«Россия в концлагере», № 20. Санитарный городок.

Лагерь неистово голодал, а ликвидком заседал. Протоколы заседаний вела Надежда Константиновна. Она была хорошей стенографисткой и добросовестной женщиной. Именно поэтому речи Видемана в расшифрованном виде были ни на что не похожи. Надежда Константиновна несла их на подпись, и из начальственного кабинета слышался густой бас:
— Ну, что это вы тут намазали? Ни черта подобного я не говорил! Чёрт знает, что такое! А ещё стенографистка! Немедленно переправьте, как я говорил!

Н. К. возвращалась, переправляла, я переписывал; потом мне всё это надоело, да и на заседания интересно было посмотреть. Я предложил Надежде Константиновне:
— Знаете, что? Давайте, протоколы буду вести я. А вы за меня на машинке стукайте.
— Да ведь вы стенографии не знаете.
— Не играет никакой роли. Полная гарантия успеха. Не понравится — деньги обратно.

Для первого случая Н. К. сказалась больной, и я скромно просунулся в кабинет Видемана.
— Товарищ Заневская больная. Просила меня заменить её, если разрешите.
— А вы стенографию хорошо знаете?
— Да. У меня своя система.
— Ну, смотрите.

На другое утро «стенограмма» была готова. Нечленораздельный рык Видемана приобрёл литературную форму и логический смысл. Там, где по моему мнению должны были фигурировать «интересы индустриализации страны», фигурировали «интересы индустриализации страны». Там, где по-моему должен был торчать «наш великий вождь», торчал «наш великий вождь». Мало ли я такой ахинеи рецензировал на своём веку.

Н. К. понесла на подпись протоколы моего производства. Слышу видемановский бас:
— Вот это я понимаю. Это протокол. А то вы, товарищ Заневская, понавыдумаете, что ни уха, ни рыла не разберёшь.

В своих протоколах я блюл и ведомственные интересы ББК: на чьём возу едешь… Поэтому перед тем, как подписывать мои измышления, свирьлаговцы часто сомневались, и тогда гудел видемановский бас:
— Ну, уж это чёрт знает, что. Ведь вы же сами говорили. Ведь, все же слыхали. Ведь, это же стенография, слово в слово. Ну, уж если вы таким способом будете нашу работу срывать…

Видеман был парень напористый. Свирьлаговцы, видимо, вздыхали, но подписывали. Видеман стал замечать моё существование. Входя в нашу комнату и передавая бумаги Н. К., он клал ей на плечо свою лапу, в которой было чувство собственника, и смотрел на меня грозным взглядом. На чужой каравай рта не разевай. Я опять жалел о том, что чёрт снова впутал нас в высокие сферы лагеря.

Как-то раз в нашу избу пришёл Борис.
— У меня появилась идея. Сейчас на Погре делается чёрт знает что. Инвалидов и слабосилку совсем не кормят и едва ли будут кормить. Нужно бы устроить так, чтобы превратить Погру в санитарный городок, собрать туда инвалидов северных лагерей, слабосилок и прочее, наладить несложное производство и привести это под высокую руку Гулага. Если хорошо расписать всё это, Гулаг даст продовольственные фонды. Иначе и ББК и Свирьлаг будут крутить и заедать, пока все мои пациенты не вымрут окончательно.

При эксплуатации лагерной рабочей силы огромная масса людей навсегда теряла здоровье и работоспособность. Инвалиды вымирали в ускоренном порядке, ибо при нехватке продовольствия лагерь в первую очередь кормил полноценную рабочую силу, а инвалиды предоставлялись собственной участи. По одному подпорожскому отделению полных инвалидов 4500 человек, слабосилии — ещё тысяч семь.

Только на Погре умирало ежедневно от голода от пятнадцати до пятидесяти человек. Таким образом мы влипли в историю с санитарным городком на Погре.

Проект санитарного городка обмозговали со всех точек зрения. Производства придумали. Чего они стоили в реальности — вопрос второстепенный. Докладная записка была выдержана в строго марксистских тонах: избави, Боже, ляпнуть о том, что люди гибнут зря, о человеколюбии, о человечности — это внушило бы подозрения, что инициатор просто хочет вытянуть от советской власти несколько лишних тонн хлеба, а хлеба советская власть давать не любит. Было сказано о необходимости ремонта живой рабочей силы, об использовании отбросов человеческого материала, о роли неполноценной рабочей силы в индустриализации, подсчитали количество трудодней при производствах, подсчитали рентабельность производства, эту рентабельность выразили в соблазнительной цифре экспортных золотых рублей. Маловероятно, что перед золотыми рублями Гулаг бы устоял. В конце доклада скромно указали, что проект желательно рассмотреть в спешном порядке, так как в лагере «быстро распыляется неполноценная рабочая сила», вежливо и для понимающих понятно.

