Кошка, её дети и шкаф.

Вой за гермодверью продолжался уже пару циклов. То становился ниже, басовитей, то поднимался до невероятных высот. Бас оперного певца, тянувшего одну и ту же ноту невероятно долго, больше чем может позволить себе любое живое существо, вдруг становился визгом, какой издают летучие мыши или испуганные . Но не замолкал никогда. Вот уже несколько часов.

Мама-кошка сидела на полу. Ей самой было очень страшно. Сердце так и стучало, грозя выскочить из груди. Но в её старый фартук вжались два испуганно дрожащих маленьких тельца.

Её котята. Сынок и дочка.

И ничего не оставалось, кроме как покрепче обнять их. Сначала вы разговаривали о том, что скоро придут отважные ликвидаторы и всё-всё прекратится. Но вскоре, то ли от страха, то ли от пережитых волнений, котята заснули. Мама-кошка не стала их будить или относить в кровать. Когда дети были рядом с ней, ей тоже было хорошо. И оставлять их, когда за дверью пели голодную песню самосбор и его Твари, она не хотела.

Электричество было по-прежнему, отключено и единственным источником света была табличка над дверью, по-прежнему, горевшая красным огнём.

"САМОСБОР!"

И тени ползли из углов.

За гермодверью, по-прежнему что-то выло и мама-кошка даже не хотела думать, что это может быть. И, чтобы дети тоже об этом не думали, она, пока один пушистый, самый маленький, комочек, устраивался у неё на руках, а другой, постарше (7 больших циклов, совсем большой мальчик!) залез к ней на колени, долго там ёрзал, и, наконец, успокоился, уткнув свою ушастую головку в её живот, пела им колыбельную. Старую колыбельную. Ей самой пели, когда в блоке гасили свет и надо было засыпать. Она тогда была совсем маленькой котодевочкой и носила милое серенькое платьице из псевдоцеллюлозы с оборками.

"-Кошка-мама наша, навари нам каши.

-Вы скорей садитесь, тихо, не деритесь.

- Каждому ведь хватит. Будут есть котята.

-Наша мама-кошка, где же твоя ложка?

- Я уже поела - когда на вас глядела.

-В школьный блок пора нам -не скучай же, мама!

-Наша мама-кошка, нас умой немножко,

Расстилай кроватки- спать хотят котятки."

Знакомые слова, напеваемые мягким тихим голосом, успокаивали и саму взрослую женщину-кошку. Наконец, они уснули. Она на два милых и знакомых личика в обрамлении мягкой, тщательно вымытой и расчёсанной рыжей шерстки.

Дети.

Они уснули. Почти мгновенно.

Очень это было хорошо.

Они не видят, как красное мигание тревожной лампы превращает старый, давно знакомый шкаф в какого-то незнакомого великана, топающего своими короткими ножками. Шарящего в темноте своим длинными железными пальцами, тянущего к ним свои руки-тени. Между её детьми и этим страхом стоит только взгляд самой мамы-кошки. Когда пальцы великана касаются её щеки и он, наконец, может увидеть её – его короткие ножки сбиваются с привычного ритма. Он останавливается, наткнувшись на взгляд кошачьих вертикальных зрачков матери. Он спотыкается, падает. Но не может упасть на маму-кошку как бы он того не хотел. Теряет её. И снова шарит своими металлическими пальцами с сотней суставов-шарниров по комнате, надеясь найти и больше уже не потерять её. Обнять её сразу сотней стальных лезвий-пальцев. Унести... Куда-то далеко и навсегда.

«Муурлин!»

Зовёт он её.

Мама-кошка смотрит в его мигающие красным глаза, возникшие там, где раньше лежал старый чемодан с медными застёжками, и не может отвести от них взгляд.

Он плохо видит. Она знает, откуда-то знает, что он может только лишь услышать их или нащупать руками-тенями. И только потом, если очень постарается, если очень захочет-он их увидит. Или разорвёт так, вслепую.

