«Россия в концлагере», № 44. Побег.

Из шифрованной части записки Бориса явствовало: дата побега остаётся прежней. Борис работает начальником санитарной части. Это должность, на которой человеку нет покоя, и побег Бориса будет обнаружен через несколько часов; вот почему Борис так настойчиво указывает на жёсткий срок.

Уже потом я узнал, как и почему Борис попал из Подпорожья в Лодейное Поле. Из его санитарного городка ничего не вышло. Этот городок постепенно вовсе перестали кормить, тысячи людей вымерли, остальных раскассировали; Бориса перевели в столицу Свирского лагеря. Побег из Лодейного Поля был значительно труднее побега из Подпорожья: нужно будет переправиться через Свирь, идти по населённой местности. Значит, Борис уже разработал план, и изменение срока перевернуло бы вверх дном все планы и подготовку.

Технические предпосылки

28 июля 1934 года Борис уйдёт из Лодейного Поля в лес, к границе. В этот же день уйдём и мы. Если запоздаем — мы пропали. Лодейное Поле даст телеграмму в Медгору: один Солоневич сбежал, присмотрите за оставшимися. И тогда крышка. Или, если бы мы с Юрой бежали раньше Бориса; такую же телеграмму дала бы Медгора Лодейному Полю.

Практически это не осложнило нашего побега. Но психически дата побега всё время висела на душе: а вдруг случится что-нибудь непредвиденное, вроде болезни — и что тогда?

Но ничего не случилось. Технические предпосылки складывались или были подготовлены почти идеально. Мы были сыты, хорошо тренированы, в тайнике в лесу запрятали несколько пудов продовольствия, были компасы и свобода передвижения. Меня знали в лицо ВОХРовцы, оперативники, чекисты и прочая сволочь. Могли спросить документы, но придираться бы не стали.

Вспоминалось, как в Ленинградском ГПУ мой следователь тов. Добротин говорил веско и насмешливо: «Наши границы мы охраняем крепко, железной рукой. Вам повезло, что вас арестовали по дороге. Если бы не мы, вас арестовали бы пограничники, а они разговаривать не любят. Не глупый же вы человек, И. Л., ну как вы могли думать, что из советской России так просто уйти: взял и ушёл. Уверяю вас, это не так просто. Одному из тысячи удаётся».

Начальник оперативной части т. Подмоклый говорил приблизительно то же самое. И в пьяном виде рассказал мне историю побега туломских инженеров.
— Чудаки. А ещё образованные. У нас же сексот на сексоте сидит. Продовольствие в лес сносили. А нам что? Пусть себе носят.

Перед побегом я узнал трагическую историю трёх священников, которые пытались бежать из Повенца в Финляндию. Двое погибли в лесу от голода, третий обезумел, пришёл в какую-то деревню и сдался в плен. Его расстреляли без следствия.

Всё, что рассказывали чекисты и активисты о попытках побега к финской границе, рисовало безнадёжную картину. Но в эту картину я вносил существенную поправку: эта публика говорит о неудачных попытках; и она ничего не говорит и не знает об удачных. Потом за границей я узнал, как мало этих удачных попыток. За 1934 год не перешёл никто. Только весной финны подобрали полуразложившийся труп человека, который перешёл границу, но никуда не дошёл. А сколько таких трупов лежит в карельской тайге!

Всё, что нужно было на дорогу, мы припасли. Продовольствие, одежду, обувь, компасы, медикаменты и прочее. Всё было получено путём блата, кроме компасов. На оружие мы махнули рукой. Я утешал себя тем, что встреча в карельской тайге — вещь малоправдоподобная; впоследствии мы на такую малоправдоподобную вещь всё-таки напоролись. Выйти из лагеря было просто. Труднее было выйти одновременно вдвоём, в особенности на юг. Ещё труднее было выйти с вещами. И наконец, для страховки нужно было сделать так, чтобы меня и Юры хватились бы нескоро.

В результате я раздобыл себе командировку на север до Мурманска на две недели; Юре — командировку в Повенец и Пиндуши на пять дней, себе командировку на пятый лагпункт, то есть на юг, на три дня и Юре — пропуск на рыбную ловлю — тоже на юг.

Ночь перед побегом я проспал, как убитый. Вероятно, благодаря ощущению неотвратности побега: сейчас никакого выбора нет.

Исход из лагеря

Я нагрузил в рюкзак оставшееся продовольствие и вещи, взял для камуфляжа волейбольную сетку, футбольный мяч и связку спортивной литературы, понятные всякому ВОХРовцу, и вышёл из барака.