Проект подали представительнице Гулага, тов. Шац; Видеману, как представителю ББК; представителю Свирьлага и Якименке по старой памяти. Товарищ Шац поставила доклад Бориса на повестку ближайшего заседания ликвидкома.

Спокойной походкой человека, знающего свою цену, входит Якименко. Молодцевато шагает Непомнящий, начальник третьей части. Д-р Щуквец шопотком переговаривается с Борисом. Огромными шагами является представительница Гулага тов. Шац. За нею вваливается Видеман.

Тов. Шац объявляет заседание открытым, водружает на стол огромный портфель и на портфель кладёт тяжёлый крупнокалиберный кольт. Делает она это демонстративно, то ли подчёркивая, что она здесь не женщина, а чекист; то ли этим кольтом символизирует свою верховную власть в мужском собрании.

Я смотрю на тов. Шац, и по моей коже бегают мурашки. Нечто неопределённое женского пола, в возрасте от 30 до 50 лет, уродливое, как все смертных семь грехов вместе взятых, с добавлением восьмого, священным писанием не предусмотренного — чекистского стажа. Она мне напоминает иссохший скелет злобной зубастой птицы. Правой рукой она всё время вертит кольт. Видеман поглядывает на этот кольт крайне неодобрительно.

— Ну-с, на повестке дня — доклад доктора, как там его… Только не тяните. Здесь вам не университет. Чтоб коротко и ясно.

Тон у тов. Шац отвратительный. Якименко недоуменно подымает брови, но он чем-то доволен. Я думаю о том, что надо было пощупать, что за персона тов. Шац, и воздержаться от проекта. Потому что эта изуродованная истеричка может загнуть такое, чего не предусмотришь заранее и не очухаешься потом. Она из «старой гвардии» большевизма. Она глубоко презирает не только заключённых, но и чекистскую часть собрания — тех революционных парвеню, которые на её революционные заслуги смотрят без благоговения, которые нахально гнут свою линию, опрыскиваются одеколоном, когда мировая революция ещё не наступила! И норовят подложить старой большевичке свинью. Вероятно, поэтому и кольт и манеры укротительницы зверей. Сколько таких истеричек прошло через историю русской революции! Больших дел они не сделали, но озлобленность их исковерканного секса придавала революции особенно отвратительные чёрточки. Такому товарищу Шац попасться в переплёт — упаси, Господи!

Борис докладывает. Я слушаю и чувствую: хорошо. Никаких «интеллигентских соплей». Вполне марксический подход. Такой-то процент бракованного человеческого материала. Накладные расходы на бюджеты лагерей. Скрытые ресурсы неиспользованной рабочей силы. Примеры из московской практики — использование глухонемых на котельном производстве, безногих — на конвейерах точной механики. Советская трудовая терапия — лечение «трудовыми процессами». Интересы индустриализации страны. Шесть условий Сталина. Мельком и вскользь о том, что в переходный период жизни нашего отделения… перебои в снабжении… ставят под угрозу… использование скрытых ресурсов в дальнейшем.

Хорошо сделано. Немного длинно и литературно. К концу Видеман, вероятно, забыл, что было в начале. Но здесь будет решать не Видеман.

На губах тов. Шац появляется презрительная усмешка.
— И это всё?
— Всё.
— Ну-ну…
Нервно подымается д-р Шуквец.
— Разрешите мне.
— А вам очень хочется? Валяйте.
Д-р Шуквец озадачен.
— Не в том дело, хочется ли мне или не хочется. Но поскольку обсуждается вопрос медицинской части…
— Не тяните кота за хвост. Ближе к делу.

— Хорошо. Ближе к делу. Дело в том, что 90 процентов наших инвалидов потеряли своё здоровье и свою работоспособность на работах для лагеря. Лагерь морально обязан…
— Довольно, садитесь. Это вы рассказывайте при луне вашим влюблённым институткам.
Но д-р Шуквец не сдаётся.
— Мой уважаемый коллега…
— Никаких тут коллег нет, а тем более уважаемых. Я вам говорю — садитесь.

Шуквец растерянно садится. Шац обращает свой колючий взор на Бориса.
— Тааак. Хорошенькое дело. А скажите, пожалуйста, какое вам дело для всего этого? Ваше дело лечить, кого приказывают, а не заниматься ресурсами.

