Джозеф Шишкович | 2

Терпкий вкус виски обжёг пересохшее горло, и напряжённые плечи наконец расслабились. С каких пор усталое после рабочего дня тело привыкло отдыхать именно так? Не с того ли момента, как тот, кто привык к кабакам и кабаре, где все пьют и веселятся, переехал в Нью-Йорк, где, как назло, было нельзя, но если очень надо и есть деньги — то можно?

Джозеф поднял голову, глядя на изящный женственный силуэт на сцене, и закрыл глаза, с головой погружаясь в лиричную джазовую мелодию. То ли что-то в мелодии, то ли в немецком акценте певицы — кажется, её здесь зовут Лили — возвращало его на десять лет назад, туда, где пели австрийские скрипки и армейские барабаны.

В тот прекрасный Берлин, которого уже не будет.

Шишкович открыл глаза, проходясь взглядом по танцующей толпе. Где-то между широкими мужскими плечами промелькнули огненно-рыжие кудри. Шоколадные веснушки. Голубые глаза.

В том Берлине, которого уже не будет, в таком же заведении, как это, где играет такой же лиричный джаз, а на сцене поёт кто-то вроде очаровательной Лили, Ханна впервые встречает высокого статного мужчину, что прячет под заплатанным плащом полицейский жетон, а Джозеф следит за ними с барного стула и улыбается, прячась за очередной порцией терпкого шотландского виски.

Почти такого же, как тот, что он пьёт здесь.

Шишкович поднял голову, вглядываясь в лицо Лили, но разглядел лишь тёмный силуэт, окаймлённый лёгкими кудрями. Запах гари наполнил ноздри, и рука сама потянулись к стакану. Это не пожар, нет, всего лишь кто-то решил закурить.

Пожар остался там, где горели книги, клубы, магазины. Там, где пытаясь излечить себя от грехов жидовства и содомии, погиб тот прекрасный Берлин, которого уже не будет.

Джозеф закрыл лицо руками, чувствуя, как по щекам стекают редкие слёзы. Из темноты памяти на него смотрели небесно-голубые глаза, до боли знакомые и не знакомые одновременно. Золотистые волосы всё так же забавно вились на висках, и тёмная родинка над верхней губой всё так же забавно дёргалась при улыбке.

Стакан снова оказалась в руке, и он выпил его до капли. Нет. Только не это. Джозеф готов допустить в свою память кого угодно, но не его. Не того, когда-то так наивно рассуждал о добре, милосердии и любви, а теперь… Сжигал книги.

Отвернувшись от сцены, Шишкович подошёл к бару. И, краем уха услышав знакомый акцент, обернулся.

Это был один из тех редких дивный вечеров, когда девушке удалось подобраться к сияющей сцене кабаре. Конечно, ей бы хотелось оказаться по ту сторону кулис, но сегодня место зрителя — всё, что можно себе позволить, сколько бы ей не хотелось иного. Отчасти поэтому ночь столь же омерзительна, сколь прекрасна.

И поэтому же, именно поэтому, Эрика уже час с хвостиком кисла у бара, как киснет разведённый виноградный брикет в пыльном шкафу.

— Да-а, похоже, што твоя работка тут нее сахар, — постные разговорчики с барменом разбавляли вечер и выпивку, пока кокетливая улыбка и хищные глаза блуждали по залу. — Зато тут столько милых людей фокруг.

"Говоря о людях..."

Эрика хорошо удавалось чувствовать три вещи: ритм, когда на неё обращают внимание и когда ей довольны.

Не часто третье следовало за вторым, но вдруг ей сегодня повезёт?

Девушка чуть развернулась к незнакомому мужчине, поза её была открыта, а выражение лица высказывало простой вопрос: "Составишь компанию?"

Девушка сама обратила на него внимание, так что теперь Джозеф мог подойти к ней без всяких угрызений вредной совести. Она была чуть выше его и носила каблуки, но он слышал, как она говорит... И это всё, что сейчас имело значение.

— Очаровательная фроляйн, — обратился он к ней по-немецки, отчего-то чувствуя себя свободнее. — Не желаете выпить?

Девушка чуть вздрогнула, заслышав родную речь, но быстро расслабилась. Мужчина перед ней был незнаком, хорошо одет и достаточно мил, чтобы с удовольствием вести беседу.

А какое предложение!

Окинув беглым взглядом окружающих, она ответила ему в той же манере:

— Мне выпить? Конечно~ — протянула она. — Как от такого можно отказаться? Большим счастьем будет только узнать как к вам обращаться...

Говорила она размерено, не спеша, словно раздумывала над каждым словом. Голос её был томен и льстив, пальцы терзали золотистый локон, губы сложились в бесстыжую улыбку, напоминающую бантик.

