«Народная монархия» №2.1. Дух народа.

Если вы возьмёте биографию любого великого человека, то вы сразу найдёте попытки установить определяющую черту его характера: его «доминанту». Мальчишка Ломоносов с его тремя копейками в кармане и с жаждой науки; Эдиссон с его типографией в вагоне железной дороги; Пушкин с его царскосельскими стихами; Наполеон — в военном училище или Бисмарк в своём Шенхаузене — у всех них с юного возраста проступает доминанта их характера, которая определа их судьбы и отличает их от других людей. Никто не пытался установить «закона», по которому Ломоносов стал учёным, Эдиссон — изобретателем, а Пушкин — поэтом, но всякий историк норовит установить закономерность, следуя которой народ послушно шествует по путям Спенсера, Конта, Гегеля, Киплинга, Маркса, Рорбаха, Ленина, Розенберга и сотен философов, геополитиков и пророков.

Древний Рим создал империю, которая организовала человеческое общежитие выше сегодняшней Европы настолько, насколько современная Европа стоит выше Рима в техническом отношении. Самолётов у Рима не было — но были водопроводы и всеобщее обязательное обучение, многое такое, чего нет и сейчас.

Рим не имел истории прошлого, но имел историю будущего: в «Сивиллиных Книгах» была изложена будущая история Рима. Эти книги были неизмеримо разумнее нынешней науки: они хоть что-то предсказывали. Потом они погибли при пожаре, и Рим остался без истории своего будущего. Историки его прошлого помогли ему очень мало.

Историки ищут законы, и выискав законы, подыскивают факты, которые соответствуют этим законам, и замалчивают те факты, которые в эти законы не влезают никак.

Общественные, гуманитарные и социальные науки — вздор. Один из наших крупнейших историков, специалист по истории Западной Европы — проф. Виппер как-то признался, что никаких методов исследования национальной жизни у историков нет:

«У нас нет описания национальной жизни и национального творчества, у нас нет материала для сравнений и заключений, мы никогда не исследовали эти вопросы. Наши диалектические, платоновские и другие методы — богословская схоластика и больше ничего. У нас по вопросу о жизни наций ничего не сделано, ничего не начато».

Но наш ученый остаётся верен своим схоластическим привычкам — и пророчествует. Вот его пророчество: «Новый взрыв империализма невозможен. Немыслимо вновь провести мобилизацию вроде 1914-15 годов. Вероятно, всеобщую воинскую повинность придётся отменить. Служить в качестве повинности не захотят не только рабочие, но и остальные классы».

Так пророчествует профессор, написавший «к познанию Европы» десятки томов. Так же пророчествовали десятки профессоров, написавших сотни томов «к познанию России»: Милюков и Покровский, Новгородцев и Бердяев — имя им почти легион.

Если вы хотите прочесть что-то разумное о России и о Европе, вы должны обратиться к людям любой иной профессии. Химик Менделеев, математик Шпенглер, писатель Л. Толстой, поэт М. Лермонтов, путанный человек В. Розанов, начальник охранного отделения Дурново, миллионер барон Врангель (отец быв. Главнокомандующего Белой Армией), м-р Буллит (быв. американский посол в Москве) и такие люди, случайно взявшиеся за общественно-исторические темы, пишут умные вещи о прошлом и дают правильные прогнозы будущего. Профессора общественных наук знают только теории и цитаты. Остальные люди знают жизнь. Врангель и Буллит написали о русском народе книги, которые более умны, чем вся наша гуманитарно-общественно-социальная литература вместе взятая.

История Западной Европы принципиально отличается от истории России. В Европе были явления, каких у нас не было или которые появились в эмбриональном виде и исчезли. История Европы разыгрывалась на территории, которую объединила и организовала Римская Империя. Бессильная мечта об этой империи маячила в завоеваниях Карла Великого, Габсбургов, Ватикана и Наполеона — сегодня она подымается в виде проекта «Соединённых Штатов Европы». Эта мечта наталкивалась на европейскую узость интересов и неизменно тонула в крови. Психология принципа «человек человеку — волк», которая создала европейский феодализм, препятствует всяческому объединению. Территория Европы от Вислы до Гибралтара пропитана ненавистью.

Российская государственность выросла на почве, не обременённой мечтами. Она развивалась органически. Она не знала ни инквизиции, ни религиозных войн. Наш «раскол» только слабо повторял борьбу протестантизма с католичеством. И, самое важное, Россия до Петра Первого не знала крепостного права.

Наша гуманитарная наука должна была изучать европейскую историю и показать нам: как не надо строить государственность. И русскую или римскую историю — как надо строить государственность. Но наша гуманитарная наука пыталась пихнуть нас на европейские пути.