Якименко презрительно щурит глаза. Борис пожимает плечами.
— Всякому советскому гражданину есть дело до индустриализации страны. Если вы находите, что это не моё дело, не надо было ставить моего доклада.
— Я поручил доктору Солоневичу… — начинает Видеман.
Шац резко поворачивается к Видеману.
— Никто вас не спрашивает, что вы поручали и чего вам не поручали.

Видеман умолкает, но его лицо заливается густой кровью. Борис молчит и вертит в руках толстую дубовую дощечку от пресс-папье. Дощечка с треском ломается в его пальцах, Борис автоматически, но демонстративно сжимает эту дощечку в кулаке, и она крошится в щепки. Все смотрят на Бобину руку и на дощечку. Шац перестаёт вертеть свой кольт. Видеман улавливает момент и подсовывает кольт под портфель. Шац разъярённо выхватывает кольт обратно и снова кладёт его на портфель. Начальник третьей части тов. Непомнящий смотрит на этот кольт так же неодобрительно, как и все остальные.

— А у вас, тов. Шац, предохранитель закрыт?
— Я умела обращаться с оружием, когда вы ещё под стол пешком ходили.
— С тех пор тов. Шац, вы, видимо, забыли, как с ним следует обращаться, — юмористически заявляет Якименко. — С тех пор тов. Непомнящий уже под потолок вырос.

— Я прошу вас, тов. Якименко, на официальном заседании зубоскальством не заниматься. А вас, доктор, я спрашиваю «какое вам дело», потому что вы контрреволюционер. В ваше сочувствие социалистическому строительству я ни капли не верю. Если вы думаете, что вы кого-то проведёте, вы ошибаетесь. Я — старая партийная работница. Таких типиков, как вы, я видала. В вашем проекте какая-то антипартийная вылазка, может быть, даже контрреволюция.

— Ну, насчёт антипартийной линии, дело ваше хозяйское, — говорит Борис. — Этот вопрос меня не интересует.
— То есть как это так, это вас может не интересовать?
— Чрезвычайно просто, никак не интересует.
Шац не сразу соображает, как ей реагировать на эту демонстрацию.
— Ого-го. Вас, я вижу, ГПУ сюда не даром посадило.
— О чём вы можете и доложить в Гулаге, — с прежним равнодушием говорит Борис.
— Я и без вас знаю, что мне докладывать. Хорошенькое дело. — Обращается она к Якименко. — Ведь это же белыми нитками шито. Ваш доктор просто хочет получить для этих бандитов, лодырей и кулаков лишний советский хлеб. Так мы этот хлеб и дали. У нас хлеб по улицам не валяется.

В самом деле, проект Бориса используют, производственное дело поставят, но лишнего хлеба не дадут. Из-за чего было огород городить?

— А таких типиков, как вы, — обращается она к Борису, — я этим самым кольтом.
Борис приподымается и молча собирает бумаги.
— Вы это что?
— К себе на Погру.
— А кто вам разрешил? Что, вы забываете, что вы в лагере?
— В лагере или не в лагере, но если человека вызывают на заседание и ставят его доклад, так для того, чтобы выслушивать, а не оскорблять.
— Я вам приказываю остаться! — визжит Шац, хватаясь за кольт.
— Приказывать мне может тов. Видеман, мой начальник. Вы мне приказывать ничего не можете.
— Послушайте, доктор Солоневич, — начинает Якименко успокоительным тоном.

Шац сразу набрасывается на него.
— А кто вас уполномочивает вмешиваться в мои приказания? Кто тут председательствует, вы или я?
— Останьтесь пока, доктор Солоневич. — говорит Якименко сухим, резким и властным тоном, но этот тон обращён не к Борису; — Я считаю, тов. Шац, что так вести заседание, как ведёте его вы, — нельзя.
— Я сама знаю, что мне можно и что нельзя. Я была связана с нашими вождями, когда вы, товарищ Якименко, о партийном билете ещё и мечтать не смели.

Начальник третьей части с треском отодвигает свой стул и подымается.
— С кем вы там, тов. Шац, были в связи, это нас не касаемо. Это дело ваше частное. А ежели люди пришли говорить о деле, так нечего им глотку затыкать.
— Ещё вы меня, старую большевичку, будете учить! Что это здесь такое, б… или военное учреждение?

