Архипелаг ГУЛАГ, №15. Политические.
Глава 10. Вместо политических.
У нас нет политических и быть не может. Какие ж «политические», если установилась всеобщая справедливость? Политических — отменили!
А сажают каэров, врагов революции. С годами слово «революция» увяло, сделали врагов народа, ещё лучше звучит. Если счесть всех посаженных по этой статье, да прибавить членов семей, то надо будет признать, что впервые в истории народ стал враг самому себе, зато приобрёл лучшего друга — тайную полицию.
Пастух выругал корову за непослушание «колхозной б…» — 58–я, срок. Перед войною в Волголаге сколько было их! — деревенских неграмотных стариков. Все они имели статью 58–10, то есть антисоветскую агитацию.
Максимов служил в зенитной части. Зимою 1942 собрал их политрук, вытянул выступать и Максимова. Тот сказал: «Надо гнать немца, пока он без валенок, хоть и мы часом в ботинках. А весной–то хуже будет с его техникой…» Политрук хлопал, а в СМЕРШ накрутили 8 лет — «восхваление немецкой техники», 58–я. Образование Максимова было — один класс сельской школы.
Детвора баловалась и спинами сорвала со стены плакат. Двум старшим дали срок по 58–й. По Указу 1935 года дети несут по всем преступлениям уголовную ответственность с 12 лет! Мотали и родителям, что подослали.
В бухгалтерии совхоза висел лозунг «Жить стало лучше, жить стало веселей. (Сталин)». И кто–то приписал «у» — СталинУ жить стало веселей. Виновника не искали — посадили всю бухгалтерию.
Вот это и есть «террор как средство убеждения». Бей всех подряд — в конце концов угодишь и в того, в кого надо. Каких только не сочинялось глупейших обвинений, чтоб обосновать посадку случайного или намеченного лица!
Григорий Генералов обвинён: «пьянствовал потому, что ненавидел Советскую власть» (а он пьянствовал потому, что с женой жил плохо), — 8 лет.
Ирина Тучинская арестована, когда шла из церкви (намечено было всю семью их посадить), и обвинена, что в церкви «молилась о смерти Сталина» (кто мог слышать ту молитву?!), — террор! 25 лет.
Александр Бабич обвинён, что «в 1916 году действовал против советской власти (!!) в составе турецкой армии» (на деле он был русским добровольцем на турецком фронте). Попутно его ещё обвинили в намерении передать немцам в 1941 году ледокол «Садко» (на борте которого он был пассажиром), — приговор был: расстрел! Заменили на червонец, в лагере умер.
Сергей Фёдоров, инженер–артиллерист, обвинён во «вредительском торможении проектов молодых инженеров». Тем не менее этого вредителя возили из Крестов… на военные заводы консультантом.
Член–корреспондент Академии Наук Игнатовский арестован в 1941 и обвинён, что завербован немецкой разведкой во время своей работы у Цейса в 1908 году! — притом со странным заданием: в ближайшую войну не шпионить, а только в следующую. Поэтому он верно служит царю в Первую Мировую войну, потом советской власти, налаживает единственный в стране оптико–механический завод (ГОМЗ), избирается в Академию Наук, — а вот с начала Второй войны пойман, обезврежен, расстрелян!
Большей частью фантастические обвинения не требовались. Существовал стандартный набор обвинений:
— дискредитация Вождя;
— отрицательное отношение к колхозному строительству;
— отрицательное отношение к государственным займам (а какой нормальный относился к ним положительно!);
— отрицательное отношение к Сталинской конституции;
— отрицательное отношение к (очередному) мероприятию партии;
— симпатия к Троцкому;
— симпатия к Соединённым Штатам;
— и так далее, и так далее.
В борьбе людей на воле доносы были сверхоружием: достаточно было направить невидимый лучик на врага — и он падал. Не отказывали никогда. Доносом пользовались в любовной борьбе.