Русскую читающую публику столетиями натаскивали на ненависть к явлениям, которых у нас не было, и к борьбе за идеалы, с которыми нам нечего было делать. Было названо «прогрессом» то, что на практике было реакцией — реформы Петра, и было названо «реакцией» то, что гарантировало нам реальный прогресс — монархия. Была «научно» установлена несовместимость «монархии» с «самоуправлением», «абсолютизма» с «политической активностью масс», «самодержавия» со «свободой» религии, с демократией и прочее.

Западная Европа родилась в результате разгрома Римской Империи. Германцы образовали её правящий слой и создали феодализм. Здесь веками шла борьба всех против всех, которая создала ряд типично европейских явлений: абсолютизм, феодализм, клерикализм и империализм. Русская наука, списывая с западно-европейских шпаргалок, доказывала нам, что по законам исторического развития мы с запозданием повторяем западно-европейские пути и что перед нами стоят те же задачи: борьба с абсолютизмом, империализмом, клерикализмом, феодализмом — во имя демократизма, атеизма, марксизма и социализма. Сейчас ясно: пути были не одними и теми же.

Римский империализм завоевал мир и создавал лучшие условия жизни, чем они были до римского владычества. Римская Империя продержалась века. Испанская империя продержалась короткое время. Так, как Англия обращалась с Ирландией — Россия не обращалась ни с какими самоедами. Английская Империя продержалась лет двести. Из германских империй не вышло ничего. Русская Империя, как единое великое и многонациональное государство, существует больше тысячи лет.

История средневековой Европы пронизана борьбой светской и духовной власти. Духовенству удавалось достигать крупных побед: страны попадали под контроль католического духовенства — и задачи религии быстро сменялись интересами клира. Клир был правящим слоем. Клир сменял королей и императоров, командовал армиями и вёл войны, истреблял еретиков, объедал нации и давил собою всё. Борьба против клерикализма была неизбежной — её поднял Лютер. Но наш сельский попик, нищий и босой, пашущий собственную землю, никогда клерикалом не был. Русская Церковь никогда не простирала руки к государственной власти, не вела и не провоцировала религиозных войн и единственную попытку (в Новгороде) сожжения еретиков сразу же прокляла именно Церковь.

Европейский абсолютизм возник, как завоевание. Европейские короли были только «первыми среди равных», наиболее удачливыми феодальными владыками, и перед европейской монархией никогда не ставилось моральных целей. Европейский король был ставленником правящего слоя. Он был действительно орудием угнетения низов.

Русская монархия возникла в результате восстаний низов против боярства и — пока она существовала — она всегда защищала именно низы. Русское крестьянство попало под крепостной гнёт в период отсутствия монархии — когда цари истреблялись и страной распоряжалась дворянская гвардия.

Русская монархия — результат построения государства не на юридических и не на экономических, а на моральных основах — с европейской монархией её объединяет только внешняя форма.

У нас не было феодализма — кроме короткой эпохи перед и в начале татарского нашествия.

Нас учили оплёвывать всё своё и лизать все пятки всех Европ — «стран святых чудес». Из этих стран на нас пёрли: польская шляхта, шведское дворянство, французские якобинцы — припёрло и дворянское крепостное право и советское. А что припрёт ещё? Какие новые «измы» предложат они нам, наследникам одиннадцативековой стройки?

Европейский социализм пронизан ненавистью к крестьянству — и наш тоже. Маркс поносил крестьянство самыми нехорошими словами — идиотизм, кретинизм, варварство и прочее. Этот набор научных терминов унаследовали и наши социалисты. Но, так как в крестьянской стране революция без помощи крестьянства невозможна, то была придумана наживка и для крестьянства: передел земли. Только потом оказалось, что делить нечего. И только потом социалисты показали крестьянству настоящую научную кузькину мать.

Ненависть социалистов к крестьянству я объясняю ненавистью недоноска к нормальному здоровому человеку. Весь русский социализм списан с немецкого — в основе его лежит философия Гегеля, экономика Маркса и Энгельса, стратегия Клаузевица и тысячи цитат других философов, учёных и публицистов. От них же взят и термин «крестьянин» — по-немецки «бауэр».

Русский крестьянин и немецкий бауэр похожи друг на друга: оба пашут, живут в деревне и являются землеробами. Но есть и разница.

