственной в соцлагере страной, не поддавшейся такому давлению. Все же остальные руководители, нередко оказывавшиеся у власти в результате хрущевских интриг – подобную программу приняли, в результате чего их страны оказались далее вынуждены следовать целиком в фарватере советских хрущевцев и закономерно рухнули с ослаблением их псевдокрасного гегемона. Были, впрочем, и те, к кому подобные требования предъявлять не решились. Такой была в первую очередь ГДР, в которой, во избежание вопросов, связанных с недавними репарациями и восстанием 1953-его, промышленность всё-таки достроили по сталинскому плану. В этот же список попали КНДР и (на некоторое время) Вьетнам. В первой ещё со времён японского господства имелась очень неплохая промбаза, и предъявлять такие условия там было бы попросту некорректно. Во втором же, только оправившемся от войны с Францией, вплоть до середины 60ых продолжала сохраняться крайне нестабильная, балансировавшая на грани войны с южным соседом (которой в итоге и кончилось) ситуация, поэтому там этот вопрос до 1975 года не ставился. Ну и наконец последней такой страной стал маоистский Китай – строить профилированную экономику там банально не позволяли размеры. Да и в Москве хорошо понимали, что с обеспечением дотационной территории таких масштабов и населенности даже советская промышленность ни за что не справится. Не последнюю роль сыграла и выдержанно-выжидательная позиция Мао, который, хоть и воздерживался от открытой и бескомпромиссной риторики в духе Ходжи – не спешил, однако, становиться в подчинение Хрущеву.

Наиболее близкой к этому списку страной из принявших хрущевский вариант стала Чехословакия – она еще до войны имела очень хорошую индустрию, и поэтому признаки хрущевской колонизации отразились на ней в наименьшей мере. Наиболее же рафинированными детищами такой политики можно считать послеберутовскую Польшу и Кубу. Первая еще при жизни своей быстро стала самой отстающей республикой в социалистическом блоке, а вторая, отказавшаяся по настоянию Москвы от индустриализации и бывшая завязанной на советские стратегические поставки, ныне (когда поставки серьёзно сократились) оказалась в крайне затруднительном положении и во многих областях вынуждена идти на попятную. Однако, справедливости ради стоит сказать, что в отличие от остальных подчинённых хрущевцами республик – на Кубе механизм связи партии с классом окончательно разрушен не был, примером чему служат внесенные в недавно принятый обновленный вариант конституции страны правки о стремлении к коммунизму, внесенные исключительно по инициативе снизу.

Так в общих чертах обстоит дело с внешней политикой и международным положением формального социализма вообще и социал-империализма конкретно. Как можно понять, ни к чему хорошему для рабочего движения подобная политика не приводит. На этом можно было бы завершить нашу статью, однако мы оставили без внимания самый главный вопрос…

4. Борьба и превентивные меры против «формального социализма»

Разумеется, все наши разговоры и выводы о государственном капитализме и социал-империализме были бы абсолютно бессмысленны и бесполезны, если бы мы не сказали о самом главном – о мерах и методах борьбы с этими вредными для пролетарской борьбы явлениями. И как это ни парадоксально – наиболее основной комплекс подобных мер был выведен марксизмом ещё задолго до окончательного выведения разбираемых здесь понятий.

Этот комплекс весьма подробно и обстоятельно описан В. И. Лениным в его книге «Государство и революция». Самое первое, о чем Ильич говорит, отвечая на вопрос, чем заменить разбитую государственную машину – это «уничтожение постоянной армии, полная выборность и сменяемость всех должностных лиц», а также отмена вместе с чинами и чиновых привилегий, низведение платы за общественную службу до заработной платы рабочего. И если полный отказ от армии и переход к вооруженному народу становится возможен только после установления диктатуры пролетариата по всему миру, то обеспечить выборность и сменяемость (причем сменяемость в любое время по решению рабочих) всех лиц можно обеспечить даже на начальных этапах, притом сейчас это будет сделать гораздо проще чем в годы написания Лениным его монументальной книги, так как развитие электроники намного упростило задачи соорганизации и сузило необходимый для реализации этих механизмов набор лиц.

