ЗА ТЕАТР КАК НАУКУ
Интервью с художественным руководителем фестиваля Евгением ГЕЛЬФОНДОМ.
– Вы являетесь идейным вдохновителем фестиваля-лаборатории спектаклей малых форм «CHELоВЕК ТЕАТРА». Нередко можно услышать вопрос: «А зачем вообще нужны фестивали?» С Вашей точки зрения, фестиваль «CHELоВЕК ТЕАТРА» является необходимым? Почему?
– Как спортсмену необходимо понимать свою спортивную форму, так и человеку, занимающемуся театральной деятельностью, необходимо где-то пробовать свои силы. Все-таки в основе творчества лежит агонистическое (состязательное) начало, оно присутствует испокон веков, а когда ты варишься в собственном соку, когда ты только самому себе принадлежишь, то быстро увядаешь... Потому что, когда нет соперничества, то нет какого-то внутреннего драйва. И несмотря на то, что фестиваль «CHELоВЕК ТЕАТРА» не соревновательный, мне кажется, что здесь наоборот театрам дана возможность подходить к презентации своего спектакля более ответственно. Мы были на разных фестивалях – и где присутствует распределение мест, и где его нет... И там, где есть конкурс, зачастую ведутся разговоры о том, что это жюри субъективно присуждает премии... Так вот, чтобы убрать все подобные разговоры и заниматься напрямую делом, мне показалось более продуктивным и содержательным наш фестиваль «CHELоВЕК ТЕАТРА» реализовать через форму фестиваля-лаборатории. Именно так все участники фестиваля имеют возможность открыто высказывать свое мнение о твоем спектакле, и нет молчания по углам, и нет какого-то тайного ожидания... Здесь более ответственен момент собственного показа спектакля, потому что смотрят твои товарищи, коллеги, смотрит Экспертный совет, и они скажут тебе все, что думают, поскольку им не надо будет решать какие-то проблемы раздачи призов. Так начинается территория для профессионального разговора, обсуждения того, что получилось, что не получилось, в каком направлении театру необходимо развиваться... Ты сам в этом участвуешь, как-то формируешься... В сегодняшнем театральном пространстве, вообще в пространстве современного искусства, кажется необходимым разговор о том, чем мы все-таки занимаемся... Потому что этих разговоров, к сожалению, стало мало, и вообще стало мало людей, с которыми можно серьезно говорить о том, что мы делаем. В основном, фестивали сегодня – это короткие встречи... Встретились, быстро показали, друг друга не увидели – уже уехали... И профессионального-то общения в рамках таких фестивалей существует очень мало, и трудно понять, кто есть кто...
Я вообще больше за театр как за науку, несмотря на то, что это вид искусства... Театр должен существовать как некая территория, где можно проверять те или иные методики, где шлифуется инструментарий, где идет серьезный разговор. Потому что, глядя на некоторые современные образцы, которые сегодня нам представляют как образцы театрального искусства, очень сложно разобраться, владеет ли вообще человек профессией. Конечно, говорят, ведь это уже не Станиславский, мы же ушли далеко вперед! Куда вперед? Может быть, стоит сначала немного назад вернуться, прежде чем вперед шагать? А то получается вперед и – в какое-то безвоздушное пространство. И зачастую это новое оказывается не талантливо, антихудожественно, непрофессионально. Поэтому моментов театрального диалога, театрального диспута вдруг сегодня стали избегать. Раньше, если вы помните, выходили серьезные труды ведущих мастеров театра, между ними зачастую была мощная полемика. Это были люди, которые посвятили целые вехи, этапы творческого пути выработке представлений о важном в театральном искусстве. Были написаны исследования о работе с артистом, работе с текстом, о тех или иных методиках... А сегодня мы не видим никаких методик... И сегодня нам говорят, что все написанное тогда – старье. А тогда что же новое? Где оно? Я вижу иногда очень плохо сделанное старое! Поэтому я считаю, что необходимо, чтобы существовала территория для серьезного профессионального общения. И это очень ответственно для тех людей, которые сюда едут, здесь будет понятно, кто есть кто, ведь он никуда не скроется от профессионального общения. Режиссеру зададут конкретные вопросы. Что, например, ты сделал с действенным анализом пьесы, если от старого ты отказываешься? Он, конечно, может ответить: «Я выхожу на метафизическую территорию»... Но как ты туда выходишь? Просто берешь и взлетаешь? Где путь? Где инструментарий? Где работа? И после ответов будет ясно, насколько эта проделанная работа уникальна...
