Джозеф Шишкович | 1

Отгородившись от темнеющего неба плотными занавесками, Джозеф зажёг ночник и сел на стул, держа книгу одной рукой, а другой — аккуратно сжимая пальцы приёмного сына. После того, что ему пришлось пережить в Нью-Йорке, Клаус не мог засыпать в одиночестве. Любящий отец тоже не смог бы на его месте.

Ведь в свои одиннадцать он был таким же нежным тревожным ребёнком.

— Герр Йозеф? — небесно-голубые глаза сверкнули в полутьме.

— Что такое, родной? — он слегка улыбнулся, глядя на мальчишку.

— Ваши часы, — детские пальцы аккуратно прошлись по старому золоту и остановились на всё ещё идущих стрелках. — Вы носите их, сколько я себя помню…

— Намного дольше, — Джозеф пожал плечами. — Больше двадцати лет.

— Ого…

Клаус задумчиво нахмурился, силясь охватить такой длинный срок с высоты своего опыта, и, потерпев сокрушительную неудачу, жалобно посмотрел на приёмного отца.

— Дед когда-то сделал их для меня, — ностальгическая улыбка сама появилась на лице. — Мне было… Немногим больше, чем тебе сейчас.

Холодный зимний ветер дует с беспокойного Чёрного моря, заставляя оконные стёкла дребезжать, и снег вперемешку с дождём покрывает деревянные рамы настоящим северным инеем. Пятнадцатилетний Иосиф видел настоящий иней всего раз, но отчего-то понимает — это именно он.

Он поднимает голову, ловя взглядом белое облако, похожее на большого жирного кота, которого дед когда-то пригрел и забрал с улицы. Хочется выпорхнуть из тёплой протопленной квартиры, где за тонкой деревянной стенкой мать отчитывает брата за то, что тот украл ложку праздничного кушанья.

Иосиф пожимает плечами, решая не вмешиваться — конечно, сегодня его день рождения, но брату всего десять, кто в его возрасте не воровал вкусности?

Хочется выйти, просто погулять по холодным ветреным улицам, дойти до деда, получить от него несколько тёплых слов в свой день рождения, а может быть, даже небольшой подарок. Иосиф знает, что дед тяжело болеет и не придёт, мать повторила это тысячу и один раз, словно хотела окончательно испортить ему настроение.

Отец на службе, дед болеет, спасибо если родители хотя бы отпустят Ханну и Иону в такую метель, благо, им до праздничного стола всего пара-тройка десятков шагов через двор. Ханне — двадцать девять, а Ионе — тридцать два, если быть совсем точным.

Хоть бы выйти… Но мать строго-настрого запретила. «Хочешь выкашливать все внутренности, как твой дед?» — отвечала она на все детские просьбы, и после третьей попытки послушный сын просто перестал просить. В конце концов, завтра метель стихнет. Никуда дед не денется, верно?

Дверь распахивается, и зима заходит в квартиру прежде незваного гостя. Иосиф слышит жуткий кашель и резко оборачивается.

— Дед! — с перепугу он бросается к вошедшему, но тут же останавливается, стоит долговязой фигуре в длинном пальто вытянуть руку. — Что ты тут делаешь? Тебе надо лежать!

— С днём рождения, Йося, — хрипит тот, как обычно игнорируя озабоченность внука, на седой бороде — застывшая сосульками кровь. — Разве я мог пропустить такое знаменательное событие?

Широкими шагами дойдя до дивана, он бросает Йосе коробочку и плюхается прямо так, разбрасывая по комнате холодные мокрые снежинки. Мать и брат тревожно выглядывают с кухни.

За окном завывает метель.

— Ужас какой! — Клаус закутался поплотнее, словно влажные снежинки слетели с его губ и впились в кожу мальчишки. — Я надеюсь, он не пошёл домой после этого…

— Нет, конечно, — Джозеф взъерошил его волосы. — Он остался ночевать на том же диване...

А наутро уже не проснулся, но очаровательным детям с ярким воображением не стоит этого знать. Тогда, больше двадцати лет назад, он видел кошмары еще месяца три. Сыну хватит и того, что дед шёл по зимнему ветру ради любимого внука и залил всю бороду кровью. Остальное ему знать незачем.

— В тот день он принёс мне эти часы, — сняв золотой браслет, он показал мальчику гравировку, выточенную изящным почерком. — «Порождению крыса и кошки», так тут написано.

— Почему так? — злая ирония дошла даже до одиннадцатилетнего ребёнка.

— Потому что он любил кошек почти так же, как свою единственную дочь, — рассмеялся Шишкович, снова растрепав его светлые кудри. — И недолюбливал моего отца… Называл его корабельной крысой.

— Жёстко, — Клаус недовольно поморщился. — За что он его так?

— Ох, родной, — Джозеф качнул головой, чувствуя горечь на языке. — Это уже совсем другая история.