ТЕАТР – ЭТО МЕСТО, ГДЕ ЧЕЛОВЕК ОЩУЩАЕТ СОПРИЧАСТНОСТЬ СО ВСЕМ ОСТАЛЬНЫМ ЧЕЛОВЕЧЕСТВОМ

Со 2 по 8 марта в Челябинске прошел VI международный театральный фестиваль-лаборатория спектаклей малых форм «CHELоВЕК ТЕАТРА». В числе экспертов фестиваля был и Александр Александрович Вислов – председатель Экспертного совета Российской Национальной театральной Премии «Золотая Маска» - 2019 в номинации «Драматический театр и театр кукол», театровед, театральный критик, редактор журнала «Вопросы театра» Государственного института искусствознания, преподаватель, руководитель курса театроведческого факультета Российского института театрального искусства – ГИТИС, Москва.
Интервью с Александром состоялось на третий день фестиваля, 4 марта, сразу после обсуждения спектаклей предыдущего фестивального дня в челябинском Доме актера.

Часть 2

МИССИЯ ТЕАТРАЛЬНОГО КРИТИКА

– В чем вы видите миссию театрального критика, его главную задачу?

– Миссия театрального критика – будить, будировать, не давать спать театральным деятелям. Говорить все то, что я вам сейчас говорю, говорить на фестивальных обсуждениях, каких-то обсуждениях на труппе, за столом, в кулуарах. Говорить о том, что театр – это не только замечательные артисты и некий распределенный между ними текст, а нечто гораздо большее, особенно сегодня. Говорить о том, что есть возможность превратить толпу в нацию хотя бы на какой-то короткий промежуток времени, хотя бы небольшую толпу. Помнить о высоком предназначении нашего искусства.

Ну, конечно, как и всегда, собственно, функция театрального критика – подсказывать, советовать. И с точки зрения названий, и с точки зрения каких-то режиссеров. Есть театры, которым не нужны никакие режиссеры, там и так все хорошо с режиссурой. А есть, как вы знаете, сегодня такое, к сожалению, распространенное в России явление, как директорские театры. И я считаю, что это большая проблема. Не должен театр быть директорским. Да, есть исключения, есть замечательные директора, которые думают в первую очередь о творческой стороне дела. Но по большому счету мы знаем, что директора в первую очередь беспокоит. Это касса, наполняемость зала. И поневоле художественная сторона уходит на второй план. А такого быть не должно. Да, конечно, здорово, когда полные залы, когда дорогие билеты, которые раскупаются влет. Но, как правило, все-таки какие-то важные, определяющие будущее развитие театра вещи, может быть, даже судьбоносные в известном смысле для русского театра истории, они же очень часто вершатся в каких-то маленьких пространствах и зачастую в полупустых залах.
Зачастую вначале, при своем зарождении, это абсолютно не массовая дорога. Нечто новое не может зародиться в коммерческом спектакле, в коммерческом хорошо сделанном и известном театральном действии. Априори оно там не может возникнуть. А может возникнуть где-то на обочине, на полях. Потом в какой-то момент это может стать массовым, стать популярным. И порой доходит до смешного.
Например, когда Константин Богомолов первый раз опробовал свою новую творческую манеру, ту, которая сегодня так любима и чаема, о которой сегодня так много восторженных слов пишут мои коллеги. Так вот, когда он только нащупывал этот свой новый театральный язык, то у него же были большие проблемы. Один из первых его спектаклей «ТурандотТ» прошел, боюсь соврать, раз пять или, может быть, десять, не больше, потому что был быстро снят с репертуара. Со спектакля уходили те же самые мои коллеги, недосматривая его до конца. Уходили и говорили: «Что это за бредятина? Это же невыносимо! Зачем это? Это же какой-то антитеатр!» И вдруг в какой-то момент оказалось, что его спектакли попали в нерв времени, в нерв эпохи, совпали с какими-то социально-общественными движениями, каким-то брожением. В результате сегодня на любой его спектакль просто не попасть. С тем же «Лиром» я помню было то же самое. В общем-то, с «Лира» и началась как раз вся эта история, связанная, так скажем, немного в кавычках, с культом Богомолова, который сегодня существует в театральном пространстве. Как видите, Богомолов входил совсем не на белом коне и стал понятен и принят не сразу, а постепенно, пройдя через какие-то тернии, через недоумение и даже порой протест части театрального сообщества.