– Какие перспективные направления развития фестиваля Вы можете назвать?
– Мы все больше уходим в сторону лаборатории, и недаром уже на этом фестивале у нас начинают присутствовать мастер-классы... И готовы люди театра, приезжающие сюда, к тому, чтобы провести этот мастер-класс, активный или лекционный. Очень ценно, когда человек берет на себя ответственность делиться своими театральными поисками, находками, инструментами, которые он на протяжении какого-то периода своего пути освоил. Вполне возможно, что на следующем фестивале появятся и тренинги, и, может быть, даже какие-то открытые репетиции, авторские разборы пьес, на которых станет видно, какими ключиками тот или иной режиссер этот текст вскрывает. Появится возможность посмотреть, как текст становится видимым. В целом, конечно, фестиваль будет двигаться в сторону лаборатории, в сторону серьезных разговоров и дискуссий о театре.
– Будет ли реализована идея повторов спектаклей, чтобы и обычный зритель смог попасть на фестивальные спектакли?
– Очень хочется это сделать. Вопрос касается прежде всего технических условий, поскольку спектакли проходят на разных площадках города, а каждая площадка диктует свои условия. И коллективу два спектакля подряд отыграть тяжело. Плюс еще накладывается волнительная фестивальная ситуация, специфика чужой площадки и многое другое. Пока я с трудом представляю себе, какой театр пойдет на такое предложение – дважды показать свой спектакль...
– Приоткройте завесу и расскажите, как происходил отбор спектаклей на VI Международный театральный фестиваль-лабораторию спектаклей малых форм «CHELоВЕК ТЕАТРА»? Каким образом формировалась афиша? Сколько поступило заявок в этом году?
– Количество заявок я не считал, но думаю около ста, может быть, плюс-минус... Также осталась часть театров с прошлого года, которых мы пригласили на следующий, то есть на этот фестиваль. Наш внутренний экспертный совет смотрел спектакли, поступали предложения в режиме диалога, выносили решение о приглашении на фестиваль. Смотрели, насколько спектакль соответствует формату фестиваля, техническим возможностям принимающей стороны, что тоже оказалось немаловажным. И ряд спектаклей мы вынуждены были отклонить, поскольку технические запросы оказались настолько высоки, что всей Челябинской области пришлось бы сложно. А большие, хорошо оснащенные театры, не слишком привычные к фестивальному формату, не готовы играть при более скромных условиях. Но мне кажется все-таки, что это все вполне преодолимо, если артисту и коллективу есть что сказать.
– Скажите, как Вы относитесь к наградам, премиям, Гран-при других фестивалей?
– Что тут лукавить, когда тебя отмечают, это всегда очень льстит самолюбию и как будто крылья вырастают. С другой стороны, нужно понимать, что это все относительно, что это просто вехи, которые нужно спокойно проходить и не зацикливаться на том, что тебя когда-то где-то отметили. Ты все время в поиске, червь сомнения точит, а тут вроде наградили... Это может дурную службу сыграть, можно успокоиться и сказать: «Уж это-то я получил!» Все это ерунда. С точки зрения творчества, поиска, с точки зрения следующих работ это все приятное украшение, не более того, которое ты надел, походил, а теперь надо снять, надеть робу и работать дальше.
– Можно ли сказать, что Вы нашли свой путь в театре? В чем он заключается?