Немецкий бауэр — это недоделанный помещик. У него 30-60 десятин земли лучшей, чем в России — земли, не знающей засух. У него просторный каменный дом — четыре-пять комнат, у него батраки и даже многовековые фамильные гербы. Всех малоземельных крестьян выжали в эмиграцию: на Волгу и в САСШ, в Чили и на Балканы. Немецкий бауэр живёт гордо и замкнуто, хищно и скучно. Он не накормит голодного и не протянет милостыни «несчастненькому». Я видел сцены, которые трудно забыть: летом 1945 года солдаты разгромленной армии Третьей Германской Империи расходились кто куда. Разбитые, оборванные, голодные солдаты своей для немцев армии. Эта армия разбегалась, бросала оружие и обмундирование, скрывалась по лесам и спасалась от плена. Немецкий крестьянин в это время был более сыт, чем в мирные годы: деньги не стоили ничего, товаров не было — и бауэр ел вовсю. Но своему разбитому солдату он не давал ничего. Я видел сцены, на которые было тяжело и противно смотреть.

В сибирских деревнях существовал обычай: за околицей деревни люди клали хлеб и пр. для беглецов с каторги: «Хлебом кормили крестьянки меня, парни снабжали махоркой». В немецкой литературе я встречал искреннее возмущение этой «гнилой сентиментальностью». В России кормили преступников — в Германии не давали куска хлеба героям.

Бауэр и крестьянин — два разных экономических и психологических явления. Бауэр экономически — «однодворец», мелкий помещик. Он не ищет «Божьей Правды», он безрелигиозен, антисоциален, как асоциальна и его имперская стройка.

В немецких деревнях не купаются в реках и прудах, не поют, не водят хороводов и «добрососедскими отношениями» не интересуются. Каждый двор — маленький феодальный замок, отгороженный от всего остального. И владелец этого замка — пфенниг. Немецкий бауэр его имеет в большом количестве. Немецкий пролетариат его имеет в меньшем количестве. Немецкая зависть пролетария к собственнику определила отношение социализма к крестьянству. Это отношение перевели на русский язык — и под руководством социалистического пролетариата России русское трудовое крестьянство загнали на каторжные работы колхозов.

Так взошли на русской земле семена европейской схоластики, бесплодные даже и на своей собственной. Венцом многовековой усидчивости европейских чревовещателей явился марксизм — мёртвая схема, которой приносятся в жертву десятки миллионов живых жизней. В марксизме исчезло всё живое, органическое и настоящее. Исчезли живые нации — на их место стал интернационал, исчезли живые люди, на их место стали производители и потребители. Исчезла живая история — на её место стали производственные отношения. Исчезла и человеческая душа: бытие определяет сознание.

Почему пролетарское мировое сознание угнездилось на базе русского крестьянства — не выяснили до сих пор. Почему пролетарская революция возникла там, где пролетариата было меньше всего, и почему провалились все пророчества Маркса о революции в Англии и во Франции, почему самые индустриальные страны мира — Англия и САСШ — не имеют коммунистов, почему так и не состоялась мировая революция, почему мир стоит перед диктатурой американской буржуазии, и почему нищета, голод, грязь и террор составили монополию социалистического рая СССР, а не капиталистического ада Америки?

На все эти вопросы «наука» нам не отвечает и ответить не может, не идя на своё кастовое самоубийство. Русская «наука» не может ответить нам на вопросы о судьбах нашей страны и о приходе революции. Ибо — ответить, значит признаться в том, что «наука» нам врала сознательно, намеренно и систематически. Ещё больше, чем западно-европейская наука врала в Западной Европе.

Наш правящий и образованный слой, который при Петре Первом оторвался от народа, через сто лет перестал понимать Россию и не научился понимать Европу. И как только монархия восстановилась и первый законный русский царь — Павел Первый — попытался бороться с крепостным правом, русский правящий слой раскололся.

В уме интеллигенции свирепствовал кабак меняющихся мод. Вольтерианство и гегелианство, Шеллинг и Кант, Ницше и Маркс, эротика и народовольчество, порнография и богоискательство — всё это кривлялось на перекрёстках русской интеллигентской действительности. Не было ничего своего русского, личного и национального. Третий Интернационал — естественный наследник потери национальной личности, как и философия материализма — наследник потери личности вообще.

Мы, нынешнее поколение России, не знаем ничего нужного. Мы потеряли свои пути и не нашли чужих. Мы потеряли даже и часть своего языка — и объясняемся переводами с французского на нижегородский, которые и в оригиналах обозначают неизвестно что. Поколение за поколением «науки» снабжали нас фальшивыми определением фактов, освещением фактов и подбором фактов. Партийно-философские шпаргалки преподносились нам в виде твёрдого научного знания. И наши головы переполнены вздором.

