Отношения Германии и СССР до начала Великой Отечественной войны
Продолжение предыдущей статьи об отношениях Германии и СССР. Перевел Уолша, Тедора, Ирвинга и Кларка, выписал Путина и Перро.
Уолш писал: «В целях прагматичной взаимной обороны Советский Союз оставался союзником Гитлеровского рейха 22 месяца после начала войны».
Тедор
Устранив военную угрозу Польши, Гитлер надеялся достичь компромисса с Англией и Францией. Он планировал предложить восстановить суверенитет Чехии и западной Польши. Риббентроп сообщил советскому правительству об этом намерении 15 сентября 1939 года. На конференции с ОКВ 17 октября Гитлер заявил: «Польша должна стать независимой. Она не станет частью Германии и не будет находиться под управлением рейха».
Две недели спустя Молотов выразил позицию Москвы по Польше: «Ничего не осталось от этой ошибки Версальского договора, которая существовала, благодаря угнетению непольских национальностей». 27 декабря Сталин отправил Риббентропу телеграмму, в которой он напомнил ему, что «дружба народов Германии и Советского Союза выкована на полях сражений в Польше». Поэтому любые попытки возродить польское государство противоречат этому духу. Осознавая зависимость своей страны от советской торговли, Гитлер отказался от плана восстановления польской государственности.
30 ноября 1939 года Красная армия вторглась в Финляндию. Хотя германская общественность отдавала предпочтение Финляндии, Гитлер блокировал попытки Союзников доставить военную технику финнам через Норвегию.
Фюрер лично написал редакционную статью, в которой изложил позицию правительства по Скандинавии, которую германская пресса опубликовала в начале декабря: «С момента создания Лиги Наций северные государства были самыми преданными сторонниками этой системы, единственной целью которой было навсегда сковать Германию… После прихода национал-социализма к власти в Германии почти каждый день газеты северных стран высокомерно и оскорбительно критиковали политику Германии… Было бы наивно и сентиментально ожидать, что германский народ, борющийся за свое будущее, теперь встанет на сторону этих маленьких стран, которые раньше делали всё, чтобы оскорбить и дискредитировать Германию».
[С википедии, «Выступление В.М. Молотова // Внеочередная пятая сессия Верховного Совета СССР 31 октября — 2 ноября 1939 г.»:
Правящие круги Англии и Франции пытаются изобразить себя в качестве борцов за демократические права народов против гитлеризма. Английские и французские сторонники войны объявили против Германии что-то вроде «идеологической войны», напоминающей старые религиозные войны… Но такого рода война не имеет для себя никакого оправдания. Идеологию гитлеризма, как и всякую другую идеологическую систему, можно признавать или отрицать. Это — дело политических взглядов. Но любой человек поймет, что идеологию нельзя уничтожить силой, нельзя покончить с нею войной. Поэтому не только бессмысленно, но и преступно вести такую войну, как война «за уничтожение гитлеризма», прикрываясь фальшивым флагом «борьбы за демократию».]
Похолодание
В июле 1940 года Гитлер и Риббентроп выступали посредниками в пограничном споре Болгарии, Венгрии и Румынии. На встрече, проведенной Риббентропом и министром иностранных дел Италии Галеаццо Чиано в Вене 30 августа, Румыния согласилась уступить Венгрии Северную Трансильванию. Взамен Германия и Италия гарантировали защитить Румынию от иностранной агрессии. Кремль протестовал, что это противоречило германо-советскому пакту, который предусматривал консультации по вопросам взаимных интересов. Тем летом отношения между Москвой и Берлином охладились.
13 октября Риббентроп в письме Сталину предложил Молотову посетить Берлин. Сталин согласился и отправил своего комиссара иностранных дел 12 ноября. Во время переговоров Гитлер напомнил своему гостю о поддержке Германии во время финской войны и оккупации Бессарабии и стран Прибалтики. Он утверждал, что Германия и Россия всегда выигрывали от совместной работы, а когда они выступали друг против друга, выгоду извлекали только иностранные державы.
Гитлер и Риббентроп призывали СССР расширяться на юг, в сторону Персии и Индии. Молотова не заинтересовало это предложение. Он неоднократно возвращался к требованию усиления советского влияния в Финляндии и на Балканах, особенно в Болгарии. На встрече с Молотовым, который уехал 14 ноября, не удалось достичь компромисса.
[Приложение в статье Путина:
Шифртелеграмма народного комиссара иностранных дел СССР В.М. Молотова полномочному представителю СССР в Великобритании И.М. Майскому 17 ноября 1940 г.: «Как выяснилось из бесед, немцы хотят прибрать к рукам Турцию под видом гарантий ее безопасности на манер Румынии, а нам хотят смазать губы обещанием пересмотра конвенции в Монтрё в нашу пользу, причём предлагают нам помочь им в этом деле».]
Неподвластное Гитлеру событие также испортило советско-германские отношения. 28 октября Италия, вступившая в июне в войну на стороне Германии, вторглась в Грецию. Войска Муссолини понесли тяжелые потери и не продвинулись далеко.