Видеман грузно поворачивается к Шац. Тугие жернова его мышления добрались до того, что он то уж военный в гораздо большей степени, чем Шац, что он здесь хозяин, что, наконец, старая большевичка сколотила против себя единый фронт присутствующих.
— Ну, это ни к каким чертям не годится. Что это вы, тов. Шац, как с цепи сорвались?

Шац от негодования не может произнести ни слова.
— Иван Лукьянович, — с подчёркнутой любезностью обращается ко мне Якименко, — будьте добры внести в протокол собрания мой протест против действий тов. Шац.
— Это вы можете говорить на партийном собрании, а не здесь, — взъедается на него Шац.
Якименко отвечает сурово.
— Я очень сожалею, что на открытом беспартийном собрании вы сочли возможным говорить о ваших интимных связях с вождями партии.

Вот это удар! Шац вбирает в себя всю птичью шею и окидывает собравшихся злобным, но уже несколько растерянным взглядом. Против неё — единый фронт и революционных парвеню и заключённых и просто единый мужской фронт против зарвавшейся бабы. Представитель Свирьлага смотрит на Шац с ядовитой усмешечкой.

— Я присоединяюсь к протесту тов. Якименко.
— Объявляю заседание закрытым, — резко бросает Шац и подымается.
— Ну, это уж позвольте, — говорит второй представитель Свирьлага. — Мы не можем срывать работу по передаче лагеря из-за ваших женских нервов.
— Ах, так, — шипит Шац. — Ну, хорошо. Мы с вами поговорим об этом… в другом месте.
— Поговорим, — равнодушно бросает Якименко. — А пока что я предлагаю доклад д-ра Солоневича принять и переслать его в Гулаг с заключениями местных работников. Я полагаю, что эти заключения будут положительными.

Видеман кивает головой.
— Правильно. Послать в Гулаг. Толковый проект. Я голосую за.
— Я вопроса о голосовании не ставила. Я вам приказываю замолчать, тов. Якименко… — Шац близка к истерике.

Её левая рука размахивает козьей ножкой, а правая вертит кольт. Якименко протягивает руку через стол, забирает его и передаёт Непомнящему.
— Товарищ начальник третьей части, вы вернёте это оружие тов. Шац, когда она научится с ним обращаться.

Шац стоит некоторое время, задыхаясь от злобы и судорожными шагами выбегает из комнаты.
— Так, значит, — говорит Якименко таким тоном, как будто ничего не случилось, — проект д-ра Солоневича принять. Следующий вопрос.

Остаток заседания проходит, как по маслу.

Заседание кончилось. Публика разошлась. Я правлю свою «стенограмму». Якименко сидит против и докуривает папиросу.
— Ну и номер, — говорит Якименко.

Отрываю глаза от бумаги. В глазах Якименки — насмешка и удовлетворение победителя.
— Вы когда-нибудь такую б… видали?
— Не думаю, чтобы на этом поприще тов. Шац удалось сделать большие обороты.

Якименко смотрит на меня с усмешкой и с любопытством.
— А скажите мне по совести, тов. Солоневич, что это за новый оборот вы придумали?
— Какой оборот?
— Да вот с этим санитарным городком.
— Простите, не понимаю вопроса.
— Понимаете. Что уж там. Чего это вы всё крутите? Не из-за человеколюбия же.
— Позвольте, а почему бы и нет?

Якименко скептически пожимает плечами. Соображения такого рода не по его департаменту.
— Ой ли? А, впрочем, дело ваше. Только знаете ли, если этот сангородок попадёт Гулагу, и тов. Шац будет приезжать вашего брата наставлять и инспектировать…

Это соображение приходило в голову и мне.
— Ну, что ж. Придётся Борису и товарища Шац расхлёбывать.
— Пожалуй, придётся. Впрочем, должен сказать честно. Семейка-то у вас крепколобая.

Я изумлённо воззрился на Якименку. Якименко смотрит на меня подсмеивающимся взглядом.
— На месте ГПУ, выпер бы я вас всех к чёртовой матери, на все четыре стороны. А то накрутите вы здесь.
— То есть, как это так, накрутим?
— Да вот так, накрутите и всё. Впрочем, это пока моя личная точка зрения.
— А вы её сообщите ГПУ, пусть выпустят.
— Не поверят, товарищ Иван Лукьянович, — сказал, усмехаясь, Якименко, ткнул в пепельницу окурок и вышел из комнаты.