Больше всего у следователей шёл в ход десятый пункт — контрреволюционная (переименованная в антисоветскую) агитация. 10–й пункт 58–й статьи — общедоступен. Сравниться с 10–м пунктом мог только 12–й — недонесение или «знал — не сказал». А срок давался тот же: 10 лет и 5 намордника.
После войны 1–й пункт 58–й статьи — «измена родине» — тоже не казался труднодоступным. Военнопленные и оккупированные имели на него право, и даже те, кто мешкали с эвакуацией из угрожаемых районов.
Энсельд приехал из ещё независимой Эстонии. У него отобрали письмо по–русски. Кому? от кого? «Я — честный человек и не могу сказать». (Письмо было от В. Чернова к его родственникам.) Послали его на Соловки!..
Гиричевский, отец двух фронтовых офицеров, попал во время войны на торфоразработки и там порицал жидкий голый суп. Он получил за это 58–10, 10 лет. Он умер, выбирая картофельную кожуру из лагерной помойки. В грязном кармане его нашли фотографию сына, грудь в орденах.
Нестеровский, учитель английского языка, у себя дома рассказал жене и её лучшей подруге, как нищ и голоден приволжский тыл, откуда он вернулся. Подруга заложила обоих супругов: ему 10–й пункт, ей 12–й, обоим по 10 лет.
Реунов и Третюхин, коммунисты, стали беспокоиться, почему съезда партии долго не собирают, устав нарушают. Получили по десятке.
Фаина Эпштейн, поражённая преступностью Троцкого, спросила на партсобрании: «А зачем его выпустили из СССР?» За этот нелепый вопрос она получила и отсидела один за другим три срока. Хотя никто из следователей и прокуроров не мог объяснить ей, в чём её вина.
Груша–пролетарка 23 года проработала на стекольном заводе, и никогда соседи не видели у неё икон. А перед приходом немцев она повесила иконы (бояться перестала, ведь гоняли с иконами) и вымыла полы! А немцы так и не пришли. К тому ж подобрала красивую листовку немецкую с картинкой и засунула её в вазочку. Наш гуманный суд, учитывая пролетарское происхождение, дал Груше только 8 лет лагеря да 3 года лишения прав. А муж её тем временем погиб на фронте. А дочь училась в техникуме, но кадры всё допекали: «где твоя мать?» — и девочка отравилась.
А чтение Есенина? Скоро объявят нам: «Есенин всегда был почитаемым народным поэтом». Но Есенин был — контрреволюционный поэт, его стихи — запрещённая литература. М.Я. Потапова обвинили: «как ты смел восхищаться (перед войной) Есениным, если Сталин сказал, что самый лучший и талантливый — Маяковский? вот твоё антисоветское нутро и сказалось».
Пишет Эренбург, что он «уцелел по лотерее». Если вокруг брали друзей, надо было вовремя переставать им звонить. Если дышло поворачивалось, надо было вертеться. Ненависть к немцам Эренбург калил настолько обезумело, что его Сталин одёрнул. Ощущая к концу жизни, что ты помогал утверждать ложь, не мемуарами надо было оправдываться, а сегодняшней смелой жертвой.
И.Ф. Липай создал колхоз на год раньше, чем было приказано начальством, — и добровольный колхоз! Уполномоченный ГПУ Овсянников не мог эту враждебную вылазку перетерпеть. Не надо твоего хорошего, делай моё плохое! Колхоз объявили кулацким, а Липая потащили по кочкам…
В 1937 среди рабочих завода «Большевик» обнаружили бывших учеников ФЗУ, которые в 1929 присутствовали на собрании, где выступал Зиновьев. 8 лет скрывали, прокрались в пролетариат. Теперь всех арестовали и расстреляли.
Сказал Маркс: «Государство калечит себя, когда делает из гражданина преступника». И трогательно объяснил, как государство должно видеть в любом нарушителе ещё и человека с горячей кровью, солдата, защищающего отечество, члена общины, отца семейства, «существование которого священно», и самое главное — гражданина. Но нашим юристам читать Маркса некогда, а он, если хочет, пусть наши инструкции почитает.