25 марта 1941 года Югославия присоединилась к системе альянса Германии, «Пакту трех держав». Два дня спустя военный переворот сверг правительство страны. 6 апреля Германия вторглась в Югославию и Грецию. Германские войска оккупировали обе страны с минимальными потерями. Ситуация на Балканах осложнила германо-советское сближение.
[18 декабря 1940 года,] через пять недель после неудачных переговоров с Молотовым Гитлер приказал ОКВ спланировать наступление на СССР. В течение следующих месяцев он размышлял, стоит ли приводить этот план в исполнение. После падения Франции фюрер решил, что прямое вторжение на Британские острова будет слишком рискованным. Другая стратегия борьбы с Англией в Средиземноморье во многом зависела от захвата Гибралтара. Немцы не могли начать операцию против этой важной британской позиции без вступления в войну Испании, но Франко выбрал нейтралитет.
Дебаты
В апреле 1941 года советское правительство разрешило делегации инженеров германских производителей вооружений, в их числе «Маузер», «Хеншель» и «Даймлер-Бенц», проехаться по авиационным исследовательским и производственным объектам СССР. Организация, размеры и качество сооружений произвели на посетителей сильное впечатление. В подробной оценке, подготовленной для министерства авиации, германские делегаты, среди прочего, описали советский завод по производству авиационных двигателей, который был больше шести германских заводов вместе взятых. Геринг и штаб люфтваффе посчитали это преувеличением.
По традиции министерства иностранных дел Риббентроп упорно выступал за компромисс с Москвой. 10 января 1941 года экономист Шнурре подписал обширное торговое соглашение с Советским Союзом, превосходившее по масштабам все предыдущие соглашения и устранявшее все проблемы в поставках сырья в Германию. Помимо снабжения Германии русской нефтью, хлопком, фуражом, фосфатами, железной рудой, металлоломом, хромом и платиной, СССР закупал для немцев каучук на Дальнем Востоке и доставлял его по железной дороге. Взамен Германия поставляла промышленное оборудование и вооружение. Шнурре и Риббентроп представили Гитлеру торговое соглашение 26 января. В своем докладе Шнурре отметил, что оно сведет на нет английскую континентальную блокаду. Поскольку блокада была практически единственной надеждой Лондона на победу, Шнурре пришел к выводу, что договор с Россией «будет прочной основой для почетного и великого мира для Германии».
Шнурре позже писал, что Риббентроп «явно показывал, что в то время он выступал против войны с Россией». После некоторых споров два дипломата убедили Гитлера одобрить договор.
Несмотря на войну против Британии, в январе 1941 года немцы занимали прочную позицию в переговорах с Советским Союзом. Они доминировали в европейской экономике, а успех их армии против Польши и Франции произвел впечатление на советских лидеров. Генерал Красной армии Борис Шапошников более чем вдвое переоценивал количество танков и самолетов Германии. Также Сталин не доверял британцам: во время французской кампании 1940 года немцы захватили и опубликовали планы Союзников по использованию авиабаз в Турции для бомбардировки российских нефтяных месторождений в Баку, хотя СССР не участвовал в войне. Британцы хотели косвенно помешать поставкам топлива в Германию.
В некотором смысле Сталин считал Германию буфером между СССР и капиталистическими странами. В 1939 году он сказал Риббентропу: «Я никогда не потерплю ослабления Германии». Историк Ирина Павлова подытожила: «Для Сталина растущая сила национал-социализма была положительным фактором развития международных отношений, потому что, по его мнению, она усиливала разногласия между капиталистическими странами». Если бы Германия и Россия воевали друг с другом, Сталин бы действительно «делал грязную работу» демократий; то, против чего он сам предупреждал в 1939 году.
Министерство иностранных дел Германии упорно выступало против плана вторжения в СССР. Гитлер называл неуступчивого Риббентропа «своим самым трудным подчинённым». Шнурре даже просил генералов Вильгельма Кейтеля и Альфреда Йодля из ОКВ помочь достичь взаимопонимания с Кремлем: «Я описал последствия переговоров с Москвой и их преимущества для Германии; обеспечение поставок сырья и запасов продовольствия, а также далеко идущие возможности для торговли с Востоком». Шнурре использовал аргументы о размере России, ее неисчерпаемых людских ресурсах и климате, ранее выдвинутые Огюстеном де Коленкуром, который советовал Наполеону не вторгаться в Российскую империю в 1812 году. «К сожалению, к моему объяснению не прислушались», — вспоминал Шнурре. «Йодль ответил, что всё это уже учли; судя по всему, это будет короткая война». Германские дипломаты никогда не переставали считать, что советско-германский пакт можно спасти, и считали, что Германия достаточно сильна, чтобы Сталин выполнял свои обязательства.
Ирвинг
Косвенным результатом пренебрежения британцами мирного предложения [Германии осенью 1939 года] стало дальнейшее ужесточение отношения Гитлера к будущему Польши. Он не возобновил свое предложение о создании уменьшенного польского государства. Польшу 1939 года разделят, расчленят и заселят таким образом, что она никогда больше не сможет опозорить Германию или Советский Союз.