— Меня можете звать Эрика. Просто Эрика, мой дорогой благодетель.

Назвавшаяся Эрикой девушка говорила медленно и размеренно, явно подбирая каждое слово. Потому ли, что играла с ним? Или же на самом деле плохо помнила родной язык?

Впрочем, какая разница?

— Здесь меня зовут Джозефом, — улыбнулся он, ставя на стойку пустой стакан. — Но вы можете звать меня Йозеф.

Не сказать, чтобы он слышал это имя редко — Клаус до сих пор предпочитал именно этот вариант, хотя всё чаще говорил дома по-английски — но отчего-то ему хотелось, чтобы эта юная фроляйн называла его именно так.

Словно это на секунду вернуло бы его в тот прекрасный Берлин, которого уже не будет.

— Вино, мартини, виски? — спросил он, постукивая пальцами по стойке.

Как часто Эрика приходит сюда? Как часто уходит со случайными мужчинами, такими, как он? Нравится ли ей такая жизнь?

Или же, как и он сам, она просто пытается выжить?

— Вы, герр Йозеф, — лицо её сделалось мягче, расплылось в радости вперемешку с благодарностью, улыбка обнажила ряд желтоватых зубов. — Обладатель золотого сердца. Виски, пожалуйста, — бросила она в сторону своего предыдущего собеседника — бармена.

Эрике на миг показалось, что мужчина был где-то не здесь — исчез в тумане своих мыслей, на далёкой земле. Она ничего не сказала против.

— Вы здесь надолго? — наконец обронила она. — Или пришли специально на представление, хи-хи?

Девушка размашистым жестом указала на Лили, всё ещё жгущую горло тягучей печалью. Она уже какое-то время следит за певицей, не с привычной жестокой завистью или благоговейным трепетом, но с неподдельным интересом. Оттого и жест невзначай приобрёл насмешливый и драматургический оттенок. Возвращая руки на стойку, как бы невзначай всем телом подалась ближе к Йозефу. Ещё не касаясь, то уже танцуя на грани приличия.

Ей повезёт, если такой щедрый господин решит скоротать с ней ночь, но сейчас хотелось флиртовать от души, в качестве чистой забавы, а не ради денег. В конце концов не часто удаётся выбраться в то место, ближе всего расположившееся к её мечтаниям. Ох не часто!

Так пусть этот вечер также станет частью маленькой мечты, сбывающейся наяву.

Джозеф качнул головой, сбрасывая морок и постукивая на этот раз по стакану, чтобы бармен налил ещё. Эрика, если он разгадал её верно, хотела не выпить, а напиться. Как и сам Шишкович.

— Представление, безусловно, великолепно, — произнёс он, бросая долгий взгляд на сцену, где Лили наполняла чужие ноты своим незабываемым голосом. — Но до конца ночи ещё далеко, так что...

Теперь, когда она стояла ближе, Джозеф понял, что ошибся — издалека ему показалось, что глаза юной барышни голубые, напоминающие о безоблачном небе и итальянских пляжах, но они были более серыми... Как неприветливый угрюмый Лондон, пропитанный чёрным дымом и белыми туманами. Или же скрытый за снегами памяти холодный Санкт-Петербург, что сначала переименовали в Петроград, а потом... Об этом вспоминать не хотелось.

— К семи утра я должен быть дома, — честно признался он. — До этого момента, если угодно, я ваш.

— До утра? Позвольте, герр Йозеф, за это время пролетает целая жизнь! — из чистой радости Эрика взяла руки Джозефа в свои. — И вы передаёте эту жизнь мне. Я польщена. И мне угодно.

Только в стаканах вновь заблестел алкоголь, мужчина был освобождён из плена перчаток чёрного бархата.

Всё ещё кокетливо улыбаясь и смеясь, девушка принялась за свой напиток, не забывая подгонять своего визави разделить с ней всю крепость.

— Вы, герр Йозеф, я буду честна с вами. В мужчинах мне интересует не много вещей, но раз вашими словами вы — мой, я спрошу только одно, — Эрика выдержала театральную паузу. А быть может это вдох перед шагом на канате? — Вы умеете танцевать?

Вопрос она проговорила заговорщицким шёпотом, вся собравшись в одно как пружина, и даже холодное стекло стакана она прижала к щеке.

Джозеф рассмеялся на её замечание. Он уже отдавал свою жизнь на редкость наивному немецкому рабочему, а потом - на редкость настойчивому итальянскому мафиози, и то на годы, а не на одну короткую ночь.

Впрочем, Эрика всё ещё молода, для неё ночь — это и есть целая жизнь.

