Заметки на полях «Большой советской экономики»
Борьба за счастье человечества так же требует жертв, как и всякая другая борьба.
Иван Ефремов
Издавна великие умы рассуждали о том, как построить общество без насилия и эксплуатации, общество, которое позволит каждому раскрыть творческий потенциал. Марксизм был одной из концепций, не просто поставивших такую цель, но и стремившихся подвести под нее научную основу. Возникнув в период бурного прогресса знаний и технологий, он захватил мысли множества людей.
Октябрьская революция, которую известный западный философ Бертран Рассел назвал одним из «величайших героических событий в мировой истории», стремилась на практике реализовать положения марксизма и построить новый мир. Несмотря на то, что эти попытки сразу столкнулись с серьезнейшими препятствиями, пример Советской России привлек внимание миллионов простых трудящихся и множества выдающихся мыслителей. Хотя СССР и не смог построить коммунистическое общество, его достижения впечатляли: от альтернативной Западу системы международных отношений, охватившей значимую часть планеты, до победы над фашизмом и строительства индустриального общества в кратчайшие сроки . Советские люди первыми начали освоение космоса, открыв новую эпоху человеческой истории. В то же время, за эти успехи многим пришлось заплатить большую, даже страшную цену. Советская эпоха осталась в истории сочетанием впечатляющих достижений человеческого гения с величайшими трагедиями.
Огромная социальная конструкция советского государства казалась практически несокрушимой. Тем внезапнее оказался ее конец как для друзей, так и для врагов. Как выразился один ученый, «это было навсегда, пока не кончилось». Что же было движущей силой Советского Союза, и что привело его к столь неожиданной самоликвидации? На этот вопрос попытался ответить историк и экономист Алексей Сафронов в книге «Большая советская экономика».
Во введении Алексей справедливо отмечает острый дефицит обобщающих работ по советскому периоду, их узость и тенденциозность. Получилось ли автору преодолеть эти проблемы? Не претендуя на полноту, обрисую удачные и спорные моменты книги, как и то, во что стоило бы углубиться в дальнейшем и без чего книга выглядит неполной. В любом случае благодарю Алексея за впечатляющий труд и надеюсь, что он продолжит исследовать проблемы реального социализма.
Несомненным достоинством книги стала простота изложения. Алексей избежал перегрузки наукообразием и сложной терминологией, его труд читать легко и приятно. Живости повествованию придают исторические анекдоты. Рассказы о Ларине, который расписывался на документах за Ленина, и о перестроечных кооператорах, продававших за границу танки, погружают в дух эпохи.
Но это не делает книгу легковесной. «Большая советская экономика» рассказывает о дебатах среди политиков и экономистов, повлиявших на курс страны как перед форсированной индустриализацией, так и в позднем СССР. Читатель узнает о дискуссии «генетиков» и «телеологов» в годы, предшествовавшие первым пятилеткам, и о том, как соотносились идеи всеобщей компьютеризации плановой системы и внедрения рыночных элементов. Алексей расписывает общие принципы планирования, показывая на живых примерах, почему они успешно работали и позволили индустриализовать страну. При этом, несмотря на безусловные симпатии к социализму, он не скрывает ни пороков системы, ни исторических трагедий, которыми сопровождалась форсированная модернизация Советского Союза.
Автор подробно разбирает структуру и эволюцию хозяйственного механизма. И, что самое важное, противоречия интересов, возникавшие в этой системе и побуждавшие модифицировать её, пусть и с переменным успехом. Главный концептуальный вывод Алексея - существование в СССР циклов централизации и децентрализации, связанных с внутренними противоречиями, присущими советской плановой системе. Проблема в том, что у всех мер, принимавшихся руководством, была оборотная сторона, и негативные эффекты достаточно быстро начинали перевешивать позитивные, что побуждало давать обратный ход. И так если не до бесконечности, то до самого конца страны, когда новый виток децентрализации вышел из под контроля и похоронил первое в мире социалистическое государство. Как иронически выражались в то время, КПСС разгромили при руководящей и направляющей роли самой КПСС.