Отношение Гитлера к Кремлю в это время показывало интересный конфликт между его краткосрочным стремлением к стабильной восточной границе и гарантированным поставкам сырья и его долгосрочной, неизменной ненавистью и недоверием к коммунизму. В частных разговорах и фюрер, и Риббентроп с благоговением говорили о договорах, подписанных с Москвой. Но Берлин запретил немецкой армии контактировать с советской вдоль демаркационной линии. В своем длинном октябрьском меморандуме для ОКВ Гитлер предупреждал: «Никакое соглашение не может гарантировать прочный нейтралитет с Россией».
[В конце октября] на банкете Гитлер внезапно спросил танкового генерала Хайнца Гудериана, как армия отреагировала на Московский пакт. Гудериан ответил, что армия вздохнула с облегчением. Очевидно, это был не тот ответ, которого хотел Гитлер.
Зима-лето
Немцы хотели склонить Россию в сторону Персидского залива, поскольку это привело бы ее к конфликту с Британией, и держать ее подальше от Балкан. Гитлер надеялся, что нынешняя ситуация между Германией и Россией сохранится еще два или три года.
Йоханнес Бласковиц докладывал: «В СССР говорят, что Германия планирует напасть на Россию, как только она победит на западе, поэтому Россия должна быть начеку и в нужный момент использовать слабость Германии».
Чтобы укрепить свои позиции в Прибалтике, Россия предъявила требования к Финляндии. Когда Финляндия отказала русским, Красная армия атаковала в последний день ноября 1939 года. В секретном приложении к августовскому пакту со Сталиным Финляндия принадлежала к сфере советского влияния, поэтому Гитлер поручил своим зарубежным миссиям придерживаться антифинской линии, т.к. целостность его хрупкого пакта со Сталиным должна была стать его самым мощным оружием во время наступления на Францию [весной]. Фюрер даже согласился перебрасывать немецкими пароходами топливо и продовольствие советским подводным лодкам, блокирующим Финляндию.
По экономическому договору от 19 августа Россия снабжала Германию сырьем, а также перевозила в Германию товары Японии, Маньчжурии, Афганистана, Ирана и Румынии, которые подвергались британской блокаде. Гитлеру также была нужна нефть, добываемая в России, и он знал, что Сталин может оказать давление на поставки румынской нефти в Германию. Таким образом, Гитлеру надлежало быть верным другом, и всю зиму он действительно был другом: военным и экономическим властям поручили делать все возможное для удовлетворения требований России.
Накануне шестидесятилетия Сталина Гитлер телеграфировал ему поздравления и наилучшие пожелания советским народам; Сталин ответил любезно. В глазах Муссолини Гитлер был предателем фашистской революции; он принес принципы этой революции в жертву тактическим требованиям момента: «Вы не можете отказаться от антибольшевистских знамен, которые вы развеваете двадцать лет и ради которых погибло так много ваших товарищей… Решение вашего жизненного пространства находится в России и больше нигде».
В частной беседе с Муссолини Гитлер пытался убедить его в том, что Россия изменилась. Он напомнил Муссолини, что он всегда хотел идти бок о бок с британцами, «но Британия предпочитает войну».
Его сокровенные намерения никогда не лежали глубоко под поверхностью. Возможно, русские могли о них догадаться, поскольку в 1940 году в продажу поступило новое переиздание «Моей борьбы», в котором 14-я глава с четким изложением плана вторжения на восток осталась неизмененной.
В своей речи перед командирами 1 апреля 1940 года Гитлер охарактеризовал их отношения с Россией в настоящее время как благоприятные, но как долго они будут оставаться такими, предсказать невозможно.
[Во время норвежской операции в апреле 1940 года] танкер «Ян Веллем» прибыл вовремя с предоставленной Сталиным военно-морской базы в Мурманске. Молотов выразил искреннее облегчение по поводу того, что Германии удалось вторгнуться в Норвегию раньше Союзников, и он отреагировал на «Гельб» [наступление Германии на западе] с такой же симпатией.
Сталин был национальным лидером, в стратегических способностях которого Гитлер не сомневался; он умел мыслить столетиями — он ставил перед собой далекие цели, которые затем преследовал с целеустремленностью и безжалостностью, которыми фюрер мог только восхищаться.
Скорость, с которой Гитлер разгромил Францию, должно быть, застала Сталина врасплох, поскольку 23-го [июня] Молотов сообщил Германии, что, несмотря на обещание избегать войны с Румынией из-за Бессарабии, Советский Союз не потерпит дальнейшего промедления и полон решимости «применить силу, если румынское правительство откажется от мирного урегулирования».
К ужасу Гитлера, русские также предъявили права на Буковину. Своим адъютантам Гитлер гневался по поводу этих двух шагов России — в страны Прибалтики и в восточную Румынию. Он назвал их «первыми атаками России на Западную Европу» [лол].
[Тогда] Гитлер еще не решил, в какую сторону повернуться. Он сказал Шмундту, что размышляет, воевать с Россией или нет. По словам Курта Зиверта, штабного офицера Браухича, именно Браухич первым подстрекал Гитлера к борьбе с Россией. Над выбором — нападать на Британию или Россию — Гитлер постоянно думал до конца июля и в меньшей степени до осени 1940 года.