– В одном из интервью вы рассказывали, что всем известный сейчас Евгений Гришковец в свое время, видя ненужность своих театральных занятий, хотел попрощаться с театром…

– Да, кстати говоря, в то время я работал в театре завлитом. Евгений Гришковец тогда сказал мне, что переезжает из Кемерова в Калининград, что подал документы на юридический факультет и что никакого театра там у него не будет. Но что хочет попрощаться с театром, сыграть в последний раз «Как я съел собаку», и попросил меня организовать это свое последнее выступление. Может быть, он немного лукавил, конечно, но с другой стороны, ничего не предвещало того будущего прорыва, который наступил позже. На это выступление никто не хотел идти. «Мы тебя, конечно, очень уважаем, но ты тоже пойми нас правильно. Зачем мы поедем в какое-то кафе, чтобы смотреть какого-то любителя Женю Гришковца из Кемерова?» – говорили мои коллеги. На его первом и, как казалось тогда, последнем спектакле в Москве собралось всего семь зрителей. А потом случился действительно для своего времени абсолютно революционный прорыв. Я считаю, что Евгений Гришковец, безусловно, открыл новые горизонты для российского театра.

– Есть мнение, что выступления Гришковца скорее относятся к эстрадным номерам, чем к театру…

– Это сейчас немножко стало эстрадными номерами и, к сожалению, отчасти перешло в разряд шоу-бизнеса. Это отдельная большая тема и сейчас не будем, наверное, про это говорить. Но вначале было по-другому, и если бы это был шоу-бизнес, то не было бы ни «Золотой маски», ни премии «Дебют», ни прочих других премий. Не было бы и абсолютного восторга всех без исключения. Но надо заметить, что это тот самый случай, когда здоровая театральная критика совсем бы не помешала и не дала бы, я думаю, сделать крен в сторону эстрады.
Сегодня в среде театральных критиков часто можно встретить две взаимоисключающие друг друга позиции. Возьмем для примера того же Богомолова. Одни говорят, что он гений, что он – Станиславский с Мейерхольдом, вместе взятые, утрирую, конечно. Другие же кричат, что он вообще не режиссер, что не смотрели на него и смотреть не будут. Обе позиции катастрофически неправильные, и я смотрю на это с некоторой печалью.
Потому что с одной стороны – режиссеров залюбливают до смерти. Погружают их в такую нирвану из бесконечных восторгов: «Один спектакль – просто шедевр! Следующий – еще шедевральнее!» Что, конечно же, портит самих режиссеров. Ну, вы понимаете, что если я буду каждый день вам говорить, что вы потрясающий, что круче вас нет интервьюера, что Парфенов там, Дудь, понимаете, все остальные – просто отдыхают. А если еще и другие будут говорить то же самое, то, наверное, через некоторое время вы в это поверите? А потом кто-нибудь вдруг вам скажет: «Да нет, парень, что-то у тебя неудачно получилось». «Да как неудачно? Почему неудачно? Я же круче всех крутых на самом деле!» И это вполне можно понять и простить, другое дело, кто виноват в этом? А виноват тот, кто дует в уши, что не может быть неудач. На самом же деле художник просто обязан иметь право на неудачу. Право на неудачу – это самое главное право художника, потому что творчество – это поиск. А поиск и неудача, они же рука об руку идут. Поэтому объявление об абсолютной непогрешимости и невозможности провала даже сверхгениального художника навряд ли будет благотворно сказываться на его жизни и работе.
Я, слава богу, хоть немножко, но застал Анатолия Эфроса и Юрия Любимова, их искусство, их театры. И прекрасно помню, что у них были не только удачные спектакли. И это было общеизвестно, говорили: «Это неудача Эфроса». Насколько это было справедливо или нет, не знаю, важно то, что за художником признавалось право на неудачу, понимаете? Например, спектакль Эфроса «Дорога» по «Мертвым душам» Гоголя как-то не сложился. Хотя его все очень ждали, было большое предчувствие, предвосхищение. И было мнение: «Да, вот это не самый удачный спектакль Анатолия Васильевича». А сегодня же порой складывается впечатление, что у режиссера Х или режиссера Y, ну, априори не может быть неудач, понимаете? Все, что он делает, все, что выходит из-под его режиссерского пера, априори объявляется гениальным.
А другая позиция: «Это вообще не режиссеры, это не театр. Мы категорическим образом не приемлем такого образа». И что одна, к сожалению, нехорошая вещь, что другая.