Замечательно, что Алексей уделил большое и заслуженное внимание хрущевскому и брежневскому периодам Советского Союза, которые во многом сформировали ту среду обитания, в которой мы живем до сих пор. Среди немалой части людей, именующих себя коммунистами, распространено сомнительное убеждение, что эти годы были временем слома до того отлично работавшей системы. Отдельные уникумы доходят до того, что считают Хрущева диверсантом и предателем, целенаправленно разрушавшим СССР. Книга показывает, что противоречия плановой системы проявлялись и раньше. Уже при Сталине политический процесс привел к гибели главы Госплана, Вознесенского, и ослаблению централизующей роли этого органа. Хрущев попытался устранить неповоротливость централизованной системы и развязать низовую инициативу, устроив совнархозную реформу. Но негативные последствия перевесили выгоды: каждый регион начал тянуть одеяло на себя, а механизма, который бы адекватно противостоял местническим тенденциям, не возникло. Косыгинская реформа, расширявшая самостоятельности предприятий, сопровождалась рецентрализацией, но тоже не смогла решить эти проблемы. Она лишь перенесла их в плоскость взаимоотношений отдельных предприятий с министерствами и министерств с вышестоящими инстанциями.
Повествование о периоде «застоя», как и о постоянных реформах поучительно в первую очередь тем, что показывает потерю реальной управляемости. Государство раз за разом намеревалось ликвидировать дефициты и недострои, а те упорно росли, невзирая на регулярные указы. Это явственно указывало, что административная система шла вразнос. А проблемы, о которых говорили и ученые, и практики, накапливались. Смахивает на то, как растут залежи снега на горных склонах: они достигают критической величины и готовы от любого, самого незначительного сотрясения, обвалиться лавиной. Что и произошло с Советским Союзом.
Порадовало, что Алексей, говоря о причинах замедления советской экономики в поздние годы упомянул малоизвестную, но заслуживающую внимания концепцию советского экономиста Яременко. В ней сочетается понимание хозяйственных дисбалансов, которые сознательно формировали советские управленцы, и их влияние на технологическую и социальную структуры, обладавшие огромной инерцией. А эта инерция, в свою очередь, затрудняла исправление дисбалансов даже тогда, когда возникала политическая воля. Скажем, если из сельского хозяйства систематически выкачивать сколько-нибудь мотивированных работников и снабжать самыми низкокачественными ресурсами, то сформируется крайне негативная социальная среда. И в ней разовая поставка самого лучшего оборудования будет бесполезна — неквалифицированные сотрудники его просто угробят, оно сломается из-за плохих условий работы и отсутствия нормальных комплектующих. И капиталовложения вместо того, чтобы принести пользу, окажутся расточительством.
Пожалуй, это во многом предопределило крах шапкозакидательских планов Горбачева уже в Перестройку и крушение огромной части промышленного потенциала в постсоветское время. Впрочем, как видно из книги, куда большей ошибкой «перестройщиков» стало расшатывание управляющей системы. Лозунги высвобождения творческой энергии масс и борьбы с партийным диктатом разрушили те административные структуры, которые, пусть и не лучшим образом, но обеспечивали функционирование советского общества в целом и его экономики в частности. В отсутствие других объединяющих механизмов, освобожденные от контроля хозяйствующие и политические субъекты принялись радостно расхищать общее достояние. А центр сам лишил себя инструментов, которые могли бы урезонить деструктивные тенденции. Доходило до трагикомедии: власти практически легализовали уклонение от налогов — и это в стране, которая была переполнена необеспеченными деньгами! Сколько в этом заключалось корысти и злой воли, а сколько вопиющей некомпетентности и позорной беспомощности, остается только гадать.
Хотя «Большая советская экономика» предоставляет много материала для размышления и содержит неплохую концепцию, есть у нее и недостатки. Не стану останавливаться на частностях и тем паче, входить в нюансы марксистской терминологии, которую Алексей порой использует не вполне удачно. Прежде всего хотелось бы отметить неровность изложения. Одним темам автор уделяет много времени, порой повторяясь. Например, 9 и 10 пятилетки мало отличались по сути, и можно было бы их слить в один раздел, что позволило бы сэкономить место без ущерба сути дела. В то же время раздел, посвященный причинам замедления советского хозяйства, скуден и его стоило бы расширить. Автор, как ни странно, не уделяет внимания концепции Аллена, которая объясняет экономическое торможение сочетанием ужесточившихся ресурсных ограничений, избыточной замкнутости и неспособности радикально обновить производственный аппарат. Между тем, эта концепция удачно ложится в то, о чем пишет Алексей.