[25 июля] посол Югославии в Москве Милан Гаврилович процитировал мнение Стаффорда Криппса о том, что после поражения Франции советское правительство стало бояться Германии: «Советское правительство боится, что немцы внезапно и неожиданно нападут. Они пытаются выиграть время». Турецкий посол [в Москве] считал войну между Германией и Россией решенным делом.
Цели России, по словам Гитлера, не изменились со времен Петра Великого: она хотела получить всю Польшу и политическое поглощение Болгарии, затем Финляндию и, наконец, Дарданеллы.
В Бергхофе смотрели и пересматривали все доступные российские и финские кинохроники их недавней войны, Гитлер и его сотрудники изучали оружие и тактику русских. Доклады разведки, дошедшие до Гитлера, были безошибочными и тревожными: в России начались гигантские усилия по перевооружению.
Гитлер сказал Риббентропу, что он не намерен стоять сложа руки и позволять Советскому Союзу сокрушить Германию; Риббентроп умолял его не думать о войне с Россией и цитировал изречение Бисмарка о том, что боги не позволяют простым смертным смотреть в карты Судьбы. Кейтель представил меморандум против ведения войны с Россией, если ее можно избежать.
Комментарий Лееба [август 1940 года]: «Вероятно, Британия не пойдет на мир по двум причинам. Во-первых, она надеется на помощь США. Во-вторых, она надеется на столкновение России и Германии».
Балканы
Вскоре у Гитлера появился новый повод для беспокойства на Балканах. После недели переговоров между Венгрией и Румынией о спорном регионе Трансильвании война между этими странами стала неизбежной 23 августа. Румыния обратилась к Германии с просьбой разрешить спор, и — не посоветовавшись с Москвой, как он должен был сделать, согласно пакту со Сталиным — Гитлер согласился. Тем временем он приказал германской армии занять важнейший нефтяной регион Румынии, чтобы не дать «третьим сторонам» — то есть России — добраться туда первыми, если переговоры провалятся. Когда фельдмаршал фон Браухич посетил Бергхоф 26-го числа, Гитлер объяснил ему необходимость защитить Румынию, «пока» не слишком сильно провоцируя русских; он приказал армии перебросить десять хороших дивизий на восток, в Генерал-губернаторство и Восточную Пруссию.
Вайцзеккер был недоволен движением Гитлера в Румынию. 1 сентября 1940 года он записал в дневнике: «Наши отношения с Россией начинают ухудшаться. Молотов объявил, что разрешение спора Венгрии и Румынии нарушает прошлогодний пакт — требование о взаимных консультациях. Конечно, наши гарантии Румынии русские считают препятствием и оскорблением. Оскорблений будет больше, поскольку мы начинаем отдавать предпочтение Финляндии и оккупируем северную Норвегию. По-моему, мы слишком рано показываем нашу руку, потому что впереди у нас еще восемь месяцев, в течение которых мы не сможем должным образом воевать с Россией».
В сентябре 1940 года иностранные дипломаты в Москве сообщали о растущем советском недовольстве Гитлером из-за спорного Венского арбитража и его гарантии Румынии — гарантии, которую можно было истолковать только как направленную против России.
Следует напомнить, что даже на этом этапе не было отдано приказа о нападении на Россию; Гитлер все еще только готовил военную машину.
Планы
Как нам относиться к решительным попыткам Гитлера склонить Советский Союз присоединиться к Тройственному пакту?
Двигаться в сторону периферийного решения предложил адмирал Редер. В начале сентября 1940-го Редер обсудил с Гитлером стратегические варианты, доступные Германии; к 26-му он был убежден, что можно умиротворить Россию элегантно, а не грубой силой. Германия должна выбить Британию из Средиземноморья; она должна помочь Италии захватить Суэцкий канал, а затем продвигаться через Палестину в Сирию. Тогда Турция окажется во власти Германии. «Тогда российская проблема приняла бы совершенно иной оборот. Россия по сути боится Германии» — с этим Гитлер согласился. «Вряд ли тогда возникнет необходимость в нападении на Россию на севере».
Гитлеру, похоже, понравился этот план: тогда они могли бы предложить России повернуться к Персии и Индии — британской периферии — которые были для нее гораздо важнее Прибалтики.
Сперва Гитлер напишет Сталину, чтобы соблазнить его долей британского наследства в обмен на участие России в коалиции: «Если нам это удастся, мы сможем бросить все силы против Британии». Гитлер поручил Герингу проследить, чтобы все российские контракты с немецкой промышленностью скрупулезно выполнялись, чтобы у Сталина не было повода для жалоб; но он также разрешил люфтваффе начать высотные миссии по фоторазведке в России.
9 октября Гитлер вернулся в Берлин. Риббентроп предложил провести встречу на высшем уровне между Сталиным и фюрером, но Гитлер сказал, что Сталин не покинет свою страну. 13-го числа Гитлер продиктовал длинное письмо Сталину, в котором приглашал Молотова посетить Берлин. В письме говорилось, что, если Молотов приедет в Берлин, Гитлер представит ему совместные цели, которые они смогут преследовать.