– Театральный критик Павел Руднев в интервью, данном на «Камерате», сказал: «Сегодня, в связи с тем, что над искусством театра со стороны власти сверкают громы и молнии, приходится всякий раз думать: «А не навредит ли твое публичное высказывание судьбе художника и его спектакля? Не станет ли оно поводом к каким-то репрессиям, к шельмованию его во власти, увольнениям?» Поэтому не все то, что мы говорим за кулисами, в конкретном диалоге с художником, например, на обсуждениях, можно выносить в блог или статью». Получается, что театральный критик, как это ни странно, называясь критиком, не вправе критиковать публично (улыбаемся)? Что вы думаете по этому поводу?

– Ну, конечно, в том, что говорит Павел, есть большая доля истины. Есть варианты, когда мы понимаем, что нам бы лучше какие-то вещи оставить при себе. Но бывают случаи, что называется, криминальные, когда желательно бить в колокола. И при всей своей нелюбви к каким бы то ни было запретам и свободолюбию собственной натуры бывали случаи, когда ловишь себя на мысли, что я бы все это просто запретил. Это было не часто, но было и такое, когда я говорил: «Ребята, дорогие! Это, конечно, не мое дело, но я бы на вашем месте никому бы это больше не показывал». Потому что это не просто безобразие, плохого искусства бывает полно, но это что-то совсем уж душевредное.
Все-таки мне кажется, что никто не отменял этой функции театрального критика. И противостояние идеологическое, оно же пока, по счастью, не повсеместно. Да и далеко не все талантливые художники прямо уж так нуждаются в нашей защите и в том, чтобы мы исключительно стелили им солому, совсем нет.
Мне кажется, что порой и что-то жесткое сказать будет далеко не лишним, а даже и необходимым, особенно молодым, они, по крайней мере, прислушаются. Мэтры-то навряд ли услышат критику, они где-то в своих империях. Хотя бывают и исключения.
А по поводу жесткости высказываний я своим студентам даю такой совет, критерий: «Вы можете написать все, что угодно, даже в рамках своей курсовой работы или рецензии. Но лучше писать только то, что вы этому человеку сможете сказать в лицо. Если вы можете человеку в лицо сказать ту или иную фразу, то пожалуйста – пишите. Ну а если нет, то тогда меняйте ее на какую-то другую».