Воскликнут, что этот перечень — чудовищен? несообразен? Что поверить нельзя? Что Европа не поверит? Европа не поверит, пока сама не посидит. Она в наши глянцевые журналы поверила, а больше ей в голову не вобрать. Да и мы лет пятьдесят назад — ни за что б не поверили. Да и сто лет назад.
В прежней России политические и обыватели были — два противоположных полюса в населении. Нельзя было найти более исключающих образов жизни и образов мышления. В СССР обывателей стали грести как «политических». И оттого политические сравнялись с обывателями.
Половина Архипелага была Пятьдесят Восьмая. Аполитических — не было… В эту 58-ю угожал всякий, на кого сразу не подбиралась бытовая статья. Зачислить в 58-ю — простейший способ убрать человека быстро и навсегда.
А ещё туда же шли и семьи. Даже в 50–х годах: историк Х–цев за принципиальные ошибки в книге получил 25 лет. Жене дали десятку. Матери 75 лет и 16–летней дочери — за недонесение и им. И всех четверых разослали в разные лагеря без права переписки между собой.
В лагере
Крыленко на V съезде работников юстиции в 1924: «для осуждённых из классово–враждебных элементов… исправление бессильно и бесцельно». Брать вас можно ни за что, исправлять вас бесцельно, в лагере определим вам положение униженное и доймём вас там классовой борьбой.
У политической Статьи отобрали право содержаться отдельно от уголовников, чтоб теперь этих уголовников ей же на шею! Это те изобретали люди, кто в царских тюрьмах поняли силу политического объединения, протеста и опасность её для режима.
Ида Авербах нам и разъяснит: «Политическое воспитание и перевоспитание начинается с классового расслоения заключённых», «опереться на социально–близкие пролетариату слои» (т.е. на воров, их и натравить на 58-ю!)… «перевоспитание невозможно без разжигания политических страстей».
В той же книге мы читаем перечень приёмов, как создать Пятьдесят Восьмой невыносимые условия в лагере: сокращать ей свидания, передачи, переписку, право жалобы, право передвижения внутри (!) лагеря. Создавать из классово–чуждых отдельные бригады, ставить их в более трудные условия (обманывать их при замере выполненных работ), а когда они не выполнят норму — объявить это вылазкой классового врага. На Колыме расстреливали целыми бригадами. Кулаков и подкулачников (лучших сидящих в лагере крестьян) — не посылать на сельхозработы! Высококвалифицированным инженерам — не доверять никакой ответственной работы «без предварительной проверки». Этот совет трудно выполнить на каналах: ведь шлюзы сами не проектируются, трасса сама не ложится, тогда Авербах умоляет: пусть хоть шесть месяцев после прибытия в лагерь специалисты проводят на общих! (А для смерти больше не нужно.) Мол, тогда «он испытывает воздействие коллектива», «контрреволюционеры видят, что массы против них и презирают их».
Удобно, владея классовой идеологией, выворачивать всё происходящее. Кто–то устраивает интеллигентов на придурочьи посты? — значит, он «посылает на тяжёлую работу трудящихся». Если в каптёрке работает бывший офицер и обмундирования не хватает — значит, он «сознательно отказывает». Если вор напился, бежал или украл, — ему разъясняют, что не он виноват, а классовый враг его напоил, подучил бежать или воровать (интеллигент подучил вора украсть! — это серьёзно писали в 1936 году). А если «чуждый элемент даёт хорошие производственные показатели», — то так он «маскируется»!
Работай или не работай, люби нас или не люби — мы тебя ненавидим и воровскими руками уничтожим! Вздыхает Пётр Птицын (сидевший по 58–й): «Настоящие преступники неспособны к подлинному труду, а неповинный человек отдаёт себя полностью. Вот драма: враг народа — друг народа».
