СИСТЕМА ПИСЬМА ДЛЯ СЛАБОВИДЯЩИХ

(спектакль «Брайль» на фестивале «CHELoВЕК ТЕАТРА»)

… Четыре персонажа сидят лицом к залу на стульях, с прикрученными к ним рулонами туалетной бумаги. Муж, подвергшаяся насилию в белом такси с оранжевой полосой Жена, подруга жены – Дикторша-рекламщица и Насильник.

Интересно, что актёры, играющие придуманную режиссёром спектакля Мехди Шейхвандом историю, называют себя своими же реальными именами, что, видимо, должно максимально приблизить для них (и для нас) сюжет. При этом у меня, зрителя, по спине пробегает неприятный холодок. Есть мистическое предупреждение художнику – не примерять на себя всерьёз большой беды… Возможно, артистам иранской труппы «Джиджирак» оно неведомо, или же они считают его предубеждением.

Далее идёт текст. То, что происходит на сцене, трудно назвать спектаклем в привычном понимании, поэтому словом «текст» (которым искусствоведы пользуются сейчас часто, как удобной абстрактной ширмой) будет, наверное, правильным описать ткань постановки. Минимум мизансцен, сплошной речевой поток, без попытки, собственно, театральной игры, какой-то полувербатим-полумонтаж (в духе «речёвки» – когда все выстраиваются в одну линию и говорят попеременно).

Муж (режиссёр – Мехди Шехванд) – нервный конформист, женившийся не по любви, а по родительской воле, физически и нравственно нездоровый (постоянное подёргивание ногой – физическое выражение внутреннего состояния); Жена (Дарья Назари) – домохозяйка в чёрном: нелюбимая, нереализованная, увядшая раньше времени; подруга телевизионщица (Марьям Шейхванд) – невольная свидетельница насилия, как страус в песок прячущаяся в работу, и маниакально занятая «красой ногтей»; и, наконец, молодой Насильник (Мехран Орфи), который чуть ли не как этакий современный Раскольников, идёт на «пробу» - совершает преступление, чтобы доказать своё бесстрашие и, попав в полицию, сразу ломается (герой всё время повторяет про то, как он обмочился)…

Вообще, всё наполнено отвратительной физиологией. Блюющий, «обмочившийся» насильник, «кровавые» бумажки на лице жертвы поданы, конечно, символически, с помощью очень театрального реквизита, (даже нарочито заявленного как сугубо театральный), но при этом вызывающего ощущения ничего общего с эстетическим переживанием (пусть и страшных вещей) не имеющие, потому что физиология ради физиологии не может быть сильным воздействующим фактором.

Сама история рассказывает нам о том, что насильники и жертвы – все. Самооправдывающийся водитель рокового такси (один из трёх персонажей, которые в живом плане не появляются – только на экране), муж, не любящий жену и убивший укусившую его собаку, отец жены-жертвы (кстати, школьный учитель!), лишивший дочь главной мечты – мечты о живописи, а, значит творчества (бесплодие героини, о котором рассказывается, получает ещё таким образом и некую глобальную окраску), рекламщица, вдалбливающая в головы граждан ложные ценности потребления и видящая в этом реальное искусство, психолог, рассуждающий о тотальном насилии на фоне большой фотографии пустыни за спиной (после таких «психологов», действительно, остаётся пустыня), – все они насильники и одновременно жертвы.

Насильник, попавший в тюрьму и ожидающий казни, был изнасилован когда-то педофилом-лавочником – тоже, значит, «жертва». Жена, покорно принявшая судьбу, предавшая талант художницы, который, возможно в ней был, «изнасиловала» сама себя, ещё до прямого насилия в такси… Значит и она – насильница…

То, что все отворачиваются от жертвы насилия, говорит о том, что все эти преступники и недопреступники и от себя-то отвернулись. От своего жертвенного состояния и от своих собственных преступлений…

И вот здесь, при всём очевидном трагизме происходящего по сюжету, случается совершенно неправильная для театрального искусства вещь. Вместо катарсиса, включающего в себя как жгучее сочувствие к персонажам, так и подлинное отвращение к ним, зритель ощущает холодную пустоту и равнодушие перед этой старательно возведённой, грандиозной в своём нагромождении всяческих нечистот, совершенно умозрительной и банальной конструкцией.

Нет никакой веры в то, что красивые, благополучные и надо сказать, очень «глобализированно» (без ярко выраженных национальных черт) выглядящие артисты, действительно способны на подлинное переживание этого босховского кошмара. И ни их имена, присвоенные персонажам, ни странные «членовредительские» действия актёра, наклеивающего себе скотч на рот и срывающего его (10 раз кряду), ни странные прижимания одного глаза рукой (зачем?) Мужем и Женой, ни другие неясно мотивированные внешние проявления поведения артистов на сцене, никак не приближают исполнителей к этому сценическому тексту. А, значит, не приближают и нас.

В чём дело? В беспомощности режиссуры перед избранной темой? В неверном актёрском существовании? Наверное, и в том, и в другом, хотя М. Шейхванд талантливый режиссёр и артисты его – хорошие (спектакль этого театра «Медея», который довелось посмотреть два года назад тому прекрасное подтверждение). Почему же тогда не справились?

Первичность драматургии для спектакля, подчас неоспорима. Текст, предложенный Шейхвандом, это наглядно демонстрирует. И размышления уводят в область очень знакомую по сегодняшней русской, европейской, любой современной драматургии. Есть ощущение, что поколение современных авторов (в массе своей) престало чувствовать жизнь и в трагичности её, и в комичности, и в драматичности. Поэтому и не может освоить всех этих драматургических жанров. Всё от ума. В театральном тексте, предложенным нам иранской труппой, главная мысль выносится одна (и очень «свежая»): насилие это нехорошо. Но ведь этого знания, увы, недостаточно для трагедии. Недостаточно и действительного страшного жизненного факта. Потому что это – театр. И он требует не фактов, а их точного чувственного проживания, точного эмоционального и интеллектуального посыла.

В условиях, предлагаемых такой драматургией (и режиссурой, этой драматургии адекватной), складывается ощущение, что артисты и зрители всё время стараются искусственно простимулировать свои нервные зоны – искусственно заставить себя испугаться, посочувствовать, отпрянуть в отвращении… Но ведь этого нельзя добиться искусственным путём. Зомби – не есть живой существо, хотя оно, вроде и двигается.

Почему – «Брайль»? А ведь так называется спектакль театра «Джиджирак». На коже, подвергшейся насилию женщины, острым предметом наносятся знаки. «Жестокий» образ общественной и личной слепоты? Но почему опять столь напыщенная подача этого образа, как из дешёвого триллера?

В конце концов, рождается ощущение, что тип театра, «современный» и «модный», который продемонстрировали нам создатели спектакля, сам по себе является некой системой письма для слабовидящих. Как будто настоящее зрение стало нам отказывать… И вот от этого становится, действительно, страшно.

Майя Давыдова