Мы находимся в более трагическом положении, чем были наши предки времён татарской орды. Там всё было ясно: пришли чужеземцы нас резать — мы должны вырезать их. Сейчас ничто не ясно. Всякий человек России — в том числе коммунисты, у которых ещё остались мозги и совесть — понимают: из счастливой, весёлой и зажиточной жизни не вышло ни черта. И не видно конца пятилеткам голода, планам террора, рабству и развалу. Даже партийные вожди не гарантированы от пули в затылок. Даже такие нищие страны, как Эстония и Польша, оказались богаче и сытее родины мировой революции. Никто из них и понятия не имеет — как это мы, житница Европы, докатились до жизни такой, почему мы, когда-то православный, дружественный народ, народ «Богоносец», стали предметом всемирного отвращения и ужаса. И почему миллионы рабочих и крестьян бежали из социалистической армии? Почему пять миллионов русских пленных насилием были возвращены на свою родину? И где же наш настоящий путь?

Победоносная философская система, угнездившаяся в России, отрезала «железным занавесом» свою страну и установила свою монополию вранья. Сквозь этот занавес не проникает чужое враньё, но не проникает и правда. Врут агитпропы, отделы информации и пропаганды, газеты и литература — скрываются факты.

Люди, не зная фактов, не понимают фактическое положение дел в мире и на родине. Врёт статистика и врёт «наука» — люди получают информацию, о которой с уверенностью можно сказать, что даже статистика врёт. В 1937 году Советы произвели всенародную перепись — результаты её не опубликовали, а организаторов её расстреляли. Кто поверит цифрам, опубликованным после расстрелов, и кто скажет: сколько людей осталось в живых после двадцати лет социалистического опыта?

Профессор Бердяев начал свою карьеру проповедью марксизма и революции. В 1910 году он «сменил вехи» и стал буржуазным либералом. Потом он сбежал заграницу и стал там «чёрной сотней», потом перешёл в богоискательство, потом перекочевал на сталинский патриотизм. Я не знаю, куда он перекочует завтра и об какую ступеньку ахнется своей убелённою хроническим катаром головой.

Очевидно, бердяевы никогда и ничего не понимали, ибо их вчерашнее понимание завтра всегда оказывалось вздором даже и для них самих. А завтрашнее окажется вздором послезавтра. У всех них не было за душой ни копейки своего, органического и крепкого: это были дыры в пустоту, заткнутые тряпками из первой попавшейся сорной кучи. Они зовут людей возвращаться в СССР — но сами туда не едут. И из всех политических течений они избирают то, какое в данный момент платит максимальные гонорары.

Эта интеллигенция отравляла наше сознание сто лет подряд, продолжает отравлять и сейчас. Она ничего не понимала сто лет назад, ничего не понимает и сейчас. Она — исторический результат разрыва между образованным слоем нации и народной массой. И полной потери исторического чутья.

Эта книга посвящена познанию русского народа и его трагической судьбы. Ни один из выживших народов мира такой трагической судьбы не имел. Россия начала строить Киевскую Русь — и влипла в татарское рабство. Сбросив его, Россия начала строить московскую демократию — и влипла в петровское крепостное рабство. Сбросив его, начала восстанавливать свою национальную культуру и влипла в советское рабство. По нашей земле проходили величайшие нашествия мировой истории: татарские, польские, французские и немецкие. До разгрома татарских орд — нас в среднем жгли дотла по разу лет в 20-30. Потом по разу лет в 50-100: нашествие немцев в начале XX века, французское в начале XIX, шведское в начале XVIII, польское в начале XVII — не считая таких «мелочей», как Крымская и Японская войны. Мы создали самую крупную государственность мировой истории, и мы сейчас являемся самым бедным народом в мире: беднее нас нет никого, даже эскимосы на Аляске и готтентоты Южной Африки живут лучше: они не голодают и их не расстреливают. У них есть их собственное жильё и над ними стоит суд, без которого нельзя посадить ни на один день никакого бушмена. У нас нет ни жилья, ни суда. У многих из нас нет даже и родины.

Семьсот лет назад, под татарскими ордами — было тяжело, но было ясно: нужно бить татар. Как — это уже вопрос тактики. Сейчас не ясно и это: нужно ли бить всех большевиков. Есть, ведь, и в компартии люди, попавшие, как кур во щи. Есть ведь и в советских завоеваниях и оккупациях какие-то русские интересы. Война с татарами была войной одного фронта: всякий татарин был врагом. Здесь война прорезывает почти каждую семью. Путается всё. Всё запутано в прошлом, всё перепутано в настоящем и ничто не ясно в будущем: что же мы должны делать после большевиков?

И.Л. Солоневич