Однако даже эти меры – отнюдь не главное условие, способное гарантировать партию от отрыва от масс. Наиболее важное условие Ленин, цитируя Маркса, описывает ниже, в пункте, касающемся уничтожения парламентаризма:

«Продажный и прогнивший парламентаризм буржуазного общества Коммуна заменяет учреждениями, в коих свобода суждения и обсуждения не вырождается в обман, ибо парламентарии должны сами работать, сами исполнять свои законы, сами проверять то, что получается в жизни, сами отвечать непосредственно перед своими избирателями.»

Вот оно, главное условие! То самое, исполнение которого фундаментально, базисно превращают партию в неразрывный с классом институт. Ведь чтобы партия не имела возможности отрыва от класса – она должна всегда оставаться частью этого класса. Частью именно с точки зрения не сознания, а базиса, производственных отношений. То есть вне зависимости от своего ранга и могущества, все партийцы и работники государственного аппарата должны постоянно оставаться пролетариями, пролетариями в первую очередь не духом, а делом – то есть должны обязательно участвовать в процессе общественного производства. Это и есть та главная особенность, что ставит жирный крест на любой, даже малейшей возможности вырождения партии – ведь в первую очередь бытие определяет сознание. Именно поэтому все управленцы должны не только принимать законы, постановления и программы, но и сами работать, сами их исполнять, сами – проверять их на собственной шкуре. Именно это имеет в виду Маркс, называет правительство Коммуны «не парламентским, а работающим», и именно на этом так акцентирует внимание Ленин. К слову сказать, кроме как собственно в Парижской Коммуне, данный пункт не был по-настоящему реализован нигде. Даже писавший об этом Ленин – в условиях Советской России полноценной, общей для всех эшелонов власти реализации этого принципа добиться не смог. В качестве наиболее вероятной причины подобного нам представляется малозаметное в условиях не ведущей внешней политики и занимающей один город коммуны, но при этом очень болезненное в условиях огромной страны обилие бюрократической работы, из-за которого одновременное ведение государственной службы и участие в производстве стали принципиально невозможными. Сейчас, когда с развитием технологий огромная часть этой работы может быть опять же переложена на электронно-вычислительные машины, решение этой проблемы представляется гораздо легче, чем столетие назад. В добавок к этому, развитие технологий позволяет легко организовать принятие всех законов и постановлений посредством всеобщего референдума, что будет уже по сути шагом непосредственно к коммунизму. Кроме того, возможен также и не зависящий от технологий выход, заключающийся в исполнении властных функций методом посменного дежурства – то есть, путем одновременного помещения на один и тот же властный пост двух, трёх или более, в зависимости от необходимости, лиц, сменяющих друг друга на посту ежедневно по мере освобождения от трудовой деятельности. Впрочем, разбор причин провала реализации этого принципа – скорее, отдельная, нуждающаяся в более подробном освещении тема, о которой мы дадим специальную статью.

К предыдущему пункту можно органично добавить и другой, который верно подметил верный сподвижник Болеслава Берута, основатель послевоенной Коммунистической Партии Польши Казимеж Мияль:

По просьбе Маркса конгресс в Гааге постановил, что для сохранения «пролетарского характера» рабочей партии и Интернационала пролетарии должны составлять «не менее двух третей»…

Ленин разделял обоснованность позиции Маркса и поэтому требовал чистки партии. Сталин соглашался с Лениным и на 12-м съезде сказал, что если мы хотим, чтобы партия не потеряла пролетарский характер, «рабочие в ней должны составлять 70-80 процентов», но когда партия умерла, она насчитывала только 30 процентов рабочих, и в Политбюро не было ни одного. Однако был Хрущев, за которым последовали такие враги социализма, как Брежнев, Горбачев и Ельцин, настоящие ликвидаторы КПСС и «реального социализма».

