«НЕХОРОШО БЫТЬ ЗНАЙДУХОМ!»
Отзыв о спектакле «Холостяки и холостячки» Klaipėdos pilies teatras (Клайпеда, Литва)
(фестиваль «CHELоВЕК ТЕАТРА 2018»)
Пьеса израильского драматурга Ханоха Левина «Холостяки и холостячки», написанная во второй половине 20-го века, далеко уже не ультрасовременна. Однако тема, ею затронутая, – с одной стороны, вечная, с другой стороны – актуальная, что и обусловило, судя по всему, выбор этой пьесы для постановки литовским театром «Пилиес». Драматург, уловив тенденции современной ему действительности и положив эти тенденции на вневременную подкладку, сумел предсказать и их развитие, что делает тему пьесы «Холостяки и холостячки» острой и для сегодняшнего зрителя. Речь в пьесе идёт о взаимоотношениях полов в ситуации, когда для мужчины брак сам по себе является некоей навязанной общественной формой, но не личной жизненной целью, тогда как для женщины он является той же формой достижения некоего статуса, но с определённым и существенным отличием. Желание брака для женщины рождено не только общественной установкой, но инстинктом, идущим из глубин природы. Это – «вечная» сторона конфликта. «Современность» заключается в том, что полное оскудение духа человека потребляющего не позволяет ему ни чувствовать сильно (хотя, быть может, он и хотел бы), но позволяет удовлетворять физические потребности, не слишком сковываясь обязательствами. И здесь тема брака вырастает в тему поиска любви, о которой ни один из героев Левина в этой пьесе не имеет ни малейшего представления. Язык пьесы неприятен, содержит режущие слух сексуальные, «туалетные» и прочие малоприемлемые и малопрощаемые (пусть и в серьёзном тематически произведении) подробности и речевые обороты. Автор провоцировал публику своего времени. Провоцирует и нас, казалось бы, уже привычных к разным формам обращений с языком в литературе. Впрочем, есть и явная лингвистическая удача, хотя и вполне случайная: название пьесы по-русски звучит многозначно. Слово «холостяк» связано с обозначением пустоты. «Холостой» – это ещё и пустой. Герои пьесы Левина не просто холостяки в матримониальном смысле. Они сами по себе пусты, выхолощены.
Это то общее (и общенациональное), что можно вынести из драматургического материала. Создана пьеса в странном промежуточном жанре, в котором угадываются как элементы абсурда, так и реалистической (почти чёрной) комедии. Если это и абсурд (потому что на первый взгляд никаких национальных почвенных ориентиров эта пьеса не даёт), то ты всё равно не можешь не заметить, что это далеко не европейский абсурд, лишённый психологических мотивировок. Здесь мотивировки есть, и они лежат в той плоскости, которая для европейца сразу-то и не понятна.
Именно этот, самый сложный, пласт пьесы, как кажется, вскрыл литовский спектакль. И совершенно неожиданно. Начать с того, что удивительные артисты режиссёра Альвидаса Визгирды способны к «национальному перевоплощению». На самом первом фестивале“CHELоВЕК ТЕАТРА” они показали грузинскую пьесу «Игрушечный пистолет», и ни у кого из присутствовавших тогда на спектакле не было и тени сомнений, что перед ними – грузины. Тоже самое случилось и с израильским материалом. Ни секунды мы не смотрели спектакль о людях «вообще» (или, скажем, о литовцах). Перед нами были евреи и никто другой.
Впрочем, «почва» задана самой сценографией: задник, растянутый почти во всю сцену, изображает Стену Плача с молящимися фигурами, что создаёт намеренный контраст междуфоном, связанным с высокой святостью, показывающим чуть ли не главный религиозный символ древнего восточного народа, и сюжетом пьесы.
То, что режиссёр помещает героев в национальную среду, выводит холодную «общечеловеческую» абстракцию на естественный живой уровень, этой национальной почвой обусловленный. Причём режиссёр не выдумывает «концепцию», а именно в пьесе находит те моменты, которые позволяют ему сделать то, что он делает.
Главный герой – Знайдух (все имена говорящие) – пародия на знакомый по еврейской (идишской) литературе образ размышляющего молодого еврея, за плечами которого, возможно, талмудическое образование. «Философские» монологи на лестнице и у постели нелюбимой женщины напоминают по самой форме умственно-лирических отступлений даже монологи Тевье-молочника. Но только по форме. Знайдух только думает, что он «знает дух». Нет в нём ни духа, ни знаний, ни мысли. Он примитивен, и эти монологи – самодовольная форма поднятия собственной псевдо-значимости. Осталась форма, и совершенно уничтожено содержание.