Этот великан приходил к ней каждый раз после отключения света в блоке.

Конечно же, она знает все его повадки!

Ему, пока что, мешает вой из-за двери и тревожная сирена.

Кошка-мама замерла, не дыша.

Она боится пошевелиться, чтобы не привлечь его внимания лишний раз.

И не разбудить детей.

Шкаф молчал.

Кошка-мама опасалась разбудить котят.

Поэтому они говорили без слов

"Отдай"

Говорил шкаф покачиванием теней и игрой красного тревожного света.

"Нет"

Отвечала кошка. Волосы, плавно переходившие в шерсть на шее, дыбились, вставали как наэлектризованные. И её изящные, хоть и слегка загрубевшие от ежедневных забот по дому, пальцы становились когтями. Вертикальные зрачки превратились в узкую щёлочку

"Ты не сможешь победить"

Ты всего лишь мой детский страх. Просто шкаф. Просто старый чемодан с блестящими в тревожном свете стальными замочками. Когда всё закончится -я уберу тебя оттуда.

Ты сама знаешь, Мурлин, что в этом Здании ничего не бывает просто так.

Иначе бы зачем мне приходить к тебе каждый раз, когда зажигается тревожный красный свет.

Пусть так.

"Но если ты захочешь получить моих котят"

"Тебе придётся перешагнуть через меня"

"Ты не сможешь"

Помнишь, как ты спасалась от страхов, когда в блоке отключали свет?

Ты тогда спала уже одна и училась не бояться темноты.

Да.

"Заберись с ногами на кровать."

"Закутайся в одеяло".

"Тени ни за что не достанут тебя на кровати."

Это были твои мысли и вовсе не я тебе это внушил. Не обманывай себя.

Ты, защищаясь, придумала свои детские странные обряды, не зная, что поступаешь правильно. Я не мог тебя коснуться!

Как же я тебя ненавидел за это!

Но взять не мог.

"Не могут заползти туда Тени"

Давай. Не заползут. Я тебе это обещаю.

Сделай всё как тогда и закрой глаза.

Ты останешься жива.

"А мои котята?"

"Оставь."

Оставь их здесь. Мягко положи на пол. Оставь. Закройся одеялом с головой.

Им больно не будет.

Они будут жить. Я просто вырву им глаза.

Забери меня. Вместо них.

Зачем ты мне?

"Мне всё равно"

Гладкие ноготочки выдвигались, превращаясь в огромные когти, разрезавшие до крови кожу спавшего на затёкших руках смертным сном самого младшего из её детей. Она, по давней привычке, продолжала баюкать его, тем самым, только бередя нанесённые раны.

Ты не победишь.

А что мне делать?

Оставь.

Тебе не победить меня.

Я видел шеренги автоматчиков, от которых оставлял только кости. Меня жгли снаряды безоткаток, а я шёл дальше. Меня сжигали огнём. Меня давили тоннами бетона, а я просочился. К тебе. Сюда.

Это мои дети.

Они принадлежат мне.

На что надеешься ты. Без оружия. Я жрал плоть и страх настоящих солдат!

А ты кто?

Слабая кошка.

А ты просто шкаф. И старый чемодан. Просто безобидные тени, пляшущие в отсветах тревожного табло.

Тени скользнули обратно.

Тогда почему ты сидишь на полу, поджав ноги под себя?

Почему они спят, прижавшись к тебе, Мурлин?

А ты, наоборот, боишься уснуть? Ты же веришь в меня, Мурлин! Признайся!

Всё равно.

Посмотри на себя! Ты устала. Каждый день. Разве ты не хочешь? Сколько ты кормила младшего грудью? Пять лет! Он должен был умереть ещё тогда! Его трупик бы бросили туда, где гниют... Где сгниёте все вы!

Из-за него он и ушёл. Из-за того, что ты носилась с ним. Таскала его на руках из-за хрупеньких костей. Вставала к нему, по первому плачу, или вовсе спала с ним, а не со своим мужем. Даже не спала, а дремала, боясь задавить во сне. Ты сама это знаешь. И дети не от него. Он это знал.