Из этих слов Мияля ясно следует необходимость введения более жестких критериев приема в партии по классовому признаку: приёму в партию должны подлежать только и исключительно представители пролетариата, имеющие достаточный для формирования у них устойчивого пролетарского классового сознания трудовой стаж. Представители же всех остальных классов должны приниматься в партию только в исключительных случаях. В условиях нашей страны, в которой пролетариат сегодня составляет большинство населения, это условие окажет не слишком заметное влияние, однако оно будет весьма интересно для стран периферии, во многих из которых пролетариат по-прежнему продолжает оставаться в меньшинстве. В их ситуации, если пролетаризация широких масс полупролетарского населения не представляется возможной в относительно короткие сроки, может иметь смысл создание для представителей этих слоёв околопартийных организаций сочувствующих, которые будут постепенно приближать их к пролетариату. Такая позиция позволит минимизировать в самой партии количество наиболее склонных к вырождению элементов.

Не менее важным рычагом станут и организации, связывающие партию с массами – в первую очередь те самые профсоюзы, независимость которых от партии Сталин именно по этой причине отстаивал на профсоюзной дискуссии. Организации этого ранга, находясь по сути у самого сердца производства – имеют все необходимые средства для оказания известного влияния на возглавляющую их партию. И поэтому необходимо постоянно поддерживать бдительность профсоюзных организаций и готовность их в случае чего противостоять вырожденческим действиям партии, равно как и всем её попыткам подчинить профсоюзы себе, захватить над ними безраздельную власть. Именно профсоюзы же должны стать центром противостояния ревизионизму, если отрыв партии от класса по тем или иным причинам предотвратить не удалось. На этот случай может оказаться не лишенной смысла и различного вида организационная подготовка, в том числе и военная – она поможет рабочим наиболее уверенно отстаивать верный марксистский курс и явится наиболее грамотной реализацией описанного Ильичом положения о вооруженном народе. Здесь стоит и отдельно сказать и о том, как следует поступать верной классу части партии в такой ситуации: в подобной ситуации следует при первых же неблагоприятных проявлениях обращаться как раз к тем самым профсоюзам, на отрыв партии отвечать немедленной мобилизацией класса, грамотно проработанные действия которого смогут остановить опасный процесс и дадут возможность очистить партию от вырождающихся элементов.

Отдельных слов требуют и меры противостояния оторвавшимся от масс партиям и формально-социалистическим режимам в масштабах уже межгосударственных отношений. Здесь нам выдумывать, опять же, ничего не придётся – крайне полезный, практически исчерпывающий проблему опыт был представлен здесь социалистическим блоком в ранне-послевоенное время, еще до смерти Иосифа Сталина. Сталин был прекрасным марксистом и дальновидным политиком, и вполне серьёзную вероятность отрыва партии от класса в советских условиях озвучивал ещё во время борьбы против Троцкого на XIII съезде РКП(б), о чем мы уже говорили выше. Именно поэтому он, как и остальное тогдашнее советское руководство, добивался строительства всего соцблока по так называемому принципу подводной лодки, в которой затопление одного из отсеков ни в коем случае не должно означать гибели вместе с ним и всех остальных: все, даже самые маленькие страны блока должны были иметь всесторонне развитую экономику, делающую возможным в случае чело существование с опорой исключительно на собственные силы. Делалось это для того чтобы если уж не предотвратить – то хотя бы минимизировать последствия отрыва КПСС от масс, чтобы в зависимость от выродившегося советского аппарата не попали и все остальные страны блока. В данном случае требования такой, с позволения сказать, экономической независимости диктуются уже не мифическими «национальными интересами», а требованиями безопасности, потенциальной необходимостью существовать на самообеспечении в условиях разрыва отношений с тем или иным формальным социализмом. Однако такое отношение к экономике нисколько не должно вырождаться в околочучхеистскую замкнутость революций в национальных рамках и пропаганду исключительно «опоры на свои силы» – всё же стоит помнить, что полная победа социализма достижима только совместными, тщательно соорганизованными усилиями рабочих всего мира. Поэтому взаимодействие должно быть максимально тесным, а в случае впадания одной из стран такого союза в формальный социализм – оно должно только ещё прочнее укрепиться, дабы оставшиеся страны и партии могли эффективнее противостоять возникшей угрозе перекидывания вырожденческого процесса на остальные страны. Не лишним для предотвращения деградации системы в стране будет налаживание связей партий других стран – непосредственно с профсоюзными организациями этой страны, чтобы те могли в случае отрыва «своей» партии продолжать получать от них верные указания. Полезна будет и более тесная соорганизация партий всех стран, формирование их уже не в конфедеративное объединение, а в единую федеративную организацию общемирового масштаба. Находясь в настолько тесном взаимодействии друг с другом, партии смогут лучше выявлять и исправлять вырожденческие тенденции друг у друга. Однако здесь необходим учёт горького опыта 1948ого года, когда после выявления вырождения югославская компартия оказалась потеряна для движения практически без возможности исправить ситуацию в ней. Кроме того, революционные партии должны быть готовы порвать с такой организацией на тот мало-, но всё же вероятный случай, если в противостоянии вырожденцам они останутся в ней в меньшинстве (что, однако, не означает узаконивания фракционной деятельности при любом несогласии с генеральной линией – как мы уже описали выше, процесс вырождения партии в любом случае имеет предельно точные и инвариантно необходимые критерии, предпосылки и признаки, и апеллирование к нему без наличие таковых будет в любом случае являть собой демагогию и оппортунизм).