Небывалое событие в мировой истории тюрем: миллионы арестантов сознают, что они правы, и никто не виновен. Однако эти толпы случайных людей не укреплялись сознанием своей правоты— оно гуще угнетало их нелепостью положения. Они держались за свой прежний быт, а не за убеждения, они не проявляли готовности к жертве, единства и боевого духа. Они усвоили лагерную философию (разъединённость, каждый за себя и взаимный обман) и лагерный язык.
Попав в общий лагерь в 1938, с удивлением смотрела Е. Олицкая глазами социалистки, знавшей Соловки и изоляторы, на эту Пятьдесят Восьмую. Когда–то, на её памяти, политические всем делились, а сейчас каждый жил и жевал за себя и даже «политические» торговали вещами и пайками!..
Им втолковывают, что они — самые тяжкие из уголовных, а не уголовных у нас и в тюрьму не сажают! Перешибли хребет Пятьдесят Восьмой — и политических нет. Влитых в свинское пойло Архипелага, их гнали умереть на работе и кричали им в уши лагерную ложь, что каждый каждому враг!
Ещё говорит пословица: возьмёт голод — появится голос. Но у наших туземцев — не появлялся даже от голода. А ведь как мало надо было, чтобы спастись! Только: не дорожить жизнью, уже потерянной, и — сплотиться.
Но нашу Пятьдесят Восьмую постоянно перемешивали с блатными и бытовиками и никогда не оставляли одну, — чтоб не посмотрели друг другу в глаза и не осознали бы — кто мы. А те светлые головы, которые могли бы стать тюремными и лагерными вожаками, — тех давно отделили, заткнули кляпами рты, спрятали в специзоляторах, расстреляли в подвалах.
Христиане
Когда не стало политических — тогда–то они и появились. Я рискну высказать, что в советское время истинно–политические не только были, но:
1) их было больше, чем в царское время, и
2) они проявили стойкость и мужество большие, чем прежние революционеры.
Христиане — их главный отряд. Они шли в лагеря на мучение и смерть — только чтоб не отказаться от веры! Они хорошо знали, за что сидят, и были неколебимы в своих убеждениях! Когда рушится вера — тогда–то и есть подлинно верующие. За просвещённым зубоскальством над православными батюшками, мяуканьем комсомольцев в пасхальную ночь и свистом блатных на пересылках — мы проглядели, что у православной Церкви выросли всё–таки дочери, достойные первых веков христианства.
Христиан было множество, этапы и могильники, — кто сочтёт эти миллионы? Они погибли безвестно, освещая только вблизи от себя. Это были лучшие христиане России. Худшие — дрогнули, отреклись или перетаились. Разве царская Россия знала столько политических? Она считать не умела и в десятках тысяч.
Архиерей Преображенский: после многолетнего изнурения в 1943 вызван на Лубянку. Ему предложили войти в Синод. После стольких лет, кажется, можно бы себе разрешить отдохнуть от тюрьмы? Нет, он отказывается: это — не чистый Синод, не чистая Церковь. И — снова в лагерь.
Валентин Войно–Ясенецкий (1877—1961), епископ Лука и автор знаменитой «Гнойной хирургии». Этот человек избывал талантами. До революции он прошёл по конкурсу в Академию Художеств, но оставил её, чтобы лучше служить человечеству — врачом. В госпиталях Первой Мировой войны он выдвинулся как искусный хирург–глазник, после революции вёл ташкентскую клинику, популярную по всей Средней Азии. Гладкая карьера развёртывалась перед ним, — но Войно–Ясенецкий ощутил, что служение его недостаточно, и принял сан священника. В операционной он повесил икону и читал студентам лекции в рясе с наперсным крестом (1921). Ещё патриарх Тихон назначил его ташкентским епископом. В 20–е годы Войно–Ясенецкого сослали в Туруханский край, потом вернули. Он частно практиковал (с дощечкою «епископ Лука»), валили валом больные, а избытки средств он раздавал бедным.
