Кара Карамазовых: исповедь под взглядом лукавого
Рецензия на спектакль «Кара Карамазовых» члена секции театральных критиков при Челябинском региональном отделении Союза театральных деятелей Российской Федерации Яны Захаровой
Кто вершит суд над грешниками? Достаточно ли привычного, житейского правосудия, чтобы разрешить дело об отцеубийстве? Какой суд сможет доказать, что виновны все? Присяжными заседателями именно в таком необычном суде мы становимся в спектакле «Кара Карамазовых» (Ульяновский драматический театр имени И.А. Гончаров). Режиссер Искандер Сакаев приглашает нас не просто в зрительный зал – это зал судебных заседаний.
Перед нами разворачивается история грехов целого семейства и приближенных к нему людей. Мы следим за ходом событий, приведших к трагедии: любовный треугольник, углы которого остры до крови; денежный вопрос, и, конечно же, сомнения в вере – камень, об который разбиваются даже самые крепкие и светлые умы.
Это не просто криминальная хроника по мотивам романа. И суд не из обычных. Это расследование, где улики – не вещественные доказательства, а взгляды, жесты, паузы. Это анатомия греха, препарирование человеческой души (в лучших традициях Достоевского). Здесь сталкиваются не просто мнения и страсти – сталкиваются миры, и каждый хочет выйти победителем в этой схватке, не осознавая до конца, что в этой войне победителе й не бывает.
Спектакль, как и роман, построен на антитезе. Всему мрачному, страшному, страстному и греховному противостоит Алёша (Александр Лемехов). Именно он - одиноко стоящий, беззвучно шепчущий что-то похожее на молитву юноша в белом - встречает нас на сцене еще до начала действия
Что примечательно – в белое одеты только он и Дмитрий. Цвета их одежд – единственные светлые пятна в пестрой, дьявольски-красивой гамме костюмов остальных героев, где страстно полыхает алый.
На вечный вопрос «А судьи кто?» Искандер Сакаев отвечает с ледяной усмешкой. Суд вершит необычайно харизматичный дьявол (Максим Копылов) со своей приспешницей (Анастасия Рачкина), липко обвивающей героев в моменты слабости. Они наблюдают за исповедью героев, за их жизнью и жаром, смотрят с удовольствием и интересом естествоиспытателей на разворачивающийся вертеп. Это не мешает им время от времени натягивать напудренные парики и, картинно жестикулируя, выносить приговоры, выступая судьями и доказывая Алеше, что такое – человек и какова душа человеческая (вердикт, в общем, неутешительный).
Алеша – еще один незримый наблюдатель. Он на ступень выше других героев, поставлен в один ряд с метафизическим. Алеша выступает на стороне добра, заменив собою бога и веру в бога. Алеша тут – больше символ, чем герой.
Такова канва: вершится суд. Наблюдатели и судьи: дьявол, дьяволица, Алеша и…мы. Мы, сидящие в зале, с каждой минутой все больше понимаем, что скамья подсудимых – вся сцена…
Пространство решено скупо, но символично (сценографом выступает также Искандер Сакаев). Вместо декораций – 4 стула, заменяющие все возможные локации и «трибуна» - перевернутый большой ящик на колесах. Для иллюстрации грехов большего и не нужно. Деньги в спектакле – черная бумага. Вещи не значат ничего – это ненужная бутафория, за которой прячется подлинная цена: цена души, цена предательства, цена любви, которую променяли на страсть. Кружат черные бумажки в руках Федора Павловича, мелькают в других сценах, но никто не считает их всерьёз. Потому что в этом мире расчет идет на другие монеты – на слезы, на кровь, на бессонные ночи. И черная бумага оказывается лишь бледной тенью тех долгов, которые герои носят перед друг другом, перед Богом, перед собственной совестью.
Любопытны мизансцены. Каждая раскрывает назревающий конфликт между героями, они встают друг напротив друга, будто бы для поединка. Расстояние между ними – как лезвие ножа. Еще шаг – и убьют, но не телом, а словом, взглядом, молчанием. Их взаимодействие – борьба. И главная цель русской литературы – примирить человека с жизнью – здесь проваливается. Карамазовы примиряться не хотят. Терзать себя и других им слаще.
