А МОЖЕТ БЫТЬ – ТОТ СВЕТ?
У спектакля «Вишневый сад» Детского театра «Вера» из Нижнего Новгорода трогательная предыстория. Есть надежда, что она оформится в публикацию, которая поведает рассказ о давней постановке чеховской пьесы, ставшей для молодой команды этого театра путевкой в будущее. Новая работа посвящена знаменитому советскому режиссеру Ефиму Табачникову, упокоенному на нижегородской земле и автору того «Вишневого сада», который здесь долго берегли. Некоторые участники постановки даже вышли вновь, но уже в других ролях.
Версия молодого московского режиссера Дениса Сорокотягина полностью самостоятельна, и только старожилы узнают в ней пронзительные реверансы в сторону спектакля-символа. И в то же время основная мысль, которая, как призрак мамы, пробирается через темный сад – это сохранение памяти. Травматичной, лиричной, очень разной и личной, но определяющей нас сегодняшних, нашу честность и искренность.
Режиссер строит «Вишневый сад» как театральный лабиринт, где мотив игры пронизывает само бытие героев. Занавес открывается не как условность, а по приказу Фирсу от домочадцев. В первой же сцене Любовь Раневская играет для своих как модернистскую пьесу поэму А.К. Толстого «Грешница» - заявка на будущие терзания героини. Не случайно эта сцена напоминает «Чайку», в дальнейшем режиссер использует и хрестоматийные цитаты из «Трех сестер». Антон Павлович Чехов – фундамент целой вселенной, и его автограф «высечен» на дне большого шкафа на сцене, своеобразного «пупа мира». В композицию Денис Сорокотягин привлекает и другие тексты – как параллельные текстовые совпадения, вроде «Сада» Марины Цветаевой, так и как поэтические монологи персонажей, постмодернистски высекая невеселую иронию. И при этом местами подрезая текст, собственно, пьесы, оставляя дыры в надежде, что оригинал известен каждому.
Чеховская вселенная существует вне конкретной эпохи, но в пространстве, определенном тем самым шкафом. В сценографии Любови Мошковой это обелиск, почти надгробие, внутри которого обои из листков старых газет, фотографические семейные портреты в рамах – портал в прошлое. Или другие комнаты. Герои исчезают в нем и пытаются обжиться. Трюковая особенность шкафа тоже часть игровой стихии этого места. Вместо сада – огромное дерево на заднике, где на ветвях развешаны, как листья, фотографии. Возникает масштабная метафора родового древа не только одной семьи, а всего человечества. Костюмы созданы с расчетом на характеры, подчеркивающие или домашнюю простоту, или любовь к театральным эффектам, как многочисленные наряды Раневской.
Помня, что «Вишневый сад» по авторскому определению комедия, режиссер увлеченно изобретает абсурдные трюки, извлекая их из своей фантазии как фокусник из магического циркового ящика. Шарлотта заботливо ласкает игрушечную чихуахуа – подушку-антистресс, а затем яростно потрошит ее. Раневская, смеясь над внешностью Пети, достает из почтового ящика, который носит, как сумочку, бутафорскую бороду. Варя методично раскладывает сухие горошины, будто пересчитывает скудные остатки, а затем бросается на них коленями в припадке самобичевания. Фирс цепляет ногой упавшую клюку и ждет аплодисментов как за ловко исполненный номер. И при этом возникают долгие, гулкие паузы, рвущие балаганную или чересчур надрывную ткань действия. Из этих деталей собирается неустроенный, тревожный мирок людей, забывающих о своих корнях, как Яша отказывается увидеться с матерью (а режиссер о ней вспоминает и помещает за задником тонким, но зримым отражением).