Во вторую ссылку (1930, Архангельск) он послан был не по 58–й статье, а — «за подстрекательство к убийству». По этому административному приёму понятно, кто такие истинно политические. Борьба с режимом, нравственное или жизненное противостояние ему — вот главный признак. А прилепка «статьи» не говорит ни о чём. Многие сыновья раскулаченных получали воровские статьи, но выявляли себя в лагерях истинно политическими.
В архангельской ссылке Войно–Ясенецкий разработал новый метод лечения гнойных ран. Его вызывали в Ленинград, и Киров уговаривал его снять сан, после чего тут же предоставлял ему институт. Но упорный епископ не согласился даже на печатание своей книги без указания в скобках сана. Так без института и без книги он окончил ссылку в 1933, воротился в Ташкент, там получил третью ссылку в Красноярский край. С начала войны он работал в сибирских госпиталях, применил свой метод лечения гнойных ран — и это привело его к Сталинской премии. Он согласился получать её только в полном епископском облачении! На вопросы о его биографии студентам мединститутов отвечают сегодня: «о нём нет литературы».
Инженеры
Сколько инженеров не подписали глупых и гнусных признаний во вредительстве, рассеяны и расстреляны! И какой звездой блещет среди них Пётр Пальчинский (1875–1929)! Это был инженер–учёный с поразительной широтой интересов. Выпускник (1900) Горного института, он изучал и оставил работы по вопросам экономического развития, о колебаниях промышленных цен, об экспорте угля, об оборудовании и работе торговых портов Европы, экономических проблемах портового хозяйства, о технике безопасности, о концентрации в германской и английской горной промышленности, о горной экономике, о восстановлении и развитии промышленности стройматериалов в СССР, об общей подготовке инженеров в высших школах — и описание отдельных районов и месторождений. Мало было в России работников с такой энергией и такими широкими знаниями. Горя бы не знал Пальчинский в инженерном деле, но он не мог не вмешаться в политику.
В войну он стал товарищем председателя Военно–Промышленного комитета, а после Февральской революции — товарищем министра торговли и промышленности. Как самый энергичный из членов безвольного Временного правительства, Пальчинский побыл даже генерал–губернатором Петрограда, в октябрьские дни — начальником обороны Зимнего дворца. Его посадили в Петропавловку на 4 месяца. В июне 1918 снова арестовали без предъявления обвинения. В конце 1918 его освободили из–за вмешательства швейцарского социал–демократа Карла Моора. С 1920 он — профессор Горного института, — после смерти Кропоткина снова посажен.
Пальчинскому дали ещё поработать над восстановлением горной добычи в СССР. После героической тюремной стойкости его расстреляли без суда в 1929 году. Надо совсем не любить свою страну, надо быть ей чужаком, чтобы расстреливать гордость нации, — её сгущённые знания, энергию и талант!
То же самое и через 12 лет с Николаем Вавиловым. Вавилов — подлинный политический. За 11 месяцев следствия он перенёс 400 допросов. И на суде (9 июля 1941) не признал обвинений!
Гидротехник профессор Родионов, попав в заключение, отказался работать по специальности — хотя это самый лёгкий был для него путь. И тачал сапоги.
У нас потекла струйка политической молодёжи, мне кажется, с 43–44 года. Почти школьники (вспомним «демократическую партию» 1944 года) вдруг задумали искать платформу, отдельную от той, что им усиленно предлагают.
22–летний Аркадий Белинков сел в тюрьму за свой ненапечатанный роман «Черновик чувств» (1943), а в лагере пишет ещё (но на грани умирания доверяет стукачу Кермайеру и получает новый срок).
В 1950 году студенты ленинградского механического техникума создали партию с программой и уставом. Многих расстреляли.