Он крайне поверхностно, лишь в одном малоинформативном абзаце, затрагивает роль холодной войны и ВПК в экономической динамике. Это тем удивительнее, что бремя активной внешней политики для относительно бедного Советского Союза было явно тяжелее, чем для богатейших США, и в момент кризиса это могло стать серьезной проблемой. Роль военной индустрии в советской промышленности важна как потому что она поглощала значимую часть того, что Яременко называл качественными ресурсами — высококлассное оборудование, сырье и специалистов — так и потому, что ВПК поставлял значимую часть гражданской продукции, о чем говорили его защитники. Вопрос значения столь важного сегмента народного хозяйства никак нельзя обходить молчанием.
Подраздел, упоминающий Хазина с его концепцией емкости рынка, как мне кажется, можно было бы вычеркнуть без всякого ущерба для повествования. В то же время вопрос внешнеэкономического взаимодействия Советского Союза определенно нуждается в комплексном изучении. И тут возникает несколько проблем.
Во-первых, неясно, какую пользу оно приносило. Не секрет, что СССР затрачивал немало ресурсов на поддержание дружественных режимов, и было бы весьма интересно подсчитать, как это сказывалось на общехозяйственных издержках. Не приводил ли рост советской сферы влияния к раздуванию бесполезных для экономики затрат?
Во-вторых, было бы разумно увязать планы интеграции экономик советского блока между собой и проблемы интеграции этих экономик внутри собственных границ. О каком общесоциалистическом госплане могла идти речь, если даже в рамках СССР советский госплан не мог гарантировать единство хозяйственного комплекса и надежность поставок, что вынуждало предприятия раздувать подсобные производства и било по общей эффективности?
В-третьих, стоило бы обсудить, насколько восточноевропейским странам было бы выгодно сотрудничество с СССР на нормальных экономических основаниях. Вспоминается история, когда советские власти предложили ГДР вложиться в разработку советского сырья в обмен на увеличение поставок, а восточногерманские экономисты выяснили, что гораздо проще закупить потребные материалы на капиталистическом рынке.
В описании попыток советских плановиков найти оптимальные показатели для оценки предприятий, как и стремлений этих предприятий схитрить, явно не хватает аппарата поведенческой экономики. Так и приходит на ум знаменитый закон Гудхарта: «Когда мера становится целью, она перестает быть хорошей мерой». То, что его сформулировал работник Банка Англии, явственно намекает: проблема эта касается далеко не только советской экономики. И сама по себе не может объяснить ее замедления и кризиса. А вот почему власти упорно игнорировали рост негативных тенденций — вопрос открытый.
Это же касается и общей проблемы лоббизма, с которой тесно связаны вопросы дефицита и постоянных долгостроев, о которых пишет Алексей. Лоббизм существует в любой сложной иерархической системе. И в СССР он был всегда. Отчего же он проявил себя в столь негативном ключе именно в позднем СССР? Объяснение «от усложнения экономики и ослабления централизма» работает плохо, поскольку экономический застой наступил относительно резко, тогда как усложнение экономики происходило постепенно. А рецентрализация 70-х либо не дала хороших плодов, либо оказалась выхолощена.
В конце концов, почему лоббисты не поставили вопрос ребром и просто не выкинули «на мороз» более слабые предприятия, побудив руководство сконцентрировать поставки в их интересах? Почему, хотя отдельные особо ушлые руководители получали привилегированное положение, они не продавливали его сохранения в дальнейшем? Алексей сам рассказал о «широкомасштабном экономическом эксперименте», который свелся к выделению отдельным предприятиям твердых поставок. Что, безусловно, улучшало их показатели, но как только эксперимент расширялся, продукции снова начинало не хватать на всех. Если бы предприятия, входившие изначально в этот эксперимент, обладали столь большой мощью, что продавливали решения правительства в свою пользу, то их очевидным интересом было бы не допустить развертывания эксперимента. Раз они этого не сделали, то и лоббистами они были так себе.
Тут возникает еще один вопрос, который в книге Алексея, как мне кажется, поставлен недостаточно ясно. Очевидно, что сила советской системы в ранние годы была в том, что она была способна перекидывать ресурсы в ключевые направления, извлекая их из других секторов. Классический пример - финансирование индустриализации за счет сельского хозяйства. Притом, что и само сельское хозяйство реорганизовали жестким, и даже жестоким образом. Принцип ведущего звена стал проявлением того, что австрийский экономист Йозеф Шумпетер применительно к капиталистической экономике называл созидательным разрушением — созданием новых отраслей и организационных форм за счет высвобождения ресурсов, появляющихся при уничтожении старых.