Режиссер ведет многоплановый рассказ: пока на авансцене кипят главные конфликты, на заднем плане разворачиваются пантомимы – побочные линии сюжета. Несмотря на то, что приходится следить сразу за двумя коллизиями, не возникает перегруженности – есть понимание, что конфликты связаны и все это – одна сплошная нить, лишь распутав которую мы сможем прийти к правде.
Перед нами разворачивается и театр теней. Свет, компенсирующий аскетичность оформления, расставляющий акценты в самые напряженные моменты действия, поставлен так (художник по свету – Денис Черепанов), что на одной из боковых стен мы видим огромные черные тени героев. Возможно, это их души, а возможно это буквальное олицетворение «тени» по Юнгу – те темные, подавленные, аспекты личности, которые человек никогда не признает в себе и которые так любил описывать Достоевский. В этом спектакле тени героев предстают перед нами во всей красе.
Женские образы решены с особой, пугающей выразительностью. Они невероятно демоничны. Грушенька (Юлия Ильина) – прекрасное пошлое видение, объятое страстями, вся – порыв и греховная нега. Катерина Ивановна (Анна Дулебова) с небольшим запозданием открывает свою сущность и оказывается, что и она – не ангел всепрощения. Ее благородство – маска, ее жертвенность – спектакль, ее любовь – месть. Движения у женщин как у дьяволицы: прилипчивые, вульгарные, обвязывающие. Они опутывают мужчин невидимыми сетями, из которых нет спасения…
В постановке два основных повторяющихся звука, подчеркивающих страх (оглушающий и сотрясающий душу грохот) - и боль. Жизнь героев буквально проникнута болью, и у каждого она своя. Боль подчеркивается невыносимым свербящим звуком, от которого хочется скрыться, зажать уши. Вот только героям скрываться некуда. Они заперты – и каждый - в своем грехе. Звук проникает под кожу, ввинчивается в позвоночник, заставляет сжиматься и морщиться, ведь мы тоже слышим этот звук. И он становится и нашей болью тоже.
В какой-то из моментов мы становимся не просто присяжными заседателями. Нас уличают. Прямо, безжалостно. К нам сходят со сцены и обвиняют в том, что мы, как и все, в глубине души желали смерти отца. Потому что он – воплощение всего низкого, что есть в каждом из нас. И мы удивленно и скорбно молчим, боясь, что это правда.
Главный вопрос суда, конечно же, не в том, кто убил Федора Павловича. Дьявол, хитро улыбаясь, переиначивает главный правовой постулат: «Лучше отпустить десять виновных, чем одного невиновного». Эта фраза звучит как приговор роду человеческому: вы все виновны, так чего уж там - отпускайте всех, все равно ни одного невиновного не сыщется. Вопрос не в фактическом убийстве. А в том, сколько же можно спрашивать с человеческой души?
Искандер Сакаев продолжает мысль Достоевского, резонирует ему в своем ответе - ответственность лежит не только на совершившем преступление, но и на каждом человеке за всех и вся. Эта мысль, красной нитью проходящая через весь роман, здесь получает сценическое воплощение: ведь мы видели тени на стене - не только тех, кто убил, но и тех, кто желал. Кто думал. Кто не остановил. В этом мире, где четыре стула заменяют все декорации, а черная бумага - все богатства - вина не дробится, не распределяется по долям. Она общая. Как воздух, которым дышат. Как грех, которым пропитано все вокруг.
Спрос с души - это процесс спасения, очищение через страдание и покаяние. Сакаев возвращает нас к главной евангельской истине, которую Достоевский выстрадал на каторге: страдание не наказание, а путь. Не кара, а катарсис. Именно поэтому Дмитрий, как и Алеша, одет в белое. Белый - цвет чистоты, но здесь это не изначальная данность, а итог. Дмитрий не святой, он весь - порыв, страсть, исступление. Белый цвет его рубахи - не награда, а обещание. Он принимает на себя карамазовский грех и готов отвечать за него. Его душа к этому готова. Поэтому, несмотря на свой буйный нрав и несвятость, Дмитрий спасется. Не потому что достоин. А потому, что готов нести свой крест, не перекладывая его на других.
Но здесь спектакль ставит последнюю, самую страшную ловушку для зрителя. Душа должна пройти через испытание пороком и святостью и прийти к правде. А раз правда в том, что вина всеобщая, то встает вопрос. Самый неудобный. Самый личный и исповедальный.
В чем виноват именно ты?