Внизу на крылечке меня ждали Борис и Юра.
— Ну, — сказал я не без некоторого злорадства, — как мне кажется, мы уже влипли. А?
— Для твоей паники нет никакого основания, — сказал Борис.
— Никакой паники и нет. А только эта мадемуазель Шац работы наладит, хлеба не даст, и будешь ты её подчинённым. Неземное наслаждение.
— Неправильно. За нас теперь вся остальная публика.
— А что она вся стоит, если твой городок будет по твоему же предложению подчинён непосредственно Гулагу?
— Эта публика её съест. Теперь у них такое положение: или им её съесть или она их съест.

На крыльцо вышел Якименко.
— А, три мушкетёра в полном сборе.
— Да, прорабатываем результаты сегодняшнего заседания.
— Я ведь вам говорил, что заседание будет занимательное.
— По-видимому, тов. Шац находится в состоянии некоторой…
— Да, именно в состоянии некоторой. В этом некотором состоянии она находится лет пятьдесят. Видеман уже три дня ходит, как очумелый.
— Я со своим проектом попался, кажется, как кур во щи — говорит Борис.
— Н-да. Ваши опасения оснований не лишены. С такой стервой работать невозможно. Кстати, Иван Лукьянович, вы завтра стенограмму редактировать будете. Существенно, чтобы фраза насчёт вождей не была опущена. Постарайтесь, чтобы протокол был сделан во всю меру ваших литературных дарований и в расчёте на культурный уровень читательских масс Гулага. А протокол подпишут все. Кроме, разумеется, тов. Шац.

Заметив в моем лице размышление, Якименко добавляет:
— Можете не опасаться. Я вас до сих пор не подводил.

Чтобы выиграть время для размышления, я задаю вопрос:
— А что, она действительно близко стоит к вождям?
— Стоит или лежит, не знаю. Разве в дореволюционное время. В глубинах сибирских руд, на полном бесптичьи и Шац — соловушко. Впрочем, это вымирающая порода. Ну, так протокол будет, как полагается?

Протокол был сделан, как полагается. Его подписали все, кроме тов. Шац. На другой же день после заседания Шац сорвалась и уехала в Москву. Вслед за нею выехал в Москву и Якименко.

Якименко имеет крупные шансы съесть товарища Шац. Он всегда спокоен, выдержан и намного умнее Шац. Шац — представительница «старой гвардии ленинизма», которую снизу подмывают волны молодой сволочи, а сверху ликвидирует Сталин. Шац — жалкая, истрёпанная тень былой героики коммунизма. Якименко — представитель молодой сволочи, властной и жадной.

Товарищ Шац всем видом говорит Якименке: «Я всю жизнь отдала мировой революции, отдавай и ты». Якименко отвечает: «Ну и дура. Я буду отдавать чужие, а не свою». Шац говорит: «Я — соратница самого Ленина». Якименко отвечает: «Твой Ленин давно подох. Да и тебе пора».

Можно сделать вывод, что еврейка Шац — символ мировой революции. Товарищ Якименко — молодая, возрождающаяся и национальная Россия (кстати, он русский или точнее — малоросс); что Шац строила Гулаг в пользу мировой революции, а Якименко истребляет мужика в пользу национального возрождения. С теорией национального перерождения Стародубцева, Якименки, Ягоды, Кагановича и Сталина (русского, малоросса, латыша, еврея и грузина) я встретился только в эмиграции. В России такая идея и в голову не приходила.

…Я ставил перед собою вопросы, на которые ясного ответа не было. А что же дальше? Да, в перспективе десятилетий «кадры» вымрут, актив сопьётся, и таинственные силы страны возьмут верх. А какие это силы? Да интеллектуальные силы народа возросли безмерно; не потому, что народ учила советская власть, а потому, что народ учила советская жизнь. А физические силы?

Перед памятью пронеслись торфоразработки, шахты, колхозы, заводы, месяцами не мытые лица поваров заводских столовок, годами недоедающие рабочие Сормова, Коломны, Сталинграда, кочующие по Средней Азии таборы раскулаченных донцов и кубанцев, дагестанская малярия, эшелоны на БАМ, девочка со льдом — будущая, если выживет, мать русских мужчин и женщин… Хватит ли физических сил?

Вот я, из крепчайшей мужицко-поповской семьи, где люди умирали «по Мечникову», их клал в гроб «инстинкт естественной смерти»; я, в своё время один из сильнейших физических людей России — и вот в 42 года я уже сед. За границей, мне в первые месяцы после бегства давали 55–60 лет. Но с тех пор я лет на 10 помолодел. Но те, которые остались там? Они не молодеют!

И. Л. Солоневич