Здесь и сейчас.

Заметки о фильме Николая Досталя «Шура и Просвирняк» (1987).

Фильм начинается, и вы-зритель оказываетесь в его призрачном мире.

Где? Когда? Вам нужны точные координаты. Место (пусть выдуманное) и время (пусть несуществующее).

Фильм «Шура и Просвирняк» начинается и заканчивается кинохроникой. Вам не позволят усомниться в достоверности времени и места. Москва. Начало пятидесятых годов. Улицы, троллейбусы, прохожие, свет неба, - все невыдуманное, все правда. Но все от вас далеко.

Вы-зритель смотрите туда со стороны, со стороны своего времени.

Хроника – это как свет давно погасшей звезды. Вы понимаете, что это было. Вы понимаете, что этого нет.

Как бы то ни было, координаты заданы, фильм продолжается.

Уже не хроникой, а вымыслом. Который чудесным, гипнотическим, образом выхватывает вас из вашего времени. И тысяча девятьсот пятьдесят второй год оказывается вашим годом. И утренняя, холодная, непроснувшаяся Москва – ваша. И свет окон в полутьме утра – ваш. И подвал солидного министерского здания, и звенящие, кричащие в нем голоса, - всё это – ваше.

Вы не просто свидетель происходящего (посторонний), вы со-участник.

В подвале находится узел телефонной связи. Вот почему в нем звенят, не умолкают голоса.

Кстати, повесть Михаила Рощина, по которой снят одноименный фильм, начинается именно с этих голосов:

«- Междугородняя, четвертый слушает!

• Два ноль шесть, возьмите Енакиево! <…>

• Разъединяю, разъединяю, довольно!»

Телефонистки кричат, разъединяют, соединяют. «Стучат, влетая, как пули, в гнезда, штеккеры - наконечники шнуров, - крутятся диски, пощелкивают ключи…».

Телефонистки – дальние родственницы древних богинь, в чьих руках были человеческие судьбы.

Но вот появляется в подвале герой. Непримечательный мужчина по фамилии Просвирняк. Ничего не умеет, ни к какому делу не приспособлен. Не человек – пустое место. Никто. До поры, до времени.

Представьте: большое совещание в одном из высоких кабинетов, идут переговоры с Уралом и Сибирью, с Дальним Востоком. И вдруг связь начинает барахлить. На подмогу вызывают из подвала мастера с милым прозвищем Зяблик. За мастером увязывается Просвирняк. Совсем он там не нужен в высоком (во всех смыслах) кабинете, но очень уж хочет посмотреть на небожителей. Зяблик велит ему взять моток провода. Провод этот - красного цвета. Красный моток в руках никчемного Просвирняка – как оправдание его присутствия.

В фильме красный цвет провода не разглядишь, а в повести он упоминается многажды; значит – важен.

Зяблик ремонтирует, а Просвирняк делает вид, что он – его начальник (спрашивает Зяблика, как, мол, все нормально, починил? – хорошо, молодец). И никто в большом кабинете не удивлен, что это за начальник такой с красным проводом в руках.

Но ты-зритель начинаешь понимать, кто такой Просвирняк.

Цахес, вот кто. Точнее – его отражение, отсвет.

Цахес – герой повести Эрнста Гофмана «Крошка Цахес, по прозванию Циннобер» (1819).

Крошка Цахес был уродец, никакими талантами не обладал, но по воле феи люди (правда, не все) этого не замечали. Крошке Цахесу приписывала таланты, достоинства и достижения других людей.

Два праздника показаны в фильме.

Первый - 7 ноября.

Герои собираются всей компанией, пьют, едят, играют в бутылочку. Бутылка вертится (колесо судьбы!) на дощатом полу с таким странным скребущим звуком. Звук этот – как предчувствие беды. Бутылка вертится – и всё на счастье никчемному Просвирнику. Только ему и выпадает удача – поцеловать женщину. Одну, другую, третью. И гордую Шуру в их числе. (Шура из тех, кто не терпит ничтожеств.)

Второй праздник - Новый, 1953, год. Точнее, ожидание Нового года. Подготовка.

Деятельнейший начальник телефонной станции Леонид Степанович придумывает мастерить вместе с Зябликом новогодние гирлянды. Провода, раскрашенные лапочки, – дело нехитрое. Детям радость, им – приработок.

Гирлянды висят, лампочки светятся разноцветными волшебными огнями. Красота.

Подлец Просвирняк доносит вышестоящему начальству, умельцев выгоняют с работы.

Просвирняк становится начальником телефонной станции – занимает место Леонида Степановича. Увольняет ненавистную Шуру.

Три красных (огненных) волоска выросли на голове уродца Цахеса по волшебству феи; выросли и преобразили. Уродец стал прекрасен (в глазах простаков).

И кажется мне, что красный (огненный) цвет провода в руках Просвирняка занялся (зажегся) от красных (огненных) волосков из «Крошки Цахеса».

(Кстати, прозвание Циннобер (Zinnober) означает киноварь – красную краску.)

Фильм завершается хроникой.

Здесь и сейчас превращается в там и тогда.

И больше не имеет отношения к вам-зрителю.

В качестве иллюстраций плакаты фильму. Каждый из них интерпретирует их по-своему.

Старший научный сотрудник рукописного отдела Музея кино Елена Долгопят