Спектакль – это собрание фигур, очень разных и контрастных. Варя (Мария Каддо) со злым, опасным выражением лица, молчаливо и отчаянно переживающая случившуюся катастрофу. Ей не удалось ни сохранить дом, ни полюбить, чувство вины испепеляет ее и так безрадостное естество. Наоборот, бодрая и увлекающаяся Аня (Анастасия Бухалова) готова пуститься в любую авантюру, лишь бы жизнь не останавливалась. Жесткость – тоже ее родовая черта, только переплавляет ее она в неулыбчивую дерзость. Она совсем не подходит забавному идеалисту Пете Трофимову (Денис Зиненко), типажному провинциальному интеллигенту, проницательному, но бесхарактерному. Шарлотта (Мария Тулупова) – загадочный трикстер с невеселыми и жестокими фокусами, пародирующая Раневскую, трагикомичный камертон спектакля. Рядом с ней, сжатой, как часовая пружина, шумный и задорный Симеонов-Пищик (Алексей Степанушкин) выплескивает энергию в бестолковой суете.
Наглый Яша (Андрей Хозяев) – человек, которого почти не замечают по привычке. Еще Лопахин, чувствуя, как поднимается в нем гордость за свое новое положение, пытается ему противостоять. Зато резвая и наивная Дуняша (Мария Попова), распознав подлеца, дает тому решительный отпор. Тема нелепой влюбленности Епиходова (Алексей Тулупов) лишь слегка обозначена, но в персонаже благодаря актерской чуткости проявилась легкость чуть ли не самого приятного и доброго человека в этой разношерстной компании, сбившейся случайно в одном доме. Посоревноваться в доброте с ним мог бы Фирс в исполнении Андрея Логинова, куда более породистого и проницательного, чем «господа».
Линия Лопахина – это путь от юноши, который горячится и мечется, чтобы сохранить привычный ему мир доступными средствами до циничного мужчины, совершившего предательство. Александр Георгиев всю свою молодость и энергию вкладывает в одержимость Лопахина, захватывающей его душу и разъедающей личность. Размахивая топором, вчерашний мальчишка тешит свои детские раны, позволяет боли сраститься с чувством злого могущества.
Гаев у Дмитрия Зайцева не только инфантильный стареющий чудак. Он островок сентиментальности и душевного умиротворения, светлого незлобия. Продажа сада, как удар настигает Гаева – и он обреченно рассыпает свои леденцы, прощаясь с безобидными привычками. А свою новую должность в банке считает новой игрой. Во всяком случае, в этом он чист и искренен.
Самая сложная, многоуровневая роль Раневской досталась Александре Трушкиной. Поначалу она доигрывает то, что в наследство ей досталось от Ирины Аркадиной. Что ни выход, то новый костюм и новое амплуа. Роковая красавица, гранд-дама, романтическая кокетка. Раневская прячется за эти ширмы, боясь новых утрат. Смерть сына как будто заморозила ее в цикле театральных перевоплощений. И только новое несчастье заставляет ее перестать воображать и пылать мечтами о том, что всё устроится само собой. В последних сценах Любовь Андреевна становится строгой и земной женщиной, удивительно современной и мудрой наедине с собой – и зрителями. Она переживает что-то вроде клинической смерти, когда ей является смерть в образе мамы.
Полусказочного персонажа, придуманного режиссером, играет Татьяна Каурова. В ней мистическим жутковатым образом сошлись светлая миловидность и угрожающая эксцентрика. Взгромоздясь на шкаф, мама закидывает Раневскую вишневыми косточками, побуждая дочь отказаться от власти иллюзий.
Тему материнской заботы поддерживает и Наталья Петенева в роли мамы Яши. Даже Фирс покидает усадебный дом, оказываясь в компании белых теней Раневской-старшей и Гриши (обаятельный маленький студиец, подменяющий также пугающего прохожего). А вот Яшина мама, как есенинская героиня, выходившая на дорогу, остается. И есть шанс не прервать ошибками цепочку памяти. Тот свет оказывается еще пока этим, щемящим светом живой человеческой души.
Нижний Новгород, март 2026 года