В ранние периоды советское руководство не стеснялось на сей счет, а вот позже его поразила внезапная немощь. Взять пример, который упоминает сам Алексей — СССР строил современные предприятия, но они не были обеспечены в должной мере работниками. В то же время он сохранял старые заводы, которые по уму надо было просто ликвидировать, перебросив высвободившихся людей на более производительные фабрики? В чем же дело?
Алексей пишет, что принцип ведущего звена ушел в прошлое из-за успехов Советского Союза. Что он успешно перенял западные образцы и не понимал, куда двигаться дальше. Но это объяснение никак нельзя признать удовлетворительным. Ведь как раз в тех областях, где СССР достиг больших успехов, страна развивалась и дальше, успешно соперничая и даже опережая Запад. Примерами тому космическая, атомная и военная промышленность, которые во многом сохранились и успешно работают и сейчас, уже в капиталистических условиях. С другой стороны, множество отраслей, в особенности потребительский сектор, далеко отставали от передовых образцов и недостатка в примерах у них не было. Да и не требуется особых интеллектуальных способностей, чтобы понять, что нужно перекидывать сотрудников из старых заводов на новые, более продуктивные, и что необходимо балансировать производство и спрос на оборудование. Очевидно, если этого не происходило, причем систематически, причины тому более глубокие, чем влияние отдельных руководителей на плановиков. Ведь если бы проблема была в отдельных лоббистах, можно было бы решить проблему за счет остальных, не столь значимых заводов и отраслей.
Одним из возможных ответов может стать концепция промышленного патернализма, о которой писал, к примеру, Максим Лебский. Суть ее в том, что советское предприятие было не просто местом работы, но и центром социальной жизни и распределения. Заводы строили жилье, организовывали социальные учреждения и культурную жизнь и снабжали сотрудников продукцией, которую было сложно или невозможно приобрести в государственной торговле. Безусловно, это бывало не только в «реальном социализме», достаточно вспомнить уральские города при горных заводах или современные японские корпорации. Но в советской системе патернализм был выражен максимально сильно. На место работы было завязано множество формальных и нелегальных привилегий, определявших положение человека в системе распределения.
Если в такой экономике начать массово ликвидировать предприятия и перекидывать людей, то есть немалый риск, что вместе с ненужными заводами без ресурсов окажутся и остающиеся актуальными социальные учреждения, и построенные при заводе жилые массивы. В Китае в период рыночных реформ заводы скидывали с себя общественно полезные, но неприбыльные объекты социального обслуживания, а народные коммуны в сельской местности по существу ликвидировались. В результате значительная часть граждан потеряла доступ к общественной медицине, а число государственных детсадов упало втрое. И это в период бурного экономического роста! В СССР сокращение заводского патернализма и закрытие неэффективных предприятий либо потребовало бы серьезного перераспределения ресурсов на нужды соцучреждений, либо крайне болезненных сокращений. Возникает вопрос, осознавало ли руководство эти проблемы, или же просто интуитивно не желало их трогать?
Как мне кажется, стоило бы уделить больше внимания социальным вопросам. Это касается и структуры советского общества, которую официоз толком не описывает, и проблем с достижениями. Стоило бы обратить больше внимания как на социальные успехи СССР, так и на проблемы. К числу первых относится приближение СССР по младенческой смертности и продолжительности жизни к уровню развитых стран в конце 1960-х. О вторых свидетельствует застой или даже ухудшение этих показателей в 1970-80 годы.
Помнится, известный философ Александр Зиновьев писал, что советская система не очень эффективна в экономическом плане, но эффективнее капитализма в решении социальных проблем. И, как мне кажется, изучение или опровержение этого посыла могло бы помочь и той задаче, которая стояла перед «Большой советской экономикой». Еще более важно понять реальную социальную структуру советского общества, описать как ее как в динамике, так и в статике. Это позволит выявить те противоречия социальных интересов, которые скрывала официальная риторика. И, возможно, позволит глубже понять причины краха в перестройку.