Нашим политическим нужны стойкость и мужество несравненно большие, чем прежним революционерам, это и доказывать не надо. Прежде наказывали легко, и революционеры не должны были быть очень смелыми: в случае провала они рисковали только собой (не семьёй!), и даже не головой, а— небольшим сроком. Что значило до революции расклеить листовки? Забава, всё равно что голубей гонять, не получишь и трёх месяцев срока.
В Ленинске–Кузнецке — единственная мужская школа. Пятеро мальчиков теряют беззаботность. Они не терзаются девочками, ни новыми танцами, они оглядываются на дикость и пьянство в своём городе и листают учебник истории, пытаясь как–то связать, сопоставить. Перед выборами в местные советы (1950 год), они печатными буквами выводят свою первую и последнюю листовку:
«Слушай, рабочий! Разве мы живём сейчас той жизнью, за которую боролись и умирали наши деды, отцы и братья? Мы работаем — а получаем жалкие гроши, да и те зажимают… Почитай и подумай о своей жизни…»
К ним в класс пришёл новый педагог и предложил… заполнить анкеты печатным почерком. Продал ребят Фёдор Полотнянщиков, позже парторг Полысаевской шахты — страна должна знать своих стукачей. «Кто руководил вами, сознайтесь!» Не могли поверить гебисты, что у мальчиков открылась совесть — ведь жизнь дана один раз, зачем же задумываться? Карцеры, ночные допросы, стояния. Закрытое заседание суда. Судья — Пушкин, вскоре осуждённый за взятки. Жалкие защитники, растерянные заседатели, грозный прокуpop Трутнев (!). Всем — по 10 и 8 лет, и всех, 17-летних, — в Особлаги.
Троцкисты
Троцкисты вели регулярную подпольную борьбу в конце 20–х годов с использованием всего опыта прежних революционеров, только ГПУ не было таким лопоухим, как царская Охранка. Не знаю, готовились ли они к тотальной гибели, которую определил им Сталин, или ещё думали, что кончится шутками и примирением. Они были мужественные люди. Впрочем, придя ко власти, они принесли бы нам безумие не лучшее, чем Сталин. В 30–х годах, когда уже подходило им под шею, они считали всякий контакт с социалистами — изменой и позором и поэтому держались отчуждённо. «Если нас держат за решёткой, значит, мы ещё чего–нибудь стоим», — утешался Александр Боярчиков. Ложное утешение. А кого не держали?..
Самым крупным достижением троцкистов в лагерной борьбе была их голодовка–забастовка по всей воркутской линии лагерей. Перед тем ещё где–то на Колыме 100–дневная: они требовали вместо лагерей вольного поселения и выиграли — им обещали, они сняли голодовку, их рассредоточили по разным лагерям и постепенно уничтожили.
Началась воркутская голодовка 27 октября 1936 года и продолжалась 132 дня (их искусственно питали, но они не снимали голодовки). Было несколько смертей от голода. Их кормили через кишку, а потом распустили по лагерям слух, что не стало сахара и масла, «потому что скормили троцкистам», — приём, достойный голубых фуражек! В марте 1937 пришла телеграмма из Москвы: требования голодающих приняты! Голодовка закончилась. Как могли беспомощные лагерники добиться исполнения? А их обманули — не выполнили ни одного. Напротив, всех участников голодовки пропускали через оперчекотделы и обвиняли в продолжении контрреволюционной деятельности. Великий сыч в Кремле уже обдумывал свою расправу над ними.
Чуть позже на Воркуте на 8–й шахте была ещё крупная голодовка, в которой участвовало 170 человек. Ядро сложилось из людей, сидевших вместе в Верхнеуральском изоляторе. Неожиданно к голодовке присоединились ещё двадцать урок. Социально–близких бандитов нельзя было ни бить, ни дать им умереть. Впрочем, после половины голодовки они откололись, и пахан по лагерному радио объяснил, что его попутали троцкисты. После этого судьба оставшихся была — расстрел. Они своей голодовкой подали заявку и список.
А.И. Солженицын