Первые шесть вёрст нашего маршрута шли по железной дороге; это была одна из предосторожностей на всякий случай. По полотну железной дороги собаки-ищейки не работают: паровозная топка сжигает все следы.

Я провёл ладонью по пояснице. Ладонь оказалась в крови, и кожа была сорвана до мышц. Но боли я не чувствовал. Юра суетился, обмывал рану, прижигал её йодом и окручивал мою поясницу бинтом. Оказалось, что в спешке я уложил огромный кусок сала так, что острое ребро его кожи било меня по пояснице, но в возбуждении этих часов я ничего не чувствовал.

Я переконструировал ремни рюкзака так, чтобы его нижний край не доставал до поясницы. Вышло плохо. Груз в четыре пуда, помещённый почти на шее, создавал неустойчивое положение. Центр тяжести был слишком высоко, и по камням приходилось идти, как по канату.

Мы стали устраиваться на ночлег. Cо сном не вышло ничего. Миллионы комаров опустились на нас густой массой. Эта мелкая сволочь залезала в щели одежды, набивалась в уши и в нос, жужжала над нашими лицами. Мне казалось, что в таких условиях жить нельзя и нельзя идти, нельзя спать. Через несколько ночей мы этой сволочи почти не замечали, ко всему привыкает человек, и пришли в Финляндию с распухшими лицами.

Порядок дня

Шли мы так. Просыпались перед рассветом, кипятили чай, шли до 11 часов. Устраивали привал, варили кашу, гасили костёр и отойдя на версту, снова спали. На местах костров мы не ложились никогда.

Вставали часов в пять и снова шли до темноты. Снова привал с кашей и ночлег. С ночными привалами было плохо. Как мы ни прижимались друг к другу, как мы ни укутывались, мокрый холод пронизывал насквозь. Потом мы приноровились: срезали полотнища мха и накрывались им. За ворот забирались целые батальоны насекомой твари, комки земли, но было тепло.

Наша карта обнаружила свою полную несостоятельность. Реки на карте и в натуре текли по своему усмотрению, без согласования с советской картографией. Впрочем и досоветские карты были не лучше.

Но нас это не смущало: мы действовали по принципу героев Джека Лондона — что бы ни случилось, держите прямо на запад. Один из нас шёл впереди, проверяя направление по солнцу или по компасу, другой шёл шагах в двадцати сзади, выправляя мелкие извилины пути. А извилин было много. Иногда в лабиринтах озёр, болот и протоков приходилось петлять и потом восстанавливать наш маршрут. Через шестнадцать суток скитаний по тайге мы вышли точно в намеченное место. Ошибка в тридцать вёрст к северу или к югу дорого бы нам обошлась; на юге граница делала петлю; и мы рисковали снова попасть на советскую территорию и перейти границу три раза. На троекратное везение рассчитывать было трудно. На севере же к границе подходило стратегическое шоссе, на нём стояло большое село Поросозеро, где стоял полк пограничной части.

Дни шли однообразной чередой. Мы двигались медленно. Торопиться было некуда, и нужно было рассчитать свои силы так, чтобы тревога, встреча и преследование никогда бы не захватили нас выдохшимися.

Переправы

Это была новая дорога, один из стратегических путей, которые большевики проводят к финской границе. Взяли старт и пригнувшись перебежали на другую сторону. Там стоял телеграфный столб с надписями, и мы подошли к столбу посмотреть, вдруг мы уже в Финляндии. Увы, советские обозначения. Слышу сзади чей-то неистовый крик: «Сто-о-ой!»

Я мельком заметил человеческую фигуру, вынырнувшую из леса, шагах в сорока-пятидесяти от нас. Фигура выхватила что-то похожее на револьвер. В дальнейшее мы не всматривались. Сзади нас бухнули два или три выстрела, почти заглушённые топотом наших ног. Возможно, «пули свистали над нашими головами», но нам было не до свиста, мы мчались изо всех ног. Я запнулся за корень, упал и расслышал чьи-то идиотские крики: «Стой! Стой!» Так мы и стали бы стоять и ждать.

Мы пробежали около версты и приостановились. Дело было неуютным. Нас заметили в версте-полутора от деревни. В деревне — чекистская застава. У заставы собаки. И через минут 15–20 собак спустят по нашему следу, и устроят облаву.

Я плохой бегун на длинные дистанции. Полтора километра по беговой дорожке для меня — мука. А тут мы бежали три часа, да ещё с трёхпудовыми рюкзаками по камням и ямам. И ничего. Сердце не разорвалось: нервы — великая вещь. Когда нужно, человек способен на самые неправдоподобные вещи.