[В конце октября] в адмиралтействе оптимистично полагали, что «восточная операция больше не считается вероятной, если посмотреть, как сейчас идут дела».
Вайцзеккер записал в дневнике: «Все [в советской делегации Молотова] нас явно боятся. Многие из них цитируют Бисмарка и его концепцию германо-российского сотрудничества».
Ни разу со времени своих переговоров с британцами перед Мюнхеном в 1938 году Адольф Гитлер не слышал таких жестких выражений, какие использовал Молотов 12 и 13 ноября. Как и Риббентроп до него, Гитлер обратился к российскому министру так, как если бы он выступал на партийном митинге: если Россия хочет разделить добычу после распада Британской империи, то настало время заявить о советской солидарности с державами Тройственного пакта. Он говорил, что сочувствует стремлению России получить выход к открытому морю и предложил ей расшириться на юг от Батуми и Баку к Персидскому заливу и Индии; Германия будет расширяться в Африку. Что касается интересов России в Дарданеллах, Гитлер вновь заявил о готовности призвать к пересмотру Конвенции Монтрё 1936 года, которая регулировала проливы, чтобы привести ее в соответствие с оборонительными интересами Москвы.
Требования Молотова шокировали немцев. Россия хотела еще раз попытаться в Финляндии — она намеревалась аннексировать страну, которая, в конце концов, была предназначена ей по пакту 1939 года, который он подписал с Риббентропом в Москве. Гитлеру же были нужны поставки никеля и древесины из Финляндии. Когда Молотов объявил о намерении России предложить Болгарии подписать пакт о ненападении, который позволил бы создать советскую базу недалеко от Дарданелл, Гитлер иронически поинтересовался, просила ли Болгария о такой помощи. Позже, когда Молотов настаивал на получении ответа на советские условия, Гитлер уклончиво сказал, что ему нужно посоветоваться с Муссолини!
Каждая беседа Молотова с Гитлером прерывалась предупреждением о приближении британских самолетов, и его ужин в советском посольстве 13-го числа оборвался по той же причине. Риббентроп пригласил Молотова в бетонное убежище у себя дома; здесь советский министр иностранных дел сказал, что Москва никогда не сможет полностью отказаться от интереса к западным подходам к Балтийскому морю — Каттегату и Скагерраку. Когда Риббентроп рассказал об этом своему фюреру, Гитлер был ошеломлен.
Хотя для общественности создавали впечатление, что формально германо-советские переговоры были гармоничными и успешными, в канцелярии не сомневались, что пути стран разошлись.
Не прошло и десяти дней, как стало еще очевиднее, что цели русских несовместимы с целями Гитлера. Риббентроп представил Москве проект договора, отражающий суть устного предложения Гитлера Молотову: территориальная экспансия Германии будет происходить в Центральной Африке; Италии — на севере и северо-востоке Африки; Японии — на Дальнем Востоке; и Советского Союза — в сторону Индийского океана.
25 ноября Молотов представил четыре условия, при которых Россия подпишет его. Первые два — требование, чтобы Гитлер эвакуировал из Финляндии войска, отправленные в августе 1940 года, и чтобы Болгария заключила пакт с Россией, предоставляющий ей военные базы в пределах досягаемости Босфора — были неприемлемы для Гитлера. Он приказал Риббентропу ничего не отвечать. [Да, в 1939 году он отдал Финляндию и был готов уступить Дарданеллы ради пакта, но в 1940 году это уже «неприемлемо». Защищает от русских ТУРЦИЮ, прям как британцы в 1853 году, и Болгарию, которая появилась благодаря русским!]
«Барбаросса»
Мнения главных советников Гитлера о русской кампании разделились. Риббентроп был убежден, что альтернативы нет. Браухич точно не возражал. Оппозицию Кейтеля приглушили. Йодль считал русскую кампанию неизбежной. Геббельсу не сообщили о ней. Только Геринг и Редер высказывались против.
Годы спустя штаб Гитлера все еще помнил, как он раздумывал над окончательным решением о нападении на СССР. Хевель писал 1 февраля 1944 года: «Решение было невообразимо трудным, и он принимал его в одиночку. Он боролся с этим несколько месяцев, прежде чем решился на дальнейшие действия».
[В январе 1941 года Гитлер в разговоре с Муссолини] не упомянул о своем плане нападения на Россию. Более того, он еще раз заявил, что, пока жив мудрый и благоразумный Сталин, Россия будет соблюдать свои договоры.
В начале февраля [1941 года] Гитлер неясно намекнул уходящему послу Японии Сабуро Курусу, что «общие друзья могут однажды стать нашими общими врагами» — имея в виду Германию и Россию — но это послание не произвело видимого впечатления на Токио. Гитлер поручил ОКВ разработать план широких совместных консультаций между Германией и Японией. Вермахт и германская промышленность должны предоставить своему союзнику щедрую информацию обо всем своем самом современном секретном оружии и разработках в молчаливой надежде, что Япония «предпримет активные шаги на Дальнем Востоке как можно скорее».
