«Россия в концлагере», № 16. Чекалин.

Шли дни. Уходили эшелоны. Ухудшалось питание. Наши посылки актив разворовывал настойчиво и аккуратно. Риска уже не было никакого, всё равно БАМ. Один за другим отправлялись на БАМ наши славные сотоварищи по УРЧ. Твердун, который активно участвовал в нашей травле, пропил от обалдения свой последний бушлат и плакал в мою жилетку о своей загубленной молодой жизни. Он был польским комсомольцем, перебравшимся нелегально из Вильны и по подозрению не известно в чём, отправленным на пять лет сюда. А силы всё падали, я хирел и тупел с каждым днём.

— Это все больные завтрашнего эшелона?
Я махнул рукой.
— Какое все. Я вообще не знаю, есть ли в этом эшелоне здоровые.
— А сколько по-вашему ещё остаётся здоровых?
— По-моему, вовсе не остаётся. Точнее, по мнению брата.
— Существенный парень ваш брат, — сказал Чекалин. — Его даже работники третьей части побаиваются. Так, говорите, резервы Якименки исчерпаны?
— Даже больше, чем исчерпаны. В последние списки УРЧ включил людей, которых вы уже по два раза снимали с эшелонов.
Брови Чекалина поднялись.
— Ого! Даже так! Вы в этом уверены?
— У вас, вероятно, есть старые списки. Давайте проверим. Некоторые фамилии я помню.

Проверили. Несколько повторяющихся фамилий нашёл и сам Чекалин.
— Так, значит, Якименко идёт на настоящий подлог. Значит, действительно давать ему больше некого. Приёмку придётся закончить. За такие потери я отвечать не могу.
— А что, велики потери в дороге?
Я ожидал, что Чекалин ответит мне, как прошлый раз, «Не ваше дело», но он нервно повёл плечами и сказал:
— Совершенно безобразные потери.
Я поднялся.
— Уходите?
— Да, нужно хоть немного вздремнуть. Завтра опять эти списки.

Чекалин тяжело поднялся со своей табуретки.
— Списков завтра не будет, — сказал он твёрдо. — Я завтра устрою массовую проверку здоровья эшелона и не приму его. И вообще приёмку прекращу, — он протянул мне руку.
Я пожал её.
— Значит, уходите? Знаете, что? На завтра списков у вас больше не будет. Эшелонов я больше не приму. Так вот, давайте-ка посидим, поболтаем. У меня коньяк есть. И закуска. А?

Коньяк меня не интересовал. Закуска интересовала. Голод стал хроническим фоном жизни и болезненных ощущений не вызывал, но есть всегда хотелось. На секунду мелькнуло смутное подозрение о мотивах необычного приглашения, я посмотрел в глаза Чекалину и увидел, что мой отказ будет чем-то глубоко оскорбительным.

Я вздохнул:
— Коньяку бы не плохо.
Лицо Чекалина как-то повеселело.
— Ну, вот и замечательно. Посидим, побалакаем. Я сейчас.

Я пытался отуманенными мозгами собрать разбегающиеся мысли и подвести нынешнюю беседу под вразумительную классификацию.

Беседа эта в классификацию входила. Сколько на Святой Руси этаких загубленных коммунистических душ, взявшихся не за своё дело, гибнущих молча, и глубоко в душе мечтающих о васильках. О васильках, которые когда-то в результате «всего этого» будут доступны пролетариату всего мира. Васильки остаются невысказанными. Васильки изнутри давят на душу. Со Стародубцевым о них нельзя говорить, но на чернозёме доброй русской души, политой доброй российской водкой, васильки распускаются голубыми коврами затаённых мечтаний. Сколько на моём советском веку выпито было под эти васильки! Чувствовалось, что предложение Чекалина шло от «широкого сердца», от пустоты и одиночества его жизни.

— Ответить можно было бы, но это не моя тема. Я никогда в жизни не был социалистом.
Чекалин уставился на меня в недоумении и замешательстве.
— Ах, так. Тогда извините. Не знал. А кем же вы были?
— Говоря ориентировочно, монархистом. О чём ваше уважаемое заведение имеет исчерпывающие данные. Так что и скромничать не стоит.

Чекалин чувствовал, что с негодованием против социалистов он попал в глупое и беспомощное положение. Он воззрился на меня с недоумением.
— Послушайте. Документы я ваши видел… Ведь, вы же из крестьян. Или документы липовые?
— Документы настоящие. Предупреждаю вас по хорошему. Насчёт классового анализа здесь ничего не выйдет. Маркса я знаю не хуже, чем Бухарин.

Чекалин пожал плечами.
— Ну, монархия для меня — четвёртое измерение. Я понимаю представителей дворянского землевладения… Там были прямые классовые интересы. Что вам от монархии?
— Много. В частности то, что монархия была единственным стержнем государственной жизни.

— Вот мы и вышибем всякую государственность. И построим свободное человеческое общество.