Удручает практически полное отсутствие сопоставлений с другими государствами советского блока, включая «отщепенцев» типа Югославии и Китая. А это крайне значимая тема, поскольку такие сравнения показали бы, что именно в динамике советской экономики и общества было закономерным для систем такого типа, а что специфичным, что возникло из-за неудачных решений отдельных руководителей. Скажем, Хрущева часто упрекают в ликвидации артелей и говорят, что это резко усилило дефицит на потребительском рынке. Напрашивается сравнение с другими государствами «реального социализма», в особенности с теми, где сохранялся большой сектор частного предпринимательства. Интересно, насколько другие страны советского типа страдали от долгостроев, перебоев с поставками, насколько в них был развит промышленный патернализм и другие особенности народного хозяйства СССР. Немаловажно и то, как советские экономические реформы отражались на политике других соцстран, какие реформы проводили уже те и в чем отличались результаты. Здесь мог бы оказаться полезным и мир-системный подход, ведь развитие Советского Союза и его союзников зависело не только от внутренних факторов, но и от глобальной экономики.
Вопрос тем актуальнее в свете того, что Алексей большое внимание уделяет противоречию между необходимостью догоняющего развития и построением социалистического общества, в котором сознательные трудящиеся будут определять развитие страны. Спору нет, потребность мобилизовать ресурсы в руках государства по необходимости приводила к выхолащиванию демократического посыла социализма, превращению участия трудящихся в управлении государством в фикцию. Но ГДР и Чехословакия были развитыми индустриальными государствами к моменту попадания в советскую зону влияния. Задачи догоняющей модернизации перед ними не стояли. Более того, старший брат в лице СССР пришел бы им на помощь в случае войны. Представляется разумным посмотреть, как это сказалось на самоуправлении трудящихся в этих странах. Приводило ли его расширение к усилению потребительских тенденций, как в Советском Союзе, или же результат был иной?
Понятно, что каждый из обозначенных вопросов сам тянет на коллективную монографию. Могу лишь выразить надежду, что Алексей, возможно, в сотрудничестве с другими авторами, займется этой работой и в светлом будущем появится новая БСЭ, даже и не в одном томе.
Кроме общих замечаний можно было высказать несколько частных. Так, огорчает, что Алексей не останавливается на проблемах и противоречиях советского статистического учета. Я с этим встречался при сопоставлении цифр Комплексной программы НТП СССР с публичными сборниками, да и в разных томах Программы иногда цифры могли отличаться в разы. Например, в разделе, посвященном проблемам народного хозяйства, неудовлетворенный накопленный спрос граждан оценивался в одном месте в 78 миллиардов, в другом - в 45. Было бы крайне любопытно узнать, в чем причина такого разброса.
Вызывает некоторое сомнение то, как Алексей объясняет нежелание советских руководителей повышать цены, что было необходимо для балансировки потребительского рынка. Здесь автор повторяет распространенную идею, что их так напугало выступление в Новочеркасске. Мне такое объяснение всегда казалось как минимум неполным. Ведь государственные деятели того времени совсем не были мягкотелыми интеллигентами, плюс к тому, в их руках был отлаженный репрессивный аппарат. После краха СССР люди проглотили куда более страшное повышение цен, а недовольным пришлось познакомиться с полицейскими дубинками. Что мешало советским руководителям применить такие меры в случае волнений, решительно непонятно.
Удивляет и то, что Алексей как будто осуждает ликвидацию неперспективных деревень и полагает, что необходимо было препятствовать оттоку работников в города. Сами по себе эти процессы не только обоснованы экономически, но и в полной мере соответствовали мировым тенденциям. Что бы там ни писали «деревенщики», предававшиеся сомнительной ностальгии, но производственные вложения в сельское хозяйство не давали нужной отдачи не оттого, что в деревнях не хватало людей. Наоборот, урбанизация в СССР отставала от развитых стран. Возможно, как отмечал Яременко, неадекватным было ресурсное наполнение этих вложений. И здесь явно требовалась концентрация ресурсов на передовых механизированных предприятиях при ликвидации отстающих, если на тех не хватало ресурсов.
Невзирая на эти замечания, «Большая советская экономика» Алексея Сафронова - прекрасный труд, дающий немало материала для размышлений. От всей души благодарю автора за то, что он довел его до публикации, и надеюсь, что он продолжит изучать эту тему и дальше, радуя общественность новыми трудами и предоставляя марксистам дополнительные материалы для изучения и дискуссий.