10 апреля Риббентроп еще более откровенно заявил, что «Германия еще может начать войну против Советского Союза до конца года; это зависит от того, как он себя поведет». Но реакция Японии разочаровала — проезжая через Москву по возвращении в Токио, [министр иностранных дел] Ёсукэ Мацуока подписал соглашение о нейтралитете между Японией и Москвой.
[Кларк писал (как и Томас): «Бои на Халхин-Голе в 1939 году имели глубокое стратегическое значение. Японцы больше не выступали против России, даже в тяжелые для СССР дни ноября 1941 года. Они усвоили горький урок недооценки русских и, в отличие от других, не желали повторять его».]
Сам Гитлер уже определился с российской кампанией, но он все же хотел убедить Риббентропа в ее необходимости. Он знал, что ему не удастся победить министерство иностранных дел как таковое.
25 апреля Гитлер позвонил Риббентропу в Вену, вызвал его в свой штаб и сообщил, что наконец решил напасть на Россию. Позже Риббентроп вспоминал: «В этом разговоре я рекомендовал ему сначала выслушать нашего московского посла графа Вернера фон дер Шуленбурга… Я хотел сперва попробовать дипломатическое урегулирование с Москвой. Но Гитлер отверг любую подобную попытку и запретил мне обсуждать этот вопрос с кем-либо».
Вечером 28 апреля прибыл посол Риббентропа в Москве. Гитлер предоставил графу Шуленбургу всего тридцать минут своего времени. Послу показалось, что все свои предвзятые идеи фюрер почерпнул у [норвежца] Видкуна Квислинга, который первым нашептал Гитлеру, что после первых же военных поражений непопулярный большевистский режим рухнет.
По мнению посла, русские просто открыто заявляли о своих претензиях на Балканах; они также были очень обеспокоены слухами о предстоящем нападении Германии. Гитлер ответил, что это русские начали мобилизационную гонку, но посол предположил, что это была характерная чрезмерная реакция России на действия Германии. Если Сталин не заключил союз с Францией и Британией, когда обе страны были еще сильные и целые, вряд ли он сделает выбор в их пользу сейчас [когда Франция уже проиграла, а британцев выбили с континента].
Вскоре по Москве распространились упорные слухи о «Барбароссе». Наиболее существенные доказательства поступили в Москву из Румынии и косвенно из Белграда. Гитлер был весьма откровенен с генералом Антонеску.
Очевидно, Гитлер также рассказал принцу-регенту Югославии о «Барбароссе» в Бергхофе 4 марта. Министр иностранных дел Британии Иден рассказал об этом Стаффорду Криппсу; Иден назвал своим источником короля Греции Георга, брата принц-регента. Несколько дней спустя германский военно-морской атташе в Москве телеграфировал, что Криппс теперь предсказывает, что Гитлер нападет на Россию 22 июня — утка настолько «очевидно абсурдная», что он сделает все возможное, чтобы замять ее.
Перед войной
Наступил удивительный период, когда советское правительство пыталось умиротворить Гитлера: зерно, нефть, марганец и другие материалы хлынули на запад, и советское правительство даже заложило специальный товарный поезд, чтобы доставить каучук в Германию по Транссибирской магистрали.
В день отъезда министра иностранных дел Японии в Токио Сталин впечатляюще появился на железнодорожной платформе, обнял японских чиновников, а затем нашел глазами посла Шуленбурга и громко сказал перед собравшимися дипломатами: «Мы должны оставаться друзьями, вы должны сделать для этого все, что можете!» Гитлер изучил все отчеты об этом загадочном московском эпизоде.
Не менее примечательной была вежливость советских протестов по поводу восьмидесяти нарушений немцами советского воздушного пространства в первой половине апреля. После совещания с Кейтелем о планируемых операциях абвера в России адмирал Канарис отметил: «Генерал Йодль сообщил мне, что они очень обеспокоены мягким и терпимым отношением русских к нам, и полушутя добавил: „Если эти ребята продолжат быть такими сговорчивыми и ни на что не будут обижаться, тогда вам придется создать инцидент, чтобы начать войну“».
Группе инженеров Геринга разрешили посетить восемь или девять крупнейших российских заводов, производящих подшипники, сплавы, самолеты и авиационные двигатели, и увидеть достижения советских исследований. Было ясно, что советская авиация представляла собой гораздо большую угрозу, чем рассчитывал Гитлер. Авиационные заводы были самыми большими и современными в Европе.
Сталинские поезда с каучуком, рудой, нефтью и зерном продолжали катиться на запад, в Германию, даже когда приближалось 22 июня, дата «Барбароссы».
Гальдер излучал уверенность, когда начальники штабов армий встретились на совещании ОКХ 4 июня 1941 года. По его словам, русские размещались на границе чисто в оборонительном порядке.
[15 июня на собрании:] доказательством заигрывания Британии с Россией является полное единообразие в освещении в прессе поездки Криппса (британский посол Стаффорд Криппс покинул Москву за неделю до этого, чтобы проконсультироваться с министерством иностранных дел в Лондоне). Позиция России как обычно оставалась неясной.
Наша [т.е. германская] попытка «разъяснить позицию [СССР]» встретила следующие возражения Молотова. Первый вопрос: что означают наши гарантии Румынии и будем ли мы возражать против российской военной миссии? Второй вопрос был о Дарданеллах и третий — о Финляндии.
