«Критик видит со стороны и то, чего не видит режиссер». Интервью с Григорием Заславским

С 28 февраля по 6 марта в Челябинске прошел VII Международный фестиваль-лаборатория спектаклей малых форм «CHELоВЕК ТЕАТРА». Впервые его гостем и членом экспертного совета стал ректор ГИТИСа, театральный критик Григорий Заславский.

Несколько слов о нем.
В 1984 году поступил в Первый медицинский институт имени Сеченова. На втором курсе ушел в армию. Вернувшись в Москву поступил на театроведческий факультет ГИТИСа, который закончил в 1993 году. В 2016-м стал его ректором. Летом 2018 года под руководством Григория Заславского в ГИТИСе был запущен проект «Лаборатория будущего театра», цель которого – изучение и прогнозирование направлений развития театрального искусства. О первых результатах проекта его руководитель рассказал на творческой встрече в Челябинске. А после, в интервью, поговорили о сути театральной критики.

– Первоначально вы поступали в мединститут. Хотели стать врачом?

– Этого больше хотела мама. Моя бабушка в свое время уезжала из России, чтобы учиться на врача (у нас на медицинский факультет женщин практически не принимали). Она хотела, чтобы кто-то из ее детей стал врачом, но этого не произошло. Я бабушку не застал. Ее мечту пыталась со мной воплотить моя мама. Я собирался поступать на лечебный факультет Первого медицинского института имени Сеченова, но за два-три месяца до вступительных экзаменов на дне открытых дверей увидел фильм «Срочные роды». Там был момент, когда у женщины отходили воды, было много крови... и я потерял сознание. Тогда я понял, что лечебный факультет – не мое. Но было поздно что-то менять, и я поступил на фармацевтический факультет. А через два года обучения меня призвали в армию.

– Тогда еще не было «брони» для тех, кто учится в институте?

– Нет. Были военные кафедры, но была и демографическая яма. Призывали тогда всех: со мной в части были сыновья замначальника госкомспорта, замминистра атомной промышленности СССР, замминистра сельского хозяйства Украинской ССР. Два года в армии были невероятно полезными. Среда была интеллектуальная: у нас в воинской части оказались пятнадцать москвичей-студентов из лучших вузов – МГУ, Бауманки, Первого медицинского.

– Дедовщины не было?

– Была, но мне повезло: в нашей части она была не такой жестокой. Первые полгода полы мыл – это понятно. Но не было унижений, о которых я слышал и читал. Мне рассказывали, что в армии не любят москвичей, студентов и евреев. Я не стопроцентный еврей, но стопроцентный москвич (сохранились могилы моих родных конца XIX века). После девяти дней учебки нас повезли на распределение. Пришел человек и спросил: «Умеет ли кто-нибудь печатать на пишущей машинке?» Я поднял руку, потому что еще в школе писал стихи и печатал их на машинке. Меня проверили, и на два года я стал кодировщиком.
Зарплата рядового в то время была 7 рублей. Мне как ефрейтору платили 8 рублей. Потом я получил классность: сначала был специалистом третьего класса, потом – второго. За это я получал дополнительно еще 2 рубля 50 копеек. В результате получилось, что в армии у меня была интересная работа, да еще с хорошей для срочника зарплатой.

– После армии в мединстиут вы уже не вернулись?

– Мой друг Дима Бертман всегда советовал мне поступать в ГИТИС. А после армии, в мае 1988-го, сказал: «Сейчас или никогда!» Я поехал за советом к дяде, композитору Исааку Шварцу. Он стал меня отговаривать, как и другие родственники, но одновременно рекомендовал пойти к своим друзьям, театральным критикам Александру Свободину и Александру Шерелю. В том году уже не было шансов поступить, только на следующий. Шерель сказал, что готов со мной заниматься, подготовить на следующий год. Но вышло по-другому: Дима Бертман пригласил меня на их дипломный спектакль, я написал на него рецензию, Свободин похвалил текст, и я стал поступать.
Из моего выпуска фармацевтического факультета не так много людей осталось в профессии. Я понимаю, как сегодня тяжело работать в этой сфере, потому что мир поделен крупнейшими корпорациями. Чтобы вывести новое лекарство на рынок, нужно пять миллиардов долларов. Таких денег ни у одной нашей компании нет. На мировом фармацевтическом рынке Россия значима лишь тем, что проводит первоначальные испытания лекарств на животных. От остального мы, к сожалению, отсечены.