Мы три раза останавливались, но не для отдыха. В первый раз мы смазали подошвы коркой от копчёного сала, второй — настойкой махорки, третий — нашатырным спиртом. Самая гениальная ищейка не сообразила бы, что все запахи относятся к одному следу.

От дороги нёсся собачий лай. Для нашей поимки мобилизовали и деревенских собак. ГПУские ищейки не лают. И деревенские комсомольцы будут охвачены инстинктом охоты за самым благородным зверем, человеком.

На наше счастье уже начало темнеть. Перед нами расстилалось всё то же озеро. Облава всё приближалась, собачий лай и выстрелы слышились всё яснее. Мы добрели до места, где озеро суживалось, и до противоположного берега было не больше версты. Решили плыть.

Опустились к берегу, связали из бурелома нелепый и шаткий плотик для наших рюкзаков. Стемнело совсем, разделись, полезли в воду. Комары облепили нас, как всегда. Было мелко и топко. Мы побрели по вязкому тесту топкого дна, дошли до пояса и начали плыть. Только отплыли метров на 10–15, слышу вдали мерный стук.
— Вероятно, грузовик по ту сторону озера, — сказал Юра. — Плывём дальше.
— Нет, давай подождём.

Остановились, подождали. Минуты через две-три поняли, что с севера идёт моторная лодка. Мелькнуло что-то похожее на луч прожектора. Мы панически бросились назад к берегу.

Разбирать плотик и багаж было некогда. Мы схватили плотик, лихорадочно и ощупью собрали вещи, рюкзаки и одежду. Моторка была уже близко, и луч прожектора тщательно ощупывал прибрежные кусты. Мы нырнули в мокрую траву, прижались к земле и смотрели, как моторка шла мимо нашего берега, и прожектор обыскивал каждый куст. Я думал, что наше присутствие легко обнаружить хотя бы по тучам комаров, которые вились над нашими спинами. Но луч равнодушно скользнул над нашими головами. Мы подняли головы. Потом моторка завернула за полуостров, и стук её мотора затих вдали.

Потом я сказал Юре: если захватят нас на переправе, капитулировать без никаких, и когда нас станут подымать на борт, схватиться в обнимку с ближайшим из чекистов, удвоенной тяжестью плюхнуться на борт — моторка перевернётся. А в воде действовать по обстоятельствам.

Днём мы подошли к реке. На противоположном берегу увидели рыбачью лодку. Лодка была «на ходу», в ней лежали весла, багор и что-то ещё. Это было неосторожно, но мы решили переправиться на этой лодке. Юра разделся, переплыл реку, доставил лодку к нашему берегу, и мы в две минуты очутились на той стороне. Юра в голом виде пополз к гребню, заглянул на другую сторону и скатился вниз, делая мне тревожные знаки. Я подхватил наше имущество, и мы бросились в чащу леса.

Юра наскоро оделся. Руки его слегка дрожали. Через минуту мы снова всползли на гребень и заглянули по ту сторону. Внизу расстилалось озеро, двое рыбаков ковырялись с сетями на берегу. Рядом сидело трое пограничников с винтовками и с собакой. До них было триста метров. Мы сползли обратно.
— Сказано в писании, не искушай Господа Бога твоего всуе. На Миколу Угодника мы переправ больше устраивать не будем.
— Не стоит, — согласился Юра. — Ну его.

Так и шли дни за днями. И ничего похожего на границу. Мы пересекали многочисленные просеки, прорубленные большевиками сквозь карельскую тайгу, осматривали вкопанные столбики.

Раза четыре нам уже казалось, что мы перешли границу. Натыкались на столбы, на одной стороне которых заросший мхом русский двуглавый орёл — на другой финский лев. Я предполагал, что это старая граница России и Финляндии. Новая же граница повторяет почти все очертания старой.

Началось нечто вроде галлюцинаций. Однажды вечером, когда мы укладывались спать, Юра прислушался и сказал: «Послушай, Ва. По-моему поезд…»

Я прислушался. Издалека с запада доносился отчётливый стук колёс. Откуда здесь железная дорога? Если бы стук доносился с востока, мы могли бы предположить невероятную, но возможную вещь, что мы путали и возвращаемся к Мурманской железной дороге: со многими беглецами это случалось. Но с запада? Ближайшая финляндская дорога отстояла на 150 км от границы, такого пространства мы не могли пройти по Финляндии, не заметив этого. Но, может быть, за последние годы там построили новую ветку?