18 июня, когда газеты всех стран, кроме Германии, открыто спрашивали, когда начнется нападение Гитлера на Советский Союз, советский посол в Берлине попросил об беседе. Хевель в канцелярии Гитлера взволнованно написал в дневнике: «Большая проблема: Владимир Деканозов объявил, что ему нужно встретиться с государственным секретарем Вайцзеккером. С чем он пришел? Собирается ли Сталин совершить крупный переворот уже сейчас? Большое предложение нам и т.п.? Фюрер долго говорил с министром иностранных дел; Энгель [армейский адъютант Гитлера] и я обсуждаем все возможные варианты. Фюреру и Риббентропу придется исчезнуть — чтобы с ними невозможно было связаться».
На следующий вечер Риббентроп позвонил и сообщил, что Деканозов обсудил чисто рутинные дела и ушел, отпустив несколько шуток.
До нападения оставалось меньше двенадцати часов. Из министерства иностранных дел позвонили и сообщили, что советский посол снова срочно требует встречи с Риббентропом. От Деканозова отделались, сказав ему, что Риббентропа не будет до вечера и что по его возвращению будет назначена встреча.
В 21:30 Деканозову дали встретиться с бароном фон Вайцзеккером. К всеобщему облегчению, он всего лишь подал официальную жалобу Советского Союза на неоднократные нарушения немцами воздушного пространства страны. Параллельная жалоба, направленная также Шуленбургу в Москве, развеселила всех, когда она прибыла в канцелярию Гитлера утром: «Ряд симптомов создает у нас впечатление, что немецкое правительство недовольно советским правительством» — ворчал Молотов.
По мере продвижения немцев [в Россию после начала вторжения] они обнаружили русские поезда с зерном и сырьем, направлявшиеся в Германию.
Кларк
Зимой 1940 года, вероятно, армия пошла бы за Гитлером, куда бы он ее ни повел, несмотря на глубокий страх перед прямым столкновением с Россией. Только один высокопоставленный член ОКВ, адмирал Редер, был против этой кампании, а «все офицеры ОКВ и ОКХ, с кем я разговаривал, были настроены оптимистично и не воспринимали критику и возражения», пишет Гудериан.
Когда Молотову намекнули, что все разногласия будут улажены, если Россия присоединится к Тройственному союзу, он ответил: «Советскому Союзу недостаточно соглашений на бумаге; он настаивает на эффективной гарантии своей безопасности». Затем русский министр потребовал ответа на ряд деликатных вопросов. Что делают германские войска в России? А в Финляндии? Что, если Советский Союз даст гарантии Болгарии на тех же условиях, что Германия дала Румынии? Его непреклонность была усилена письмом от Сталина, в котором тот «настаивал» на немедленном выводе германских войск из Финляндии, на длительной аренде военной базы для советских сухопутных и морских сил вблизи Босфора и некоторых уступках на северном Сахалине со стороны Японии. Сталин также предупредил о готовящемся договоре о взаимопомощи между Советским Союзом и Болгарией.
Неверно утверждать, как это делают многие немецкие историки, что ноябрьская встреча [с Молотовым] ускорила или привела к началу планирования кампании на Востоке. Она уже была назначена на весну 1941 года. Письмо Сталина могло упрочить решимость Гитлера, и оно дало ему удобное оправдание. Но он принял это решение во время войны с Францией, когда он увидел, что сделали германские танки с французской армией.
В Директиве №18 Гитлер писал: «Начаты политические обсуждения с целью выяснения позиции России [тогда Молотов находился в Берлине]. Независимо от результатов этих обсуждений все восточные приготовления будут продолжаться. Инструкции последуют, как только мне представят общие оперативные планы армии, и я одобрю их».
Хотя планирование [кампании против СССР] началось летом 1940 года, намерения можно проследить до знаменитого совещания в Бергхофе 22 августа 1939 года. О будущем [Гитлер говорил]: «Нельзя терять времени. Война должна произойти, пока я жив. Мой пакт [с СССР] должен выиграть время, и, господа, с Россией будет то же, что я сделаю с Польшей, — мы раздавим Советский Союз». После этого заявления эйфория от победного тона Гитлера заметно увяла, и после конца его речи «несколько сомневающихся промолчали». Ибо здесь прозвучало непростительное военное кощунство, которого по общему согласию необходимо всегда избегать, — «война на два фронта».
Мнения военных по вопросу войны с Россией разделились почти поровну. «Прусская школа» предпочитала наличие восточного союзника и уравновешивала тех, которые были убеждены в воображаемой стратегической необходимости, потребности в сырье и «жизненном пространстве». Но даже энтузиасты не думали о нападении на Россию при наличии западного фронта. Даже в «Моей борьбе» это считалось главной ошибкой, единственным смертельным шагом, который остановил бы господство Германии.
Генеральный штаб давно заботила неизвестность о количестве и качестве русского вооружения. Сообщения военной разведки вызывали такую тревогу, что обычно их игнорировали и называли «дезинформацией» МВД. Каждый старший офицер в германской армии в то или другое время предупреждал Гитлера об опасности нападения на Россию, пока не закончена война на западе, и Браухич и Рундштедт уверяют, что Гитлер дал им понять, что он никогда не сделает этого.
