РАЗГАДАЙ МЕНЯ, ЕСЛИ СМОЖЕШЬ
Отзыв о спектакле «Любовь до…» (Трагикомедия в 2-х действиях) Златоустовского государственного драматического театра "Омнибус" (Златоуст, Россия)
(фестиваль «CHELоВЕК ТЕАТРА 2018»)
Наши играют в итальянскую жизнь. Играются в страсть. Играют любовь. Название спектакля Бориса Горбачевского «Любовь до...» закончить можно по-разному (до смерти, до потери памяти, до слез). В спектакле выбран вариант «... До гроба» - точно так же прописано в названии у автора, Николаи Альдо. Эта легкая трагикомическая пьеса получает энергичную, но шероховатую форму, из интригующих первых сцен претворяясь в откровенно скучную и тягостную бытовую фарсодраму о выяснении отношений между супругами и любовником, мужчинами и женщиной.
Работу художника Виктора Хлыбова не удаётся назвать удачной - чрезмерность цвета, деталей, сценография на грани крика. Из плюсов, можно отметить многофункциональные кафельные тумбы-трансформеры, которые по ходу спектакля после каждого перехода превращаются то в кресла, стоящие в гостиной, то в лавочки из больничного фойе, то в кровать, то в ресторанные дизайнерские столики. В остальном же - неприятные глазу рыже-желтые фанерные стены со вставками зелёных и синих фотообоев, причудливые ковры, бутафория. Система занавесов, созданная при помощи офисных ленточных жалюзи, срабатывает только в те моменты, когда шуршащие ленты изящно разъезжаются, либо же сходятся, повинуясь взмаху руки Виктории Фроловой, исполнительницы главной роли - пространству и его геометрии эти просвечивающие завесы помогают лишь своим движением, но не статикой. Линолеум с изображением гальки, задник-коллаж бежево-кофейного оттенка с ожидаемой подписью «Italia», быт и обилие полочек на стенах с неряшливыми зазорами на стыках - множество мелочей, на которые приходится отвлекаться вместо того, чтобы наблюдать за куда более интересной жизнью, рождающейся порой между персонажами спектакля.
Действие поначалу захватывает. За героями интересно следить, искать объяснения их поведению, реакциям. Самая удачная актерская работа в спектакле принадлежит Виктории Фроловой - интрига, существующая вокруг личности её Евы создаёт целый сонм догадок. Безмолвная, тонкая, ускользающая, в странном почти что больничном балахоне, эта женщина в начале может оказаться кем угодно - простой ли незнакомкой, случайно останавливающей героя за миг до суицида, шизофреническим ли голосом в голове Бруно. Ева первых сцен - некое мета-существо, сродни ангелам Венички Ерофеева. Её манеры внезапны, игривы, страстны, для каждого её взгляда и каждого излома кисти руки хочется искать причину - в пьесе героиня немного скандальна, даже отталкивающе неинтересна, однако Виктории Фроловой удаётся насытить своего персонажа очень личным и сильным чувством, страстью, которая весьма необычно завязывается с библейской темой, вплетаемой режиссером в спектакль. Актриса будто играет ту библейскую Еву, которая только что вкусила свой запретный плод, только начинает осознавать бездну чувств, мыслей, открывшихся ей. Оттого так страстно изломаны и чуть хаотичны её жесты, так искрит шальной, перескакивающий с объекта на объект взгляд - внутри женщины разбужен ураган. Героиня искушает встретившегося ей Бруно, Игоря Вершинина, крутит им, провоцируя, мучая, изводя, словно Аспид. С хитроватой шалостью в глазах и неконтролируемой страстью во вздохе прижимается к нему, с легкой усмешкой вкладывает апельсин мужчине в ладонь - а ведь именно апельсин является тем самым ветхозаветным плодом. Ева магнетична. Её герой практически не привязан к реальности. До тех пор, пока не дан ответ, кто же она на самом деле, образ её жив и манок. Во втором действии героиня теряется - она оказывается обычной женщиной, подверженной мелким любовным страстишкам, свойственным героиням «за тридцать» из безвкусных романов. Она становится земной. Разгаданной.
Мужская линия в спектакле слаба. Образы Бруно и Марио характерны, однако их поступки зачастую лишены мотивации - чем оправдать их больную тягу к Еве? Да и придуманные актерами детали для своих персонажей (к примеру, томная и рокочущая манера речи Марио, Максима Фаустова) работают лишь первые несколько минут, а затем приедаются, поскольку не получают развития. Первое действие спектакля резвое, быстро меняются места действия, не успева надоедать. Во второй же части, после антракта, случается некоторый смысловой и энергетический сброс.
Обилие появившихся сентиментальных долгих сцен под бесконечно повторяющуюся музыку, призванную иллюстрировать лиризм сюжетов, вызывает некоторую передозировку и персонажами, и их историей, утратившей свою уникальность так же, как и образ Евы, что теряет свою манкую силу. Героиня из ирреального существа срывается в ранг кровопийцы и бытового тирана, тянущего жилы из своих мужа и любовника. Мысль о том, что таким образом героиня отчаянно пытается почувствовать себя живой в этом обывательском болоте, приживается плохо - не достигает протест актрисы нужного градуса. В спектакле есть любовь. Но она угасает к финалу, оставаясь лишь на словах - ни в глазах, ни в прикосновениях, ни во вздохах её больше нет. В спектакле мерцает жизнь, ухватываемая мельчайшими деталями - будь то поворот головы, случайный взгляд исподлобья, еле сдерживаемый импульс, бросок к...
Но спектакль в конце умирает, распыляясь окончательно. Как протянуть до конца ту странную, тонкую ноту, нерв, пойманный персонажами в начале?.. Как не отяжелеть? Не разгадаться?
Александра КРАВЧЕНКО
Фото: К. Тухватулина