Герои, вроде бы, ищут любви. Но большой вопрос: что есть любовь для разных культур? Недаром в пьесе обыгрывается идея, прежде всего, брака. Его неотвратимости и в то же время желанности-нежеланности. О любви речь не идёт. Если поместить коллизию в условно современную европейскую ситуацию, то она исчезнет. Кто заставляет жениться, если не хочешь? Жди любви, в конце концов. Или не жди. Но в традиционном восточном обществе, в какие бы «западные» одежды оно ни рядилось, понятие брака как необходимости существует. И то, что героям за тридцать, а они не в браке – это уже почти абсурд для еврейского сознания (нам же этокажется почти нормой, и мы не видим в этом особенной проблемы). Герои хотят думать и чувствовать «по-европейски» («Я люблю по-европейски», – говорит Знайдух, «…если у вас европейские манеры», – говорит Гаунино), но во всех своих проявлениях они не европейцы. И это разрушает их. Отсюда идея задника, изображающего Стену Плача. Уход от самого себя никогда не делал счастливее ни один национальный организм. И персонажи всё время «проговариваются». Вот радостная Пукица сообщает, что была в ресторане «с кондиционером», вот Бульба сообщает важно, что ходила на спектакль «Ромео и Джульетта», они ходят в театры и в кафе (как в Европе), а не сидят дома, как религиозные еврейские матроны. Они хотят чувствовать себя людьми «культурными», ложно понимая под «культурностью» именно европейский культурный код, но в их исполнении всё это подделка.Вот Знайдух говорит о Пукице: «Откуда ей знать, кто надоел, кто не надоел, это что – человек, чтобы знать, понимать, судить? Кошка». И в этом тоже есть определённое отношение к женщине. В мужской культуре, которая зиждется на иудаизме, женщина высоко почитается как мать, как воплощение красоты (но не в абсолютном, а применительно к браку смысле), но не как равноценный партнёр. В синагоге женщины всё-таки молятся отдельно от мужчин, и очень многое в их жизни происходит отдельно. Это показательная «проговорка» героя Левина. И она основана не только на злости от конкретной ситуации, но и на инстинктивном отношении к женщине, воспитанном тысячелетиями.
Очень тонко в связи с этой темой решены костюмы персонажей в спектакле Визгирды. Строгий чёрный пиджак, внутри которого безумная цветастая подкладка, неожиданные красные ботинки Знайдуха, красный платок на шее Пукицы, который, конечно, символизирует открытую женскую сексуальность, призывность, но и непременное присутствие яркой кричащей детали, отвечающей законам национального вкуса. Если знать историю еврейского костюма, то сочетание двух взаимоисключающих тенденций в нём – однотонность и тёмная гамма с неудержимым стремлением восточного народа к обилию украшений и ярким буйным цветастым «подкладкам», – то поражаешься тому, как литовский театр и это сумел уловить!
Взаимоисключения, терзающие героев, которые сами в силу низкого интеллекта и душевной неразвитости не могут осознать, откуда все несчастья, разъясняют конфликт.
«Посадив» умственную конструкцию про нелюбовь «вообще» на национальную почву Альвидас Визгирда и его живые, лёгкие, точные в своей игре артисты сумели придать истории человечность и вывести её на более интересный круг размышлений. В конце концов, семья – это не просто «ячейка общества», но его портрет. Именно в гендерно-семейных парадигмах проявляется жизнеспособность и нежизнеспособность, счастье или несчастье нации. Для современной Европы и России – это тоже актуальная проблематика.
Поэтому пьеса Левина достаточно активно ставится, хотя, казалось бы, её неприятная физиологичность, сухой стиль рассказывания, совершенно неевропейский способ мышления и могут остановить режиссёров, но не останавливают. И это интересно. Поэтому, когда случаются удачи, а спектакль А. Визгирды в театре «Пилиес» – удача несомненная, это радует тем, как всё-таки важен диалог культур, и как всё-таки это обогащает нас, возвращая к истокам собственных проблем и поискам пути их решения.
Майя ДАВЫДОВА (БРАНДЕСОВА)