Стоило сделать над собой усилие воли, и стук колёс превращался в ритмический шум сосен. Стоило на минутку рассслабиться, и соблазнительно доносился стук колёс. Эти полугаллюцинации преследовали нас до самой Финляндии. И с каждой ночью всё навязчивее.

Я рассчитывал на восемь дней ходьбы; по воздушной линии 125 км. По хорошей дороге мы бы проделали эту дистанцию в двое суток. Я взял восемь суток. Юра вёл дневник нашего перехода, без дневника мы сбились бы со счёта времени. И вот, прошло восемь дней и десять и двенадцать. Всё тот же бурелом на вершинах хребтов. Всё те же болота, озёра, протоки. Мысль о том, что мы запутались, всё назойливее лезла в голову. Сильно сбиться с направления мы не могли. Но мы могли завернуть на север, в обход Поросозера. Тогда мы идём приблизительно параллельно границе, которая в этом месте заворачивает на северо-запад. И тогда мы рискуем неприятными встречами. Утешал нас огромный запас продовольствия; с ним мы долго ещё могли идти, не страшась голода. Мы продолжали идти по пустыне, лишь два раза натолкнулись на близость населённых пунктов и один раз натолкнулись на пункт не населённый.

На берегу озера мы увидели развалившиеся деревянные мостки и полуистлевшую лодку. В лодке были вёсла, как будто кто-то бросил её только вчера. В пяти минутах ходьбы от озера я натолкнулся избу. Изба стояла прочно, но всё кругом заросло буйной лесной порослью. Изба была пуста, на полках стояли горшки, покрытые пылью и плесенью. Сквозь щели пола проросла трава. От избы веяло сыростью и могилой. В нескольких десятках метров виднелись ещё полдесятка крыш. Это, по-видимому, раскулаченная деревня. Мы обошли её в поисках оружия, но не нашли ничего, кроме заплесневелых горшков, переломанной мебели, полусгнивших остатков одежды и постелей. В одной избе мы нашли человеческий скелет, и это отбило охоту к дальнейшим поискам.

Подавленные и растерянные, мы вышли из этой отвоёванной лесом деревни. Метрах в ста от неё подымался гранитный обрыв хребта, на который нам предстояло взбираться. У подножья обрыва лежала куча костей, среди которых скалили зубы восемь человеческих черепов.

— А вот и следы от пуль. — сказал Юра.

На высоте человеческой головы в скале был десяток глубоких щербин. Картина раскулаченной карельской деревушки получила свой заключительный штрих.

…Границу мы перешли ясным августовским утром. С юга хлопнул выстрел, и мы бросились по болоту на запад. Хлопнуло ещё два выстрела, но лесистый берег был близко, и мы кинулись в чащу. Там сообразили, что преследование будет нескоро, и пошли дальше, перемазывая подошвы нашими снадобьями. Преследования мы не заметили. Вероятно, мы уже были по буржуазную сторону границы.

Часа через три ходьбы я заметил в траве кусок рыжей бумаги. Поднял. Бумага оказалась двойным кульком из крепкой проклеенной бумаги, какой в советской России и в заводе нет. Из него извлекли крошки белого хлеба. В буржуазном происхождении этого кулька мы не сомневались.

Юра торжественно поднялся, облапил меня, и так мы стояли, тыкая друг друга кулаками и говорили всякие хорошие слова, не переводимые ни на какой язык в мире. Когда все слова были сказаны, Юра снял свой рваный шлем, сделанный по образцу красноармейского из старого одеяла, и перекрестился.

Я не был уверен, что мы уже на финской территории. Кулёк мог бросить контрабандист, идиот из финских коммунистов, стремившимся в социалистический рай, и просто пограничник.

Я знал случаи, когда беглецы из лагеря захватывались пограничниками и на финской территории. С международным правом товарищи не стесняются.

Наутро спустились к озеру. Строение на той стороне было видно ясно. Что-то вроде огромной избы с пристройками и с открытой настежь дверью. Обошли озеро, подошли метров на пятьдесят и стали ползти, вслушиваясь в каждый шорох. Вот, слышу восторженный голос Юры: «Никаких гвоздей. Финляндия».

Юра наполз на мусорную кучу. Там валялись обрывки газет на финском языке. Правда, газеты могли быть и карельскими, мы не знали ни того, ни другого языка. Но здесь были консервные, кофейные, папиросные и прочие банки, на которых были надписи и на шведском языке. Сомнений не было.

И. Л. Солоневич