Я вздохнул. Разговор начинал приобретать скучный характер.
— Я знаю, вы в это не верите.
Чекалин неопределённо пожал плечами.
— Вы церковной литературы не читали? — спросил я.
— Откуда?
— Напрасно. Там есть очень глубокие вещи. Вот, например, это и к вам относится: «Верю, Господи, помоги неверию моему».
— Как, как вы сказали?
Я повторил. Чекалин посмотрел на меня не без любопытства.
— Сказано крепко. Не знал, что попы такие вещи говорить умеют.

— Вы принадлежите к числу людей, которые не верят, а цепляются за веру, которая когда-то была. И вас всё меньше и меньше. На смену вам идут Якименки, которые в рай не верят, которым на всё, кроме своей карьеры, наплевать и для которых вы как бельмо на глазу. Будущего не знаем ни вы, ни я, но пока что революция развивается в пользу Якименки, а не в вашу. Люди с убеждениями сейчас не ко двору. На ваши революции, заслуги и стаж Сталину наплевать. Ему нужны беспрекословные исполнители.
— Я и не скрываю, что я одна из жертв на пути к социализму.
— Это ваше субъективное ощущение. А объективно вы пропадёте потому, что станете на пути Якименко, аппарата и сталинского абсолютизма.
— Позвольте, ведь вы сами говорили, что вы монархист, следовательно, вы за абсолютизм.
— Самодержавие не было абсолютизмом. И монархия не непременно самодержавие. Русский же царь, коронуясь, выходил к народу и троекратно кланялся ему в землю. Это, конечно, символ, но это кое-что значит. А вы попробуйте Сталина заставить поклониться народу, в каком угодно смысле. Куда там к чёрту. Ведь это вождь. Гений. Полубог. Вы подумайте только, какой жуткий подхалимаж он около себя развёл. Ведь уже противно.

— Скажите, вот насчёт того, что царь кланялся народу, это в самом деле или только выдумано?
— В самом деле. Древний обряд.
— Интересно. Может быть, опасность вовсе не со стороны эсеров и меньшевиков. Помню, в прошлом году я работал в Сиблаге около Омска. Прошёл по деревням слух, что какая-то великая княжна в батрачках работает. Так все колхозы опустели, мужик попёр на великую княжну смотреть. А кто попрёт на социалиста?…

Чекалин, не переставая говорить, протянул мне свою плошку, чокнулся, опрокинул в себя полный стакан и продолжал взволнованно и сбивчиво:

— Да, крови оказалось слишком много. И удастся ли переступить через неё, не знаю. Может быть и не удастся. Нас мало. Вас много. А под ногами всякие стародубцевы. Конечно, насчёт мировой революции — это уже пишите письма: проворонили. Теперь бы хоть Россию вытянуть. Что бы хоть штаб мировой революции остался.
— А для вас Россия — только штаб мировой революции и ничего больше?
— А если она не штаб революции, так кому она нужна?
— Многим. В частности и мне.
— Вам?
— Вы за границей не живали? Попробуйте. И если вы в этот самый штаб верите, так только потому, что он русский штаб. Будь он немецкий или китайский, так вы за него гроша ломанного не дали бы, не то, что своей жизни.
Чекалин несколько запнулся.
— Да. Тут, конечно, может быть, вы и правы.
— Плохое это утешение — отыграться на организации кабака в мировом масштабе. Если в России делается чёрт знает что, то Европа такой марки не выдержит. Если Сталин досидит ещё до одной европейской войны, он её, конечно, использует. Может быть, он её и спровоцирует. Но это будет означать гибель всей европейской культуры.

Чекалин странно усмехнулся и посмотрел на меня, как будто сделал во мне какое-то открытие.
— Интересно выходит. Детей у меня нет, так что и внуков не будет. А у вас сын есть. Так что выходит, я для ваших внуков стараюсь.
— Ох, ей Богу. Было бы на много проще, если бы вы занялись своими внуками, а моих предоставили бы мне. И вашим внукам было бы легче и моим.
— Ну, об моих нечего говорить. Насчёт внуков — я уже человек конченный. Такая жизнь даром не проходит.

Это признание застало меня врасплох. Так бывает очень часто — это я знал. Но признаются в этом немногие.

Через полминуты Чекалин вышел с чем-то, завёрнутым в газету и стал запихивать это в карман моего бушлата.
— Это икра. — объяснил он. — Для парнишки вашего. Нет, уж вы не отказывайтесь. Так сказать, для внуков. Ваших внуков. Мои уже к чёртовой матери.

На дворе выла всё та же вьюга. Ветер резко захлопнул дверь за мной. Я постоял на крыльце, подставляя своё лицо освежающим порывам метели. К галерее жертв коммунистической мясорубки прибавился ещё один экспонат — товарищ Чекалин, стёршийся и проржавевший от крови винтик этой беспримерной в истории машины.

И. Л. Солоневич