— Танцевать я люблю, — он медленно отпил из своего стакана и облизнул губы, чувствуя навязчивый запах её духов. — Когда-то умел, но это было давно...

Когда-то, в том Берлине, которого уже не будет, он мог танцевать каждый день, ловя на себе вожделеющие взгляды и жадные руки. Теперь это время прошло. Теперь такова судьба этой юной особы.

— Но я уверен, фроляйн Эрика, — Джозеф наклонился к ней, проводя кончиками пальцев по её плечу и останавливаясь там, где билась под кожей сонная артерия. — Что с вами я быстро вспомню, как танцевать.

Лицо её было совсем близко, такое нежное, красивое, полное юношеского задора. Глаза ее были другими, но смотрела она, как когда-то он... Видит бог, тогда и сам Шишкович был намного моложе.

Тело девушки радовалось прикосновению, жаждало его, следовало за ним. Голова чуть наклонилась в сторону, колыхнулись золотые локоны, и с хитрым прищуром Эрика долго рассматривала своего кавалера.

В его темные кудри вплетены серебряные нити, а в глазах отражаются огни прошлого, черты его лица ей чужды и не знакомы, как незнаком весь человек пред ней, искавший укрытия в этой ночи. Что она могла ему сказать? Что она могла от него услышать, кроме слов подаренных другому?

— Вы знаете, что значит уметь танцевать?

Её ладонь коснулась гладко выбритого подбородка, только чтобы спуститься к шее и утянуть за собой.

— Это как езда на велосипеде — раз и навсегда.

Стаканы в сторону, бар растворялся а толпе оставленной позади, как исчезает лёд в вашем виски.

Эрика всегда была жадной, и сейчас ей захотелось сорвать куш. Эти несколько часов, и движения непристойные в солнечном свете, она украдёт их у того, на кого смотрел господин двух имён.

— Займёмся любимым делом? Мне тоже нравится танцевать, — прошептала она ему на ухо. — Больше, чем пить, герр Йозеф.

Она падала в его руки, подобно лёгкой шали, и с таким же коварством обвилась вокруг шеи, всё, чтобы вогнать его в свой ритм, в такт старого танца.

Опьянённый выпитым виски и запахом её духов, Джозеф, в наглую пользуясь тем, что девушка чуть выше его, уткнулся носом в её шею, а рука его неприлично соскользнула чуть ниже талии, всё ещё давая возможность сбежать, но и намекая на продолжение. Двенадцать долгих и не всегда, далеко не всегда счастливых, лет он придерживался своего принципа не прикасаться к женщинам в том плане, в каком обыкновенно делают мужья, но эта юная барышня...

Сделав несколько резких поворотов, Шишкович наклонил её почти до пола, и так же резко поднял, замерев буквально в сантиметре от ее губ, таких соблазнительных в свете софитов.

Что сказала бы Иона, увидев его сейчас? Какие выверты русских и еврейских ругательств, сплетенных на просторах старого одесского порта, родили бы её губы, далеко не такие манящие, как эти?

— Вы правы, фроляйн Эрика, — произнёс он на выдохе, одной рукой прижимая её к себе, а другой — зарываясь в её светлые локоны. — Если умеешь танцевать — это навсегда.

Голос Лили проник в голову, разрывая на части все приличные мысли, если таким ещё было место в разгорячённой виски и танцем голове.

— Вы соблазнительны, как демон, фроляйн, — губы его растянулись в улыбке. — Позволите?

Касания словно непривычны и легки. Непривычны ему, и так легки ей.

Она усмехнулась пока он не видит, ведь невесомые и мягкие одеяла имеют самый крепкий хват.

Джозеф, нет, именно Йозеф так мягок, так воздушен и призрачен, пусть она сто раз тронет смольную прядь или крепкую спину – не поверит сей сказке, не поверит в мужчину перед ней.

Полёт вниз. Замерло сердце, чтобы растечься новым огнём в райском подъёме, на вершине каблуков и удовольствий.

Танец — это всё, что можно сказать, всё, что можно почувствовать, лучше лживых слов и глупых поступков, и только кровь оркестра на безмолвном паркете, только цветущие в ней движения раскрывают желания и всю жизнь.

Её желания кристально ясны. Её помыслы просты, и так близко живое тепло незнакомца — Но ты же знаешь имя! Разве нужно что-то ещё? — и запах табака от его волос. Она плавна как волна каждый жест — столько вольности, сколько позволит расстояние меж ними. Его всё меньше, меньше, меньше.

Золотится смех, звенит жемчугом рассыпанным на мраморе. Её лоб касается его, а тело падает ниже, и ещё чуть-чуть.

