МЫ ПРОСТЫЕ ТУРИСТЫ
Конечно, спектакль «Шпиль» Руслана Кудашова в Санкт-Петербургском Большом театре кукол не смог бы так прославить Солсберийский собор, как это сделали печально известные Петров и Боширов. Но зрители, как простые туристы, все-таки останавливаются, разинув рот, перед этой мистерией. Совершенно постмодернистской мистерией, где юмор и даже сарказм сложно отделить от духовных прозрений.
Но при этом Кудашов разматывает туманную структуру романа Уильяма Голдинга, превращает ее в программу соборных росписей вместе с художником Мариной Завьяловой. В спектакле есть довольно внятная сюжетная история строительства, человеческих судеб, причин и следствий. Зритель созерцает изобретательную и динамичную визуальную структуру, а уж проникать или не проникать в глубины замысла – это на его совести.
Выразителем этой ироничной и литургической игры становится расчерченный наклонный крест. Он же и не крест, а некая геометрическая фигура, чертеж, головоломка, по которой расхаживает настоятель собора Джослин. Максим Гудков ищет драматические краски для благостности, фанатичной веры, бесовского безумия. Он передает своему персонажу бездну воображения, в том числе и представления о себе как замысле Божием, хранителе откровения. Но он едва ли не более человечен и даже жалок, чем окружающие его люди, решенные по большей части через маски. У героев есть и аватары – маленькие куколки, остроумно подчеркивающие не только фактуру-характер. Так, сам Джослин изображен с длинным колпаком (знак его одержимости строительством шпилем), отец Ансельм – комично выше, а Роджер – с преувеличенными мощными плечами. Игра этими масштабами одновременно сообщает действию ребячливую иронию, напоминает нам о средневековых церковных скульптурах-марионетках и заставляет думать о Провидении, играющем человеческими судьбами.
Вообще, гротескная средневековая эстетика – это одна из главных удач «Шпиля». Режиссер и художник неутомимо сочиняют уродов и калек, вызывающих брезгливость, ужас и сочувствие. Маски и разнообразные визуальные ухищрения воплощают в физической плотности пограничные состояния человеческой фантазии, страхи и отчаянную экзальтацию кошмара, отклонений, жестокости, андеграундного карнавала. В одной из сцен сна-безумия Джослина являются кошки в огромных и мультяшно-подробных масках. Их танец под дискотечный бит забавен и так же страшен, как постоянная грубость каменщиков, которые не стесняются помочиться прямо в стенах храма. Танец скелетов, рожденный почти буквально из одной фразы – тоже непременное условие средневекового смеха над тщетой человеческих усилий. Увлекаясь смертью и разложением, Кудашов подпитывает атмосферу другого мира, в который страшно любопытно заглянуть, потому что там все то, что задавлено современной цивилизацией. Манипулирование геометрией сказывается и в разного размера шарах - красные сердца, холодно-белые судьбы, промыслы, сама жизнь тела и духа, и прочие символы, с ними связанные. Гилберт и каменщик Роджер катают неподъемные шары, возвращая зрителя в античные мифологические времена. И речь не только о Сизифе, но и поисках элеатов.
Денис Казарчук в роли отца Адама поначалу кажется одним из таких уродцев – мертвецки синюшный грим на плешивой голове и нелепые очки. Он говорит вкрадчивым, но естественным голосом, а во второй части оказывается самым мудрым и христианским героем. Сергей Беспалов «удлиняется» в роли отца Ансельма (с помощью манекена на плечи), страшного своим угрожающим ростом, но при этом растерянно-трогательного. Гилберт, немой и наивный обитатель собора, один из почти незаметных персонажа Голдинга, у Алеся Снопковского является частью довольно населенного и экзотического мира «Шпиля».
«Шпиль» Кудашова и Завьяловой как будто старается навести ревизию в мрачном и болезненном средневековье, где в воображении, задавленном религиозными предписаниями, мешаются мечты о красоте архитектуры с эротическими видениями (проекции обнаженных тел кружат голову не только Джослина, но и зрителя). Впрочем, философская сторона, с мистикой бесфундаментного здания, стоящего только на одной вере, с борьбой Бога и дьявола в пределах одной души, в спектакле обозначена, но не слишком разрабатывается. Довольно прямо иллюстрируется, как во втором акте Джослин сидит в клетке, образованной каркасом возводимого шпиля - это и позорная клетка, и оковы разума, и обозначение разрушающегося замысла. Гораздо ближе и трагичнее судьбы влюбленных Роджера и Гуди. У Михаила Ложкина есть и кукольная роль – жены каменщика Рэчел, сварливой бабы-на-чайник. Но сам Роджер – простоватый гений из народа, с прямой правдой жизни и творчества, которую можно только слепо обломать, что и делает Джослин. Роскошная роль Анны Сомкиной – самая пронзительная, роль-вспышка в причудливом и изобретательном мужском мире. Ее Гуди будто сгорает, так до конца и не открывшись, унеся в могилу и тайну любви, и тайну рождения. Абсолютный восторг вызывает в ее исполнении и леди Элисон – мечта Гауфа и Гофмана, карикатурная ведьма из сказки, помимо карнавального смеха несущая и жестокую правду для Джослина. Когда праведник заносится в неправедной гордыне, на грешную землю его возвращает именно посланница ада.
Во всех этих играх с прошлым авторы спектакля не дают нам забыть о пульсе сегодняшнего дня, не стесняясь порой вплотную походить к китчу. Владимир Бычковский мешает современную электронную музыку с хорами мальчиков и Бахом. А в финале все участники спектакля надевают наушники аудиогида и вместе со зрителями проходят краткий экскурс в историю Солсберийского собора. Кудашов боится до конца серьезного литературного пафоса и символизма. Может, и правильно. Ирония их абсорбирует, но не выжимает досуха, оставляя право зрителю или легкомысленно покинуть зал в хорошем расположении духа и с легкой головой, или углубиться во все те мрачные закоулки человеческого несовершенства, куда позвал Голдинг и визуализировали авторы спектакля.