– Я знаю, например, то, от чего я точно не хочу отказываться. Моя составляющая в театральном деле, мой инструмент – это все-таки душа артиста, его личность, даже не талант. Я не говорю об отсутствии таланта, но в сегодняшнем театральном пространстве мне интересно наблюдать на площадке не играющего артиста, а личность, уникальную, творческую, которая присутствует здесь и сейчас. Хочется видеть на площадке не исполнителя чужой воли, человека, которому уже все ясно и понятно, а личность, которая сомневается, изучает мир и себя прежде всего.
– Что дала Вам в жизни профессия театрального режиссера?
– Я с трудом себя представил бы кем-то еще. Не задумывался я как-то над этим. Так все складывалось и никак иначе. Это судьба.
– Нынешний зритель все чаще ищет в театре развлечение. Почему?
– Я бы не стал так обобщать. Не люблю таких обобщений, как «нынешний зритель», зритель все-таки это отдельная взятая личность. Так же, как и на площадке присутствует не труппа актеров, а отдельно взятые актеры, которые работают в коллективе. Зритель должен приходить пить «чистую воду», будь это развлекательный спектакль или серьезный драматический, или что-то экспериментальное. Важно, чтобы спектакль был честный, чтобы он был нужен самим исполнителям, которые это делают не для того, чтобы выйти на сцену, поставить в план и отыграть, а для поиска чего-то в самих себе, в мире. Всегда будут путники, которые придут испить чистую воду. И не стоит даже задумываться, придет ли зритель отдыхать, или это будет большое многочасовое путешествие. Найдется та публика, которая будет идти вот с этим спектаклем, найдется потом другая, которая пойдет с другим и т.д. Мы все-таки вторичны, мы ставим разные вещи, которые нам предлагают разные авторы.
– В чем Вы видите миссию театра в современном российском обществе вообще и миссию Вашего театра, труппы, в частности?
– Начинать нужно с себя, так говорили наши классики – Н.В. Гоголь, Ф.М. Достоевский, В.М. Шукшин, мои любимые попутчики, учителя. Миссия – это не моя внутренняя задача. Я ни в чем не могу видеть миссию. Кто я такой, чтобы я ее видел! Наверное, мы здесь просто собрались, чтобы на каком-то материале, при помощи хороших авторов разобраться самим с собой и со своим бытием в сегодняшнем мире. Как мы существуем, с чем мы пришли, что в нас есть. И авторы дают нам повод это сделать, дают возможность.
– Судьба художественного направления Нового Художественного театра в Ваших руках. Скажите, пожалуйста, как формируется репертуар театра? Как Вы выбираете материал для новых постановок, чтобы это стало стопроцентным попаданием в зрительское сердце?
– По-разному. Есть авторы, которые присутствуют на протяжении всей твоей жизни и вдруг в какой-то определённый момент к тебе постучатся. Начинаешь понимать, что этот автор будет приходить к тебе в гости постоянно. И думаешь, думаешь, думаешь. Сколько шла работа над тем же Островским! Я обдумывал его совсем молодым, еще поступающим в институт. Потом было много возвращений, я читал произведения Островского, его дневники. Но не ставил, даже отрывков не ставил и даже проб не делал никогда. Не складывалось как-то, в голове был, в столе лежал. Читал, сопоставлял, но вот пришел момент – и все. Пришла ясность. Понял, что меня уже эта пьеса не отпустит («Гроза»). Здесь важно не то, чтобы подняться и возвещать миру правду. Это больше с тобой связано, это собственные твои ответы. Ты понимаешь вопрос, он начинает сопрягаться с тобой, потому что он твой собственный. Так и выбирается.
Бывает и ребята приносят. И утилитарный момент присутствует, не буду отрицать. Нужна нам, например, комедия, что-то такое совсем легкое в репертуаре. Но это не значит, что мы просто выбираем, чтобы зритель «тупо поржал», нет, такого мы тоже не можем сделать! Решили провести сезон мудрых, добрых, хороших комедий. И вот сделали итальянскую и русскую. Обе пьесы не бессмысленные, достаточно глубокие и интересные, тонкие и добрые. Сейчас хотим сделать что-то более мелодраматическое.