– В вашей биографии того периода есть факт: вы работали дворником.

– Я приступил к своим обязанностям на участке, где до меня два месяца никто ничего не делал и больше месяца откалывал глыбы льда. Сейчас могу сказать: работа театрального критика тяжелее – более нервная. С тем периодом связана анекдотическая история. Когда я уже закончил учебу, один мой товарищ устроился дворником во МХАТ и предложил мне тоже туда оформиться. Так он получил возможность убирать два участка, а я – пропуск в тот театр. Я ходил в служебный буфет, сидел за соседним столом с Ефремовым, слушал его разговоры с артистами. Однажды в одной из рецензий я разругал спектакль, в котором играли Вячеслав Невинный и Нина Гуляева. Тогда замдиректора МХАТа, а теперь директор театра имени Образцова Ирина Корчевникова, как-то шла по коридору и столкнулась с Невинным. На вопрос «Что вы такой расстроенный, Вячеслав Михайлович?», он ответил: «Да вот, рецензию Заславского прочитал…». А она ему и говорит: «Пойдемте в кадры, я вам покажу – это же наш дворник! Что вы расстраиваетесь?» (улыбается).

– Почему вы решили пойти в театральный вуз, на театроведение, а не на актерское или режиссерское отделение?

– Я всегда любил писать и любил театр. Но я не актер. Играю в жизни, но это не значит, что могу играть на сцене. Что касается режиссера… С детства передо мной был пример Димы Бертмана: он в восьмом классе ставил оперы в самодельном ящике с карманами, штанкетами, кругом. У режиссеров особый тип мышления. Это жестокая профессия: ты каждый раз приручаешь людей и каждый раз должен их бросить. А не бросишь, будут тянуть тебя назад.

– Есть мнение, что театральными критиками становятся неудавшиеся актеры или режиссеры.

– Примерно половина тех, кто поступает на театроведческий факультет, хотели бы учиться на режиссерском или актерском факультете. Остальные – те, кому больше нравится думать о театре. Театроведческий взгляд – разновидность философского. Многие русские философы писали статьи о драматургии и театре. Мне кажется, что театральная критика достаточно близка ко многим серьезным вещам. Притом, что она содержит в себе и определенную веселость – это живое дело, это не рассматривание мертвых тел под микроскопом.

– Как вы можете обосновать право человека, который не участвует в создании спектакля, критиковать его, давать советы? Наверняка вы сталкивались с режиссерским мнением: «Ну, что этот критик понимает в моем спектакле?»

– Идеальный критик имеет право критиковать. А мы все стремимся быть именно идеальными критиками: приходить на спектакль подготовленными, знать текст, понимать, какое место занимает эта работа в режиссерской биографии. Мнение такого специалиста важно и ценно. Если ругать постановщика, он потом будет публично много чего говорить, хотя внутри будет знать, что ты прав. Отсюда и раздражение. Критик произносит вслух то, что создатель спектакля и так знает, чувствует, но не хочет прочитать в газете. Он видит со стороны и то, чего не видит режиссер.
Питер Брук говорил, что даже монтировщик после двух месяцев присутствия на репетициях, понимает спектакль лучше, чем критик – человек, который целый день занимался черт знает чем, пришел в театр в раздраженном состоянии и думает, что за два часа уловил, что хотел сказать постановщик. Но это не помешало критике увидеть в Питере Бруке великого режиссера.

– Как вы для себя определяете цель работы театрального критика, его миссию?

– Критика не имеет особой ценности для публики. Для человека, который принимает решение идти в театр или нет, по-прежнему самое важное – совет друга, потом – телевизионный репортаж. Влияние рецензии – на уровне математической погрешности. Но я нашел для себя оправдание: я пишу для историка театра, который, через сто лет захочет понять, что, например, происходило в Челябинске в марте 2019 года, что за спектакли здесь играли. Прочитает текст и сможет представить, каким был спектакль, как вел себя зал. Это ли не цель?