И ты выкормила его! Он жив.

Разве у тебя внутри не зарождалась эта мысль? Эфир на вату. И шприц с аммиаком под рёбра. Мгновенный некроз лёгких. И ему больше не мучаться.

Разве ты не могла украсть этих лекарств, когда дежурила в больничном блоке? Разве он тебе это хоть раз предлагал? Ты сама думала над этим. Много раз. Но убила ты его, а не себя.

Тени летают, задевают своими мягкими чёрными крыльями её волосы. Клюют её щёки. Бьют их когтями

Ему же было больно жить. Ты сама это видела. Чувствовать ломающиеся внутри кости. Видеть, как Он тебя бил, не стесняясь, что на него смотрит котёнок.

"Мне всё равно"

Я чувствую, что так будет правильно.

Ты не возьмёшь их.

Почему же ты продолжала мучать его и мучать себя?

Только подойди.

"Только попробуй забрать моих котят"

"И я тебя убью".

Как убила его?

Он только шагнул к его кроватке. Он не успел ничего сделать. Он даже ничего не сказал.

Он был просто пьян.

Но ты рванула когтями его горло.

Он был из Ликвидации. Тебе стало страшно. Он был из Ликвидации, а это расстрел. Что будет с котятами!? Детский воспитательный комбинат- ты бывала там и тебе не хотелось бы, даже будучи взрослой кошкой, оставаться там надолго.

И ты его потащила, за дверь, брюхатая третьим, на этот раз – его сыном.

Далеко не ушла. Скинула.

Силёнки-то ещё были ползти.

А тут -сирена.

Ты помнишь, как ползла, в платье залитом водами и кровью? Как липли ладони к стали.

А помнишь ли ты, мама - закрыла ли ты тогда гермодверь достаточно плотно? В вашем доме это всегда делал мужчина. Штурвал повернуть было трудно. У него были сильные руки. Гораздо сильнее, чем у тебя.

У него был даже пистолет.

"Тагирин". С "дум-думами". Знаешь, такие пули есть? Они ничего не могут сделать самому тонкому листу железа. Только бьют о него. "Дум-дум". Зато, если попадают в мясо, то крови вытекает побольше, чем из тебя в коридоре. И плоти вывалится побольше, чем тогда из тебя.

Конечно закрыла!

Ведь гермодверь и отсекла тянувшуюся из тебя пуповину!

Ты волокла плод за собой, ползя на четвереньках.

И только за гермодверью спаслась от него.

Ты так часто просыпалась и тебе казалось, что ты снова беременна.

Волосы матери-кошки поднялись, словно наэлектризованные, трепетали в воздухе, извиваясь как змеи, сцепляясь и расцепляясь друг с другом.

Выкормила всё-таки! Ненавижу тебя, Мурлин. Он тебя высосал досуха - потому что даже сейчас с трудом воспринимает концентраты и кипячёную воду, а ты радовалась! Зато у него, от молока, окрепли кости и легкие.

Острые уши, ранее скрытые потоками густых русых волос прижались к вискам.

Сколько он будет тебя ещё сосать?

Похожее на портреты в оставшихся от Предков старых книгах лицо(Это считалось очень красивым) матери-кошки разломилось пополам в страшной улыбке нечеловеческой пасти, полной острых зубов.

Раздался беззвучный крик.

Кошка – мать медленно поднялась на ноги. Самого младшего она всё ещё держала на руках. Старший поискал во сне мать и, обняв её ногу, успокоился и снова заснул.

Она стала выше ростом. Возможно. Это была всего лишь игра света. Волосы росли бесконечно свивались в плети, в змей и по своей воле поймали пару Теней и сейчас сосали из их трепыхающихся тел кровь острыми шипами червонной стали, что заменяли им зубы.

Вызов.

Спрячься под одеяло.