– Во время показа «Сценических опытов. Бесы» на глазах у зрителей можно заметить слёзы. В вашем театре идет непрекращающееся сражение за людские души. Как Вы считаете, нужны ли постановки, которые способны вызывать у зрителей сострадание, слезы, желание перечитать материал и проникнуть в суть?
– Конечно, это очень ценный момент, другое дело, что цели такой – вызвать слезы – никогда не ставится ни артистом, ни режиссером. Я скажу вам больше! Парадоксально то, что одна и та же сцена может вызвать сегодня слезы, а завтра смех. И то, и другое, если это сделано честно, будет равноценным, потому что то путешествие, которое предлагает Достоевский, то, куда мы отправились с «Бесами», – оно во времени развивается так же, как и артист, оно очень динамичное, живое. Сегодня я вижу, что, сколько бы ни длился этот процесс, он не перестает быть для артистов желанным, потому что для них это серьезное испытание. Мы сначала играли по частям, потом они пустились в марафон. Первый марафон они осилили, не представляя, что это будет так тяжело. У них возникли новые ощущения, они в себе что-то новое обнаружили. Нахождение в этих словах, диалогах, идеях, конечно, какие-то новые вехи расставляет в них самих. И сам спектакль меняется, он каждый раз разный, в зависимости от зрителя, сегодняшнего настроения. Этим и хороши марафоны.
– Какие вопросы должен задать себе режиссер, приступая к созданию нового спектакля? Какие вопросы задали себе Вы, начиная работу над спектаклем «Рождество в доме Купьелло»? А также в процессе постановки?
– Давно я хотел поработать с произведениями итальянского неоклассицизма. Я очень люблю Пиранделло, де Филиппо... На чем стоит итальянский неоклассицизм? Что в жизни ты придумываешь себе много значимости, на протяжении ее ты становишься каким-то значительным лицом, на тебе появляется тяжесть опыта, знаний, успехов, неуспехов и т.д. И за всем этим понимаешь, что это все – якорь, гиря... Потому что вдруг какая-то незамысловатая штучка, которую ты случайно будешь наблюдать в природе или в человеке, своей легкостью, своей «непривязанностью» оказывается намного значительнее, я имею в виду не в плане тяжести опыта, а прозренчески значительнее, нежели весь твой опыт и наслоения... И итальянцы, просто наблюдая эти явления и говоря о них, меня несомненно вдохновили. Помните, как у Пиранделло в новелле, где герой прожил жизнь значительную и правильную, а потом стал ходить травинку взращивать возле лавочки? Однажды он увидел, что молодой человек, целуя даму, наступил ногой на эту травинку. Герой затеял скандал, и в конце концов был вызван на дуэль и застрелен. И здесь, может, стоит уже начать понимать, что возможно на тебе надета какая-то маска... И что Дух Святый живет там, где хочет, а не там, где ты пытаешься обеспечить его себе...
А в нашем спектакле игрушка главного героя Луки Купьелло сильно во мне диссонировала. Ведь, казалось бы, какая незаметная незначительная вещь в то время, когда разбивается все вокруг, все отношения летят в тартарары... Но вдруг именно эта игрушка, которая казалась всем незначительной, достаточно смешной и забавной, оказывается, быть может, самым главным, что и было в жизни... Мне было важно, чтобы ребята вошли в эту манеру игры. И они вот только сейчас ее обретают, появляется легкое дыханье спектакля. Профессионально для них тоже было полезно сбить штампы, которые существуют относительно того, как играть итальянцев... И я нередко говорил: «Здесь должна быть легкая, невесомая улыбка, которая не должна сходить весь спектакль. Улыбка от того, что хорошо, сладко и мудро. Тогда вы поймете, что такое итальянцы».
– После премьеры спектакля, как правило, проводится «разбор полетов». Как Вы проводите анализ работы коллектива, своей работы? На что чаще всего обращаете свое внимание?