В танце не нужен ответ. Одно скольжение вперёд, губы впиваются в губы, раскрываются, в поисках утешения её одиночества, этой скверной северной тоски, ведь ей не место в свете роскошного пира соблазнов.

Миг, ещё миг и можно ещё чуть-чуть?

Ах, нельзя. Она отступает, глаза Эрики влажные, они блестят лихорадкой счастья, сминающего разум и грудь.

— Вы не знаете? — её улыбка полна азарта. — С демонами можно всё!

Услышав столь явное разрешение, Джозеф целует её снова, на этот раз настойчиво и требовательно, как никогда бы не потребовал от Ионы. Видит Бог, она была больше ангелом, чем демоном, но Эрика... Она такой же демон, как Габриэль, а может даже и хуже.

Шишкович представляет, как будет рассказывать об этом на исповеди, но отчего-то не чувствует ни капли стыда. Тонкое горячее тело извивается в его руках, даже в поцелуе не прекращая своего огненного танца, и он соскальзывает на её шею, где под гладкой кожей бьётся артерия, которую так просто перерезать. Вместо этого он припадает к ней губами, целуя от подбородка до ключиц и замирая в таком неловком положении.

Ему всё равно, что вокруг люди и они смотрят. Ему всё равно, что скажет ребе в ближайшую субботу. Ему даже плевать, что утром придётся вести Клауса до школы в таком веселом состоянии.

В его руках настоящий демон, живой и дышащий. У демона бьётся живое человеческое сердце.

Джозеф поднял голову, глядя в снежные северные глаза. Пусть завтра его демон будет целовать кого-то другого. Но сейчас у них общая тоска по лёгкой и беззаботной жизни, которую можно перебить только этим необузданным танцем.

— Мой демон, — произнёс он томным шепотом. — Я чувствую, как жизнь бежит по моему телу... Ты разбудила её.

Разрешения, слова — такая чушь! Правда, зачем разбавлять ими крепость любовной лихорадки? Ведь в ней столько градусов, сколько было между ней и полом ещё недавно, и хочется только большего. Между ней и ним. Пока не завяли краснеющие цветы поцелуев на шее.

— Я разбудила спящего? — ехидно усмехнулась она. — О, это большой грех...

Наконец кавалер перестал сдерживаться, его глаза и спрятанная в них совесть были только её, только её навсегда, на всю жизнь, на всю ночь. Разве можно просить большего? Пусть они никогда не пройдутся по улицам Нью-Анджелеса вместе, разве помешает это плясать по брусчатке Kastanienallee? Они придаются вольностям "Под липами". Какой срам происходит на Wesertrasse! О таком и не мыслилось в её детской головушке, впрочем, не думается и теперь, только рука распускает тиски на шее герра и спускается в низ. Подправить костюм джентльмена. Ведь того требует приличия, все приличия на их маленьком свете, состоящим из них двоих. Ну, может ещё алкоголь составит им компанию, но разве это помешает?

— Но я не хочу укладывать вас спать...

Вторая рука также перестала играть роль пут. Они были не нужны, раз ловушка захлопнулась. Ладонь легла на грудь и тонкие пальчики маршем прошлись от сердца к кадыку, только чтобы захватить лицо и притянуть поближе. Её слова и дыхания спадали на подслащенные губы пленника.

— Я хочу, чтобы вы жили до рассвета. Вместе со мной.

В этих холодных серо-голубых глазах больше не было чёрного дыма и белых туманов Лондона. Теперь Джозеф видел маленькие красные трамвайчики, бегущие по залитым солнцем улицам, уютные дворы и шумные бары, где наливали не глядя и не боясь, что старую скрипучую дверь выломает полиция... Теплый, любимый, прекрасный город, чей дух течёт в этом юном прекрасном теле, что прижимается к нему, как будто он единственный мужчина в её недолгой жизни, как будто вчера её не целовал кто-то другой.

Как будто завтра они проснутся вместе.

— Я не хочу спать, мой демон, — одна его рука спустилась ниже талии, а другая поймала её за подбородок. — Я хочу... Жить.

Он поймал её губы своими, чувствуя горьковато-сладкий вкус виски, помады и паршивых сигарет. Её вкус.

Лили заводит тоскливую песню про солдата, что мечтает вернуться домой, и Джозефу хочется плакать. Но вместо этого он прижимается губами к светлым кудрям Эрики и шепчет:

— Я хочу уйти отсюда...

Не дожидаясь ответа, он прижимает её к себе обеими руками и впивается зубами в нежную кожу под ухом. Она пахнет сладкими навязчивыми духами, сигаретным дымом и немного —потом.

Больше ему сейчас ничего не нужно. Только этот кусочек прекрасного Берлина. Которого уже не будет.