ФЕЙСБУК И ТЕАТРАЛЬНАЯ КРИТИКА

– Интересно, а этот критерий относится к социальным сетям? Общеизвестно, что там за словом в карман не лезут, и при обсуждении театральных спектаклей или даже просто новостей культуры порой разгораются нешуточные страсти…

– Да, есть такое. Кстати, поэтому меня и Нины Алексеевны Шалимовой нет, например, в фейсбуке. В театральном сегменте фейсбука ругаются очень часто, и мне очень не нравится та степень взаимной ненависти и каких-то совершенно зашкаливающих оскорблений. Я тоже порой употребляю ненормативную лексику, но как-то, знаете, одно дело, когда это происходит в своем кругу, что называется, в своей компании. А другое дело, когда все это выносится в публичное пространство. Это же не только театральные люди читают. Вот они почитают, посмотрят на эту ругань и думают: «Господи, да что ж это за люди такие – «люди театра» (горько улыбается). Мало того, что они никак договориться не могут, да еще как поливают друг друга по матушке! Да что ж это такое, культурные вроде бы люди…» И когда я начинаю говорить об этом, мне в ответ: «Ну, я же в своем пространстве пишу, на своей страничке». Да, ты в своем пространстве, но пространство-то твое является предметом всеобщего обозрения. Понимаете? На мой взгляд, если ты публичная персона, если ты являешься тем или иным театральным деятелем и выходишь в публичное пространство, даже в рамках своей личной странички, то мне кажется, что определенные нормы нужно соблюдать. Может быть, я старомоден, конечно, может быть, я устарел. Но как-то мне все это прямо ну очень, очень не нравится. «А ты кто такой? А ты кто такой?» И пошло-поехало – бесконечно и бессмысленно.
Потому что, насколько я знаю, никто никого и никогда в фейсбуке еще ни в чем не убедил. В личной беседе, разговоре, какой-то дискуссии – это еще может быть. Я могу одни аргументы привести, вы – другие. Но только общаясь глаза в глаза, мы можем изменить свое мнение или мнение собеседника, в конце концов, прийти к какому-то компромиссу. А комментируя что-то в соцсетях, это сделать невозможно. Потому что каждый долдонит свое, только наращивая степень ярости и количество оскорблений. Вот и все, больше это ни к чему не приводит. Здесь люди выплескивают эмоции или наоборот, как говорила сегодня Нина Алексеевна, накачиваются с утра этой агрессией и потом выплескивают ее в окружающий мир.

В связи с этим, я заметил такую вещь. Мне кажется, что социальные сети в какой-то степени являются причиной того, что у нас так мало качественной театральной критики. Раньше, когда интернет только входил в нашу жизнь, я своим студентам говорил: «Понятно, что бумажных изданий мало, да и те скоро вымрут, но вы подождите, подождите. Дайте только срок. Скоро у нас возникнет куча разных театральных онлайн-изданий. При этом они будут специализированные по разным интересам. Например, будет отдельно онлайн-издание поклонников и друзей «Нового художественного театра», а рядом – онлайн-издание поклонников и друзей «Челябинского Камерного театра» и так далее». Но этого не произошло и не произойдет, наверное, никогда. Потому что социальные сети, тот же фейсбук, во многом перетянули энергию пишущего человека. Вот посмотрел человек спектакль, пришел домой, ему хочется высказаться, поделиться, выплеснуть эмоции. Он зашел в соцсеть, что-то там быстренько лайкнул, откомментил, перепостил и все.

И больше ему уже не хочется второй раз вступать в ту же воду. Потому что он уже высказался. Но высказался как? Особо не думая и не заботясь о том, чтобы это было литературно, чтобы это было качественно, чтобы это был какой-то внятный читаемый текст. А так, что-то ляпнул и все зачастую. Ну и потом, зачем еще что-то подробно писать? Наверное, и поэтому у нас не появляется много хороших театральных онлайн-изданий. Все уходит в условный фейсбук, притом, зачастую, увы, таким не самым благородным образом. Поэтому и остается у нас «ПТЖ», и «ПТЖ» – единственный театральный журнал, кроме него больше ничего за это время и не выросло…

P.S. Видеофрагменты из интервью

Видеозапись - Ксения Тухватулина
Видеомонтаж - Светлана Демцура

Материал подготовлен Константином КОНОНОВЫМ специально для Экспресс-газеты «ТЕАТР»