Таковы в общих чертах меры противодействия формальному социализму и борьбы с ним в случае его установления. Естественно, что здесь мы описали из них лишь наиболее основные, наиболее общие и наиболее очевидные. Этот список безусловно можно продолжить огромным количеством пунктов, и он ещё будет пополняться по мере реальной борьбы с формальным социализмом, все основания для которой в той же КНДР есть уже сейчас. Мы искренне надеемся, что эта борьба будет успешной. Впрочем, мы также искренне надеемся и на то, что марксистское движение нынешней волны основательнейшим образом учтёт ошибки своих предшественников и, установив диктатуру пролетариата, уже сумеет никогда не допустить возникновения формального социализма.

Выводы

Как гласит один приписываемый Козьме Пруткову афоризм, – зри в корень. Эту же мысль более конкретно перефразировал Ленин, говоря о необходимости за каждыми действиями и лозунгами разглядывать интересы тех или иных классов. И именно этот принцип нам надо неустанно помнить и здесь. В понимании настоящего, революционного марксиста собственность никогда не должна превращаться из набора непосредственно реализуемых прав в формальную категорию – иначе такой марксист обречён однажды оказаться марксистом на словах и опаснейшим врагом марксизма и рабочего класса на деле. Именно это и есть тот самый корень, из которого проистекают различия и предельно точные черты, отличающие социализм от государственного капитализма и в особенности от формального социализма во всех его проявлениях. Опираясь на имеющиеся наработки марксизма и его новейший исторический опыт, мы постарались последовательно довести до наиболее точного, четко очерченного и законченного вида тезисы об этих различиях, в намётках имевшиеся у Энгельса, Ленина, Сталина, Ходжи. Такое точное понимание вопроса будет весьма нужным ныне: ведь именно неверное понимание организации общественной собственности на средства производства стало наиболее важной причиной, которая впоследствии в сочетании со многими другими факторами предопределила крах социалистических режимов прошлого столетия. Их ошибки на этом поприще дали нам, марксистам сегодняшним, наиболее важный опыт, который нам следует перенять. Грамотно усвоив его, сделав из него верные теоретические и практические выводы, мы сможем серьёзно обезопасить наши партии и нынешний пролетариат от перспективы повторения той печальной кончины. Поэтому, товарищи, запомните главное: теория не только проверяется и подтверждается, – но во многом и порождается практикой. И грамотный анализ практического опыта живому марксизму необходим как воздух. А посему, изучайте историю, изучайте теорию марксизма-ленинизма, не поддавайтесь на троцкистские, правоуклонистские и прочие альтернативно-одаренные вульгаризации – читайте, вникайте, постигайте, открывайте и помните: хоть история и прошлое – грамотный её анализ способен нередко дать ответ на самые острые вопросы настоящего.

Автор: ПВК. Написано с осени 2019 по февраль 2020.