– Работа театрального критика связана и с историей вообще, и с местной историей, краеведением?

– Да. А еще с социологией. Критик рассказывает о том, как люди реагируют на театральное действие. Он, с одной стороны, анализирует театр, с другой – дает интересный анализ современного общества. Хороший критик неминуемо должен рассказывать о реакции зала, потому что он описывает и свою реакцию, которая зависит от того, что происходит с публикой. Некоторые говорят: «У каждого свой спектакль» Да, какие-то реакции будут индивидуальными. Но есть общие для всех моменты, которые и закладывает в спектакль режиссер – где люди должны заплакать, где засмеяться. Если бы это было не так, тогда не нужен был бы человек, который это организует.

– Чем театральный критик может помочь режиссеру?

– Если это хороший критик, он покажет вещи, которые режиссер не увидел. В начале 2000-х польская критика верно формулировала то, что делали молодые режиссеры, и помогала им определить, куда двигаться дальше. Важно не просто сказать, что плохо, а что хорошо. Важно объяснить, почему это так, разобраться в причинах.

– Чем сейчас занимаются завлиты – руководители литературно-драматургической частью в театрах?

– Роль завлита трансформировалась с советского времени, но некоторые задачи остались. В какой-то момент завлит начал выполнять работу пиар-менеджера. Это другая работа. Завлит – это человек, который помогает режиссеру выстраивать репертуарную стратегию, и эта роль не может быть заменена кем-то другим.
Казалось бы, зачем Серебренникову завлит? Он сам знает, что ему ставить, сам умеет читать. То же самое можно было бы сказать про Табакова. Больше, чем он, никто не читал из театральных деятелей. Он на все пресс-конференции ходил то с «Новым миром», то с журналом «Знамя». Но ему завлит нужен как драматург. Людей этой профессии в Германии, других европейских странах называют драматургами. Они выполняют роль, которая, например, у Робера Лепажа отводится волонтерам: фиксируют текст, рождающийся во время репетиций. А режиссёр потом компонует его и организует драматургически, находя точки развития конфликта, поворота сюжета. Такой завлит-драматург нужен любому режиссеру. Как поставить, например, «Лавр» Водолазкина? Это же проза, там другие законы. Если просто переносить ее на сцену, будет тягомотина, повествовательность победит. Нужно придумать новую организацию текста, а это может сделать только драматург.

– Многие режиссеры самостоятельно работают с прозой, ставят спектакли без помощи драматурга.

– Потому что не понимают, что это другая профессия. Есть невролог, а есть психиатр – один не будет браться за болезни другого, хотя оба они учились в мединституте. Есть понятие специализации. Режиссеры, которые этого не понимают, обнаруживают это в своих спектаклях. Скрыть это нельзя, потому что в пьесе свои законы – завязка, кульминация, развязка. Можно сколько угодно предлагать новые формы театра, но это будут эксперименты, этюды, а не полноценный спектакль. Законы драмы действуют так же, как законы природы. Невозможно отменить закон земного притяжения. Станиславский в театре, как и Ньютон в физике, ничего нового не открыл. Они просто сформулировали существующие законы. Театральные законы действовали и до Станиславского, и будут работать после, кто бы и как ни отменял его метод, систему.

– В одном интервью вы говорили, что «даже самый талантливый актер не заменит инженера». Можете раскрыть мысль?

– Не помню, но мысли правильные. Я смогу заменить сгоревшую лампочку, но ремонт сложнее мне уже не под силу. Благодаря ГИТИСу я во многом стал разбираться, но многого не умею. Когда я что-то делаю дома отверткой, на семью это производит сильное впечатление. Но я редко это демонстрирую (смеется).

– Что вы имели в виду, говоря что «искусство в долгу перед народом»?