Гудериан приводит такой эпизод [о вооружении]: «Весной 1940 года Гитлер приказал, чтобы русской военной миссии показали наши танковые училища и заводы; он настаивал, чтобы от них ничего не скрывали. Русские офицеры наотрез не верили, что T-IV — наш самый тяжелый танк. Они не раз повторяли, что мы прячем от них последние модели, и жаловались, что мы не выполняем приказ Гитлера показать им все. Они так настаивали на этом, что наши конструкторы и специалисты из артиллерийско-технического управления пришли к выводу: „Видимо, русские уже создали танки тяжелее и лучше наших“. В конце июля 1941 года на фронте появился танк Т-34, и загадка новой русской модели разрешилась».
Когда Стаффорд Криппс передал Сталину обширные данные о германском плане [нападения на СССР] (полученные от Гесса), русский вождь посчитал, что это дезинформация. Он согласился с Ворошиловым, что «у нас есть время похоронить капиталистический мир — и нанести ему смертельный удар [вместе с Германией?]».
Перро
[Из книги Жиля Перро, «Красная капелла».]
Время испытаний близится. Это известно в Вашингтоне и Лондоне, в столицах нейтральных государств, газеты которых помещают подробные — на пять колонок — сообщения о том, что вермахт сосредоточил войска вдоль реки Буг и готов ринуться на Восток; об этом знают и в Женеве, откуда советский резидент Шандор Радо шлет в Москву одну за другой тревожные телеграммы; знают в Токио — Зорге с опережением на несколько недель сообщает дату нападения немцев…
Известно это и в Париже. Еще в конце апреля Большой шеф предупреждал Кремль о том, что концентрация войск свидетельствует об агрессивных планах Гитлера. Он знаком с немецким офицером инженерных войск Людвигом Кайнцем. После завершения польской кампании Кайнц участвовал в строительстве оборонительных сооружений вдоль Буга. В апреле 1941 года его вновь направляют туда на короткое время. Он сразу замечает, что все изменилось — идет подготовка к наступлению. Вернувшись в Париж, Кайнц уверяет, что война начнется еще до конца мая, и предлагает Трепперу пари на ящик шампанского. Пари проиграно. Но Кайнц утверждает, что наступление всего лишь отложено на месяц: задержка вызвана тем, что Гитлер вынужден был вмешаться в военные действия на Балканах, — немцы не могли допустить разгрома армии Муссолини, завязшей в Албании и Греции. Настаивая на июне, Кайнц заключает новое пари на два ящика шампанского.
Это не единственный источник информации Большого шефа. Значительная часть оккупационных войск покидает Францию: известно это из сотен донесений от французских железнодорожников. Направление — на восток, в Польшу. И наконец, в июне, присутствуя на одной из многочисленных попоек эсэсовцев в парижском кабаре, Большой шеф получает окончательное подтверждение: компания старших офицеров СС отмечает свой отъезд в Польшу, и Трепперу предлагают выпить за скорую победу над Россией.
Треппер дважды предупреждает Москву. Он передает свои донесения в Центр через советского военного атташе в Виши генерала Суслопарова, с которым в принципе ему запрещено вступать в контакт. Но Треппер встревожен: роковой час близится, а он не готов для борьбы — ему нужны передатчики. Нарушив инструкцию, резидент решается потревожить атташе. Благодушный генерал пытается успокоить его, уверяя, что время терпит…
Вечером 21 июня, приехав в Виши, Треппер сразу же направляется к Суслопарову: «Вот важнейшее донесение, передайте немедленно!» Генерал спрашивает, чем вызвано такое волнение. Нынешней ночью, объявляет Треппер, вермахт нападет на Россию. Генерал хохочет: «Ты с ума сошел, старина! Это немыслимо! Просто невозможно! Я отказываюсь отправлять телеграмму, над тобой ведь будут смеяться!» Треппер настаивает так энергично, что генерал в конце концов уступает. Телеграмма отослана немедленно.
Через два дня из Москвы в Виши окружным путем возвращается заместитель Суслопарова. Треппер спрашивает его, было ли принято во внимание его сообщение: «Я был у Директора (начальника разведуправления Красной Армии) в тот самый вечер, когда была получена твоя телеграмма. Он рассказал, что ее немедленно показали Хозяину (Сталину). Хозяин был очень удивлен. «Обычно, — заметил он, — Треппер присылает нам ценные сведения, делающие честь его политическому чутью. Неужели он сразу не понял, что это грубая провокация со стороны англичан?»
[С википедии о Шульце-Бойзене:
16 июня 1941 года из Берлина в Москву поступила информация о том, что германская агрессия может начаться с минуты на минуту. Она немедленно была доложена И. В. Сталину и В. М. Молотову. На донесение Сталин наложил следующую резолюцию: «Товарищу Меркулову. Можете послать ваш „источник“ из штаба германской авиации к ёбаной матери. Это не „источник“, а дезинформатор. И. Ст.»]