– В первую очередь останавливаюсь на том, как существовали сегодня артисты. Для меня это чрезвычайно важно. Что между ними происходило в те моменты, когда они играли спектакль. Как складывались их взаимоотношения на площадке, как они выходили из определенных ситуаций, когда, например, партнер ошибся, или когда они вместе не создали ситуацию, проскочив ее и т.д. Бывает, что раздражались друг на друга на площадке, – это тоже важно. И как только один начинает злиться, то партнер перестает существовать. И весь вопрос в том, как эти эмоциональные дороги регулировать. Как сделать так, чтобы артист смог выйти на тот путь, по которому он проходил во время репетиций. Как сделать так, чтобы они вместе пришли к финалу, а не по отдельности на большом расстоянии друг от друга... Потому что тот внутренний путь, который артисты проходят на протяжении спектакля, чрезвычайно тернист и каждый раз уникален. Им кажется, что дорожка проторенная, а там – яма. И все зависит от зрителя, от сегодняшнего дня, от их настроения, расположения друг к другу и т.д. Поэтому в первую очередь останавливаешься на этих моментах.
– Что самое волнительное в Вашей работе? Время перед премьерой или подготовительная работа на репетициях?
– Конечно, время перед премьерой! На репетициях думаешь, что все еще далеко, можно то попробовать, другое... Но вот возникает момент, когда требуется свидетель, мне самому он требуется, и наступает время выходить к зрителю. И конечно это волнительно! Потому что это всегда очень опасно. Много рисков, страхов, рефлексии, когда ты выходишь к зрителю и не знаешь, какое отверстие пробьешь в его сознании... Поэтому наша профессия опасна и очень ответственна. Здесь надо быть предельно честным. Почему я говорю, что невозможно выполнять какую-то миссию? Потому что это внешняя история, как говорят, медийная... А ты здесь сидишь и боишься, и рискуешь, и рефлексируешь.
Это сейчас так смело наши драматурги современные пишут о «немытой» России... А они что, к ней не принадлежат? Создается ощущение, что сидят они в такой белой комнате, вокруг такие яства, фуа-гра, и они через красивый чистый экран все наблюдают. Гоголь, чтобы осмелиться сказать фразу «Как грустна наша Россия», столько перетерпел, столько настрадался, причем от самого себя, от собственных грехов и пороков!
– Самое время задаться сакральным вопросом: что для Вас христианская вера? Находит ли она проявление в Вашем творчестве?
– Я православный христианин. И я хочу им быть. Другое дело, что у меня многое не получается в силу малодушия, слабоверия... Потому что падок человек на искушения, и я в том числе. Находит ли вера отражение в творчестве? Я хотел бы, чтобы находила. Но здесь все зависит от твоего собственного пути, твоего покаяния. Потому что иначе может получиться, как у Н.В. Гоголя или у Ф.М. Достоевского (я не сравниваю себя с великими!), когда намалевал черта, а он красивее всех оказался... Бес тоже ведь не дремлет... Очень большая ответственность называться христианином и тем более пытаться отразить это в творчестве. Это должно отражаться твоей душой. Не тем, что ты задумал, например, православный спектакль... Но если ты сам недостаточно веруешь, то как ты это сделаешь? Какими ресурсами? Ну, процитируешь ты Евангелие, но оно ведь может быть по-разному истолковано. Поэтому – Н.А. Островский, Ф.М. Достоевский... Я просто тянусь за теми, кто в этом был подвижником, в них открывая смысл. Но чтобы взять на себя ответственность и заявить, что я поставил православный спектакль, то этого я не могу, по крайней мере, сейчас... Как это можно сделать? Когда так много грехов и так мало их осознания и раскаяния?
– О чем Вам мечтается, Евгений Михайлович?
– В театре у меня мечты чисто практические... Хочется, например, чтобы у артистов появились хорошие гримерки, чтобы освещение было лучше. Они заслужили зону комфорта! А в творчестве, конечно, каких-то новых путешествий, впечатлений. Чтобы творчество не превращалось в рутину, а всегда было живым и наполненным.