Уходи.

Это мои дети.

Железные ладони останавливаются в паре метров от кошки.

На лице кошки-матери нет шерсти и слёзы свободно бегут по щекам.

Железные пальцы на гибких сочленениях тянутся к ней.

Она дрожит.

Стальные лезвия нежно снимают слезинки с её щёк.

Не отдам!

Кошка-мать дрожит.

От страха. От будущего горя.

Железо старается быть нежным, но оно оставляет раны. Ряды багровых царапин, кажущихся в красном тревожном свете чёрными.

Гладит её по щекам.

Череп матери-кошки течёт и плавится

Волосы кусают железо, обвивают лезвия. Тугие канаты черноты разрезают сами себя о багровое железо и бессильно падают на пол.

Мама-кошка знает, что стоит ей сделать хоть один шаг, хоть пол-шага - и её разорвут! А потом –её детей.

Неожиданно, красный свет исчезает. Это длиться всего лишь мгновения, но пока наступила полная тьма, крик матери-кошки едва звучит заглушаемый теплыми ветрами, дующими в темноте. Это их время. Сейчас нет больше нет ничего, кроме темноты. Все тени слились в одну, огромную тёмную каплю, что заполнила собой всю жилячейку, вылилась в коридор и затопила всё Здание, потушив все огни в нём.

Она не чувствует сейчас даже пола под собой. Но она стоит. Или падает? Куда? Внутрь этой самой капли? И она будет вечно тонуть, даже уже задохнувшись, тонуть вечно, пока голодные слепые твари будут терзать её кости в поисках кусочка оставшегося мяса…

Дети!

Крик звучит вновь.

Пол вскипает под её ногами.

Удар наотмашь когтями руки-лапы. Дикий взвизг и что-то скачет вглубь снова реальной комнаты, пачкая ковёр тёмными каплями своей сути. Подальше от Кошки, подальше от своих собратьев, которые, впрочем, всегда начеку, прекрасно слышат запах крови, и тут же рвут раненого. Не дают пощады раненому, накидываются, валят на пол. Пока они жрут его - Мурлин становится чуть полегче.

Кошка видит их. Она хватает одну из тварей зубами, рвёт её.

Волосы её растут бесконечно, свиваются в копья, кости, зубы и пасти.

Они тоже рвут темноту в клочья, пытаясь прорваться к свету.

Неожиданно зажглось зелёное табло. Включился свет. Всё закончилось. Ликвидация уже здесь и можно не бояться.

Ещё надо будет подождать, прежде чем можно будет безопасно отворить дверь и выйти в коридор. Но… Всё уже закончилось. В комнате никого нет, кроме самой мамы-кошки и её детей. Это снова самая обычная комната. На ковре и бетоне стен нет ни следов чёрной крови и внутренностей разорванной твари. Самая обычная жилячейка. Ничего не происходило.

-Просыпайтесь, мои котятки. Всё закончилось, пока вы спали.

Чемодан стоит на шкафу. Ничего не было.

Всё как обычно.

Мурлин смотрит на то, как блестят замки старого чемодана.

-Мама, мама! А мы будем сегодня обедать?

Этот крик вырывает Мурлин из продолжающихся страшных снов. Котята стоят рядом и, один другого хлеще, дёргают её за изорванное тварями платье(«Опять зашивать»).

Её лицо снова почти такое как у Предков. Красиво и доброе. Совсем человеческое. Руки самые обычные. Пять пальцев, до запястья шерсть. Белая. Волосы спокойно лежат на её плечах. Они снова такие замечательные, что их хочется гладить вечно.

Она улыбается своим котятам, гладит их по головам.

-Конечно, будем!-её взгляд падает на механический циклосчётчик,- Только уже не обедать, а ужинать. Конечно, будем, -она останавливается и бросает последний взгляд на старый чемодан. Сейчас иду...

"-Кошка-мама наша, навари нам каши…» - как всегда поют её котята.

Она улыбается, отвечает им.