– Это образ, конечно, повторенный. Русского интеллигента отличает чувство вины перед народом: это когда мне стыдно за то, что я живу лучше многих других. Это есть и во мне, хоть я не считаю себя интеллигентом. Мне от этого плохо. Недавно я был в Хакассии. Страшно, когда в одном из богатейших мест мира такие небогатые дома, и люди живут очень скромно. Я считаю, что художник не должен об этом забывать, должен писать о важных вещах. Мне не хватает сегодня людей, думающих о серьезных проблемах. Не потому что мне нужны авторитеты. Просто для русской жизни это достаточно традиционная ситуация: есть власть, а есть некий альтернативный центр – Лев Толстой, Дмитрий Лихачев или Солженицын. Ты не обязательно с ними согласен, но они думают о стране, о том, как ее обустроить. Эти люди смелы в своих размышлениях. Они не отменяют значимость экономистов, которые тоже решают, какими путями идти. Но мне не хватает людей, которые бы думали о России. Смешно, может быть, но это так.

– Есть мнение, что интеллигентный человек всегда должен быть в оппозиции власти, иначе он считается лицемером, приспособленцем…

– Да-да, «прихвостнем Мединского», как обо мне пишут. Я несколько раз близко видел Путина. На этих встречах он выглядел человеком, искренне желавшим разобраться в проблемах, о которых ему говорили, решить их. Ему было интересно, когда люди рассказывали не о себе. Некоторые считают, что он знает всё. Я работаю ректором почти три года, и о каких-то вещах, связанных с экономикой института, узнаю только сейчас. Хотя ГИТИС намного меньше, чем Россия. Я хочу хорошего для своего вуза, хочу знать всё в подробностях, но для этого нужно время.

Я не в оппозиции существующей власти. Я вижу, как страшно двуличен мир, как Америка по-медвежьи ведет себя там, где это далеко от нее, какие отвратительно двойные стандарты использует для оправдания своих действий. Как разрешает себе то, что запрещает другим. Не понимаю, как можно после Югославии поддерживать политику Соединенных Штатов. Для меня это тяжелое открытие. Когда я был маленьким, мы слушали «Голос Америки», радио «Свобода», думали, что в Советском Союзе все несправедливо, а там – люди, которые рассказывают правду. Потом оказалось, что они хотели развалить Россию, и в последнюю очередь думали о справедливости в мире. Наверное, справедливости в мире быть не может, и это ужасно. Я беседовал с афганцами, которые говорят: «Вы не представляете, как отличается то, что происходило в Афганистане при советской власти, и при американцах, которые не построили ни одной больницы, ни одной школы». Поэтому я против сравнения сталинизма и фашизма. У нас происходило много страшных вещей, в том числе в Кенигсбергской губернии, где, с одной стороны, людей расстреливали за воровство, а с другой – была санкционированная сверху расправа с местным населением. Но это не отменяет подвига многих людей, в том числе и моих близких родственников, которые сражались, прошли войну. Последний ветеран в моей семье умер на 91-м году жизни год назад. К этому я отношусь серьезно. Я не выбрасываю хлеб, потому что была Ленинградская блокада, потому что в Африке голодают дети.

– Интеллигенция почти во все исторические времена разделялась на тех, кто был в оппозиции к власти, и тех, кто поддерживал укрепление государства.

– Вот идет Великая Отечественная война – в какой оппозиции можно находиться? В то время даже белые, эмигранты первой волны, поддерживали советскую Россию. Сейчас такой же момент, когда правильнее поддержать власть. При этом, естественно, не молчать о недостатках. Если что-то мне кажется неправильным, я пытаюсь это изменить. Я согласен с важной тенденцией – необходимостью сохранить русский театр, актерскую и режиссерскую школы. То, что сегодня ломается, в том числе в странах с великой театральной культурой. Например, в Польше в театральные вузы принимают всех, и только на четвертом курсе человек должен решить, кем он хочет быть: актером, режиссером или критиком. А как же талант? Он совсем ушел из этой сферы? Мы же понимаем, что в музыке есть понятие слуха. В театре это тоже существует. И в критике нужен слух: ты либо понимаешь, что спектакль хороший, либо постоянно мажешь мимо и называешь великим то, что великим на самом деле не является, и наоборот.

Материал подготовлен diletant74.

diletant74 благодарит Григория Анатольевича за интересную беседу.

Редактор – Екатерина Сырцева.
В материале использованы фотографии Ксении Тухватулиной с творческой встречи с Григорием Заславским, которая прошла 5 марта 2019 года в Челябинском отделении СТД.

P.S. Григорий Заславский о профессиональном сне театрального критика: