Артур Фишер Бентли: Поведение, знание, факт
В 1935-м Бентли предлагает концептуализировать психологические события как растянутые во времени и пространстве социальные. Предисловие книги Behavior Knowledge Fact:
Знание — мудрость одного человека или накопленное интеллектуальное сокровище многих — всегда является поведением <…> Многие активности человека появляются в очень специфичных обстоятельствах и на короткое время — их называют социальными <…> Последние психологические и социологические исследования так и не смогли их прояснить <...> Сегодняшние социологи не доверяют данным психологов, а те, в свою очередь, не могут управиться с социальным контекстом активности людей. Путаницы все больше (стр. v-vi).
Бентли разбирает психологические теории, чтобы затем «определить, описать и назвать участвующие социальные активности» (стр. vii). Однако проблемы остаются в силе: «На каждом шагу исследователя поджидают ситуации, где слова спутаны с фактами. Где факты доступны только если пробраться сквозь слова и где используемые слова не ручаются за факты» (стр. viii).
«Вмешательство» социального вытекает из ранних исследований, где он игнорирует дисциплинарные различия и пытается понять поведение тщательным описанием социального, экономического, культурного и исторического контекстов. Теперь он смотрит, релевантно ли нечто подобное психологии.
В книге три раздела: «Психология как знание», «Знание и факт» и «Социальный факт». В первом Бентли придерживается типичной стратегии — ищет описываемые феномены:
Первая задача исследователя — получить данные для исследования. Слово «психология» охватывает множество разновидностей лабораторных экспериментов и наблюдений за поведением, включая интроспекцию. Оно охватывает также множество практических действий, включая действия шарлатанов (стр. 3).
Бентли фокусируется на психологических теориях — на психологии, представленной в языке. По сути, он занимается дискурсивным анализом:
Психология в значительной мере перестала верить в «реальность» или «действительность» разума, в которых раньше была крайне убеждена. Она переключила внимание на «тело» <...> она играет с «механическими» представлениями, с «активностями», «паттернами» и «психологическими организмами».
Но что это, как не современные лингвистические конструкции для отображения или надежды отображения «фактов» и «знания», что ищет психология? Ценность таких конструкций (даже слов «тело» и «материя» в их техническом смысле) не выше тех, что развивают последовательности языка — сначала для текущих конкретных исследований, а затем в лингвистической связи с остальными науками (стр. 7-8).
Бентли не оценивает психологические теории, но смотрит на используемые слова, дискурсивные стратегии теоретиков. Похоже на деконструкцию или дискурсивный анализ.
Он также не стремится избавить психологию от «разума», защищая «тело» или «материю». Он критически относится к этим терминам. Хотя The Process of Government создает образ бихевиориста, он критически относится к большинству современных бихевиоризмов, за исключением Кантора.
Бентли видит, что все теоретические проблемы в основном связаны с согласованностью с исследованиями, данными, здравым смыслом и знаниями из других наук. Спорят не о «фактах».
В качестве материала для анализа психологических теорий Бентли выбрал эссе из двух томов под редакцией Карла Мерчисона — Psychologies of 1925 и Psychologies of 1930, двадцать шесть психологий. Вдобавок к ним Бентли рассмотрел работы пятидесяти других психологов. О некоторых он пишет в краткой форме:
Макдугалл полагается на клише, в котором факт настолько привычный и хорошо установленный, что воплотился в самой структуре языка.<…> Здесь ему привычны и хорошо установлены «первобытная нужда» и «человеческая природа поступать определенным образом», что предстают перед ним как часть общения обывателей» (стр. 16).
Бентли отбирает психологии, чей язык позволяет исследовать связи между фактами и системами знаний:
Вот мое замечание отклоненным конструкциям. Они признают «известным» до начала исследования и в качестве опоры для своих процедур некий «точный» и «определенно выраженный» факт. Но их «точки опоры» располагаются за пределами их компетенции (стр.17).
Бентли говорит, что отклоняет «психологии с решительным фактическим акцентом с их конструктивно догматическим отношением к текущему исследованию», и харатеризует оставшиеся одиннадцать как «психологии с любознательным фактическим акцентом, "научные", с акцентом на феноменальном описании и подборе необходимых для этого конструктов» (стр. 19).
Бентли приступает к предварительной классификации одиннадцати теорий. Он разделяет связанный с физический миром язык «тело-язык» или «физический язык», и включающий исследумые психологами феномены «разум-язык». Он исследует разговоры психологов на предмет переключения между двумя языками. Бентли не говорит, что все должно быть согласовано с физическими науками, он даже возражает против этого. Он также не говорит, что «разум-язык» является пустой тратой времени — ему интересно, как работают переходы с одного языка на другой. Объяснения обсессий как нарушения в работе фронтальной лобной доли находится в категории «физического языка». Обсессии как чрезмерные чувства — это «разум-язык».
Отрывок из Руководства к исследованию (Таблица 3.1 в книге Бентли):
Психология с любознательным фактическим акцентом
1) В пространственно-временных формах из других наук в качестве властного контроля:
Пространство-сегменты тела (организма):
а. Дэшил с расширениями через микроскоп, механистичный и последовательный.
б. Условно растянутые во времени:
— Вудворт с «психическим плюсом».
— Данлэп с исключением «метафизики».
Движения-Грубого-Тела (механистические и последовательные):
1) С расширениями через «имплицитное»:
— Уотсон с явным механицизмом.
— Уошберн с примыкающими «эпифеноменами»
2) Разделы среды:
— Хантер со «здравым смыслом».
— Вайс с «биосоциальным».
Кантор и пространство-сегменты Организма-Объекта.
2) К. К. Огден в попытке преодолеть трудности конструкции двойственным аристотелевским языком (неудачной).
3) С приближением функциональной фактичности, которая включает пространство и время, а также феноменальное описание:
а. Дьюи с матрицей социального опыта
б. М. Бентли с предположением о дуплексе функционального языка
Бентли находит четыре дискурсивные точки, в которых происходит переключение. В них в объяснении происходит что-то подозрительное. Он называет их секторами.
Первый сектор — нематериальность. Он включает объяснения отсутствия материи в конструкциях «разум-языка». Как система объяснений решает эту проблему? Что нужно дополнить для получения ответа? Есть ли дуализм души и тела? Редуцируется ли вопрос к активности мозга? Чувства материальны? Гипотетические процессы просто придуманы теоретиком? Бентли пишет, что большинство авторов считают, что их система объяснения заработает если решить эту проблему.
Второй сектор — постижимость. Речь идет о предмете восприятия, иногда о самом мышлении, который в процессе «постигается». Бентли отрицает уход от этой проблемы заменой ума на тело или субъекта организмом. Он предостерегает от наивного прочтения:
Постарайтесь прочесть последний абзац так, как он написан; не упрощайте его под давлением общепринятых практик. Я не проводил «экзистенциального» разделения дисциплин и не запрещал редуцировать их в одно общее поле. Доступные сегодня технические процедуры в терминах физического языка не работают напрямую с феноменами из сектора «постижимости», независимо от того, изложены они в терминах «разума» или «животного организма» (стр. 28-29).
Третий сектор — изолированность. Большинство объяснительных систем в психологии изолируют разум, личность или субъекта от остального мира. Каким бы ни было название — разум/приватные события/неявные события/ генерализованный социальный обмен — некоторые события отделяются от остального мира. Как именно они изолируются — это важная часть объяснительной системы.
Четвертый сектор — контекстуальность. Бентли с опаской относится к терминам вроде «интеракциональный» и «транзакциональный» для описания активности организмов и среды. Канторовский термин нужно читать как «интеракциональный», а не «интеракциональный» — второй вариант делит мир надвое, вместо того, чтобы рассматривать его как единое целое.
Cекторы проблем психологических теорий, колеблющиеся между «разум-языком» и «тело-языком»:
Нематериальность: как теория объясняет отсутствие материи у конструктов «разум-языка»
Постижимость: как теория объясняет постигаемые объекты, как восприятие и мышление вписываются в ее систему.
Изолированность: как теория объясняет изолированного от остального мира, включая тело, субъекта.
Контекстуальность: как теория объясняет взаимодействие среды и активности организма.
Бентли разбирает пространственно-временное измерение, которое лежит в основе его классификации. Принятие ньютоновского, механистического или физическим пространства за основу психологии приводит к тому, что временной аспект становится серией последовательностей. Так когнитивная психология рассматривает время реакции и принятие решения как последовательность временных отрезков. Принятие за основу активности и деление мира на индвидов как носителей активностей приводит к тому, что время становится длительным, растянутым над множеством непрерывных событий. Второй вариант иногда включает другие конструкции, вытекающие из идеи физического пространства, что мешает вписать их в общую систему.
Бентли выступает ранним деконструкционистом. Рассматривая одиннадцать психологических систем на их же языках, он показывает, что при попытке объедиения в единое и последовательное целое система разрушается под собственным весом без какого-либо давления извне:
Чтобы найти лингвистическую последовательность или непоследовательность психологической теории, уделяйте внимание используемому психологом типу пространства и времени. Затем определяйте пространство-сегмент, которым он (sic) интересуется в первую очередь. Наконец, исследуйте его процедуру в соответствии с нематериальностью, постижимостью, изолированностью. Не важно в каком виде они предстают — как фазы разум-языка, если он его сохраняет, или как остатки от него, если он его отклоняет.
Психологические термины в центре внимания — «стимул», «объект», «среда» и «активность». Другие формально заявленные как важные термины и фразы едва ли упоминаются. Психологи по-разному интерпретируют «объективный». Аналогично с «целым организмом», который редко делает что-то больше, чем просто путает (стр. 37).
Бентли извиняется за большое количество деталей, но поверхностные комментарии сделают только хуже. Сначала Бентли показывает описанные ранее сектора проблем у Дэшила, Хантера и Огдена.
Дэшил уходит от нематериальности с помощью физиологии, неврологии и эндокринологии. Это создает изолированность, поскольку все оказывается внутри мозга и тела, границы среды расплываются и ее влияние становится непонятным. Это, в свою, очередь создает проблемы с постижимостью.
Стандартное решение — сделать кожу значимой или даже метафизической границей. Как только вводят дуализм внутреннего и внешнего — в том числе отождествляют ментальное с физиологией — тогда «наблюдаемой границей между ними становится человеческая кожа, ее считают критическим барьером во Вселенной» (стр. 45).
Лишь некоторые психологи — например, Скиннер и Кантор — не придают коже большого значения как опосредующему механизму или границе, и лишь некоторые психологические системы выживают без этого сомнительного разделения.
Хантер разделяет внутреннее и внешнее, но сомневается в метафизической особенности кожи. Вместо этого он акцентирует «природу внутренней и внешней среды, о которой сообщают субъекты» (стр. 45). Самоотчет занимает место кожи, но в долгосрочной перспективе этот ход создает дополнительные проблемы. В некотором смысле это предпосылка ментальных репрезентаций, но у Хантера меньше проблем с изолированностью, чем у объяснительных систем, которые включают ментальные репрезентации как посредников между средой и поведением.
Бентли резюмирует: «для Хантера разговорная внутренняя среда "является" внешней средой; одновременно, она является и внутренней средой» (стр. 46). В книге 1935-го года Бентли подходит к ключевой проблеме своих последующих работ — как понимать разговор о «внутренней» психологии без допущения нового измерения, на существование которого указывает только разговор.
Огден создает трехстороннее разделение между символом, мыслью и референтом. Позже Бентли будет использовать похожее различие между активностями, людьми и вещами.
Следующие теории относятся к механистических подходам, рассматривающим действия как серию движений в пространстве. «Конкретные наблюдаемые движения воспринимаются способными к определенному отделению друг от друга, а также от тех, что были до и будут после» (стр. 53).
Ранний бихевиоризм разделяет идею, что для объяснения человеческого поведения нужно просто документировать физические движения. Джон Уотсон подозрительно вводит слово «имплицитный», которое колеблется между устаревшим ментальным «внутренний» и ненаблюдаемым «потенциальный». Это слово одновременно спасает и разрушает бихевиоризм Уотсона. Другая группа теорий использует слово «активность», но:
Для Вудворда слово «активность» имеет двойную ценность. Во-первых, оно избавляет от неудобных «субстанций», «субъектов» и «вещей» устаревшего разум-языка. Во-вторых, «мы можем объединить опыт и поведение в общий термин, активность» (стр. 331), ожидая, что он охватит положительные находки всех школы. К сожалению, эта процедура предлагает сидеть на двух стульях — делает индивида активностью, а затем поворачивается, и делает активность индивидом, наделяя его причинностью (стр. 68).
Только Кантор остается нетронутым в разборе Бентли.
Первый вывод из деконструкции Бентли касается «социального»:
Введенное таким образом понятие «социального» — сегодня почти такой же громкий скандал для психологии как когда-то был для социологии. Является ли «социальное» неким неопределенным влиянием на «индивида», или это просто «среда». Конструирует ли его психолог как «продукт» индивидуальной активности, или он утверждает, что индивид социален. Конструкции полны противоречий, которые часто доходят до хаоса (стр. 59).
Анализируя школы психологии в первой части, мы стали свидетелями частого вмешательства «социального» и его влияния на психологическое наблюдение. C одной стороны, есть полное пренебрежение им. С другой — «социальное» заполняет все пространство. Иногда его принимают, иногда — неохотно терпят. Но каким бы ни было вмешательство, «социальное» как факт или аспект факта всегда является частью психологической проблемы (стр. 188).
Второй вывод вытекает из анализа главы Джона Дьюи про психологию, которая рассматривает взаимодействие организма и среды. Бентли одобрительно цитирует ряд предложений из его книги Психология (1930):
«Ни один организмов не является настолько изолированным, чтобы его можно было понять отдельно от среды, в которой он живет» (стр. 76).
«Стимул является функциональным в математическом смысле» (стр. 77).
«Что-то "врывается в уже происходящую активность и становится стимулом в силу тех отношений, которые он поддерживает для того, что происходит в этой продолжающейся активности"» (стр. 77).
«Мы всегда изучаем "изменения"» (стр. 77).
«Стимул — это всегда изменение среды, связанное с изменением активности» (стр. 77).
«Длительное взаимодействие - прямая цель психологического исследования» (стр. 77).
«Психология работает с жизнью индивидуализированных активностей» (стр. 78).
Рискованно разделять организм и среду, и предметом исследования должен быть не индивид, а индивидуальные активности — нужно описывать контексты поведения так, как описывают особенности индивида.
Бентли хвалит Кантора: «Он изучает организм и объект, как если они составляют одну "ситуацию" и происходят как одно "событие», оставляя "менталистский" акцент на отдельно взятом организме как локусе происходящего» (стр. 90).
Бентли возвращается к проблеме изоляциональности:
Слово «изоляциональность» дает название плоду устаревшего разум-языка, когда человека вырывают из отношений с окружающими и рассматривают отдельно (стр. 105).
Позже он написал Джону Дьюи:
В обыденной речи, организм отделен от взаимодействий, в которых он участвует. Это поверхностное наблюдение возникает потому, что взаимодействий слишком много (Дьюи и Бентли, 1949, стр. 138).
Знание и факт
Вторая часть книги посвящена знаниям и фактам. Он уделяет особое значение методу:
Исследование с выбранной гипотезой породило технику с резко выраженной характеристикой. Эта техника отказывается делать суждения на основе предполагаемой связи «слова» и «факта» — от любого использования в психологической системе термина как «истинной» параллели или репрезентации «истинного» факта (стр. 131-132).
Исследование отношений знаний и фактов станет частью совместной книги с Джоном Дьюи:
Теперь мы исследуем функциональную организацию Языка и Знания. Если Язык — это факт или поведение, тогда что такое Знание? При каких обстоятельствах Знание можно считать существительным? Если считать его таковым, нужно ли принимать инструментальную или оперативную роль Язык по отношению к нему? Или Язык — тоже существительное? Возможно ли, что Язык и Знание — это аспекты или фазы более масштабной ситуации, а их раздельное изучение не будет значимым для более общих целей нашего исследования?
Когда к таким вопросам подходят резко, ответы, если они не формально философские, обычно зависят от скрытого отношения вопрошающего к определенному исследованию.
Наша процедура будет эмпирической в том активностисмысле, что ни одному используемому в исследовании слову не будет присвоена — до исследования или по своему желанию — какая-либо конкретная теоретической конструкция (1949, стр. 139).
Бентли соединяет свои вопросы с обсуждением теорий из первой части:
Если бы я, как топограф, проводил свое исследование только в рамках этой комнаты в течение недели и в присутствии тех, кто есть здесь сейчас — я бы показал себя полным дилетантом. Я был бы не лучше исследователя рек, который нашел ровный участок русла реки и попытался с закрытыми глазами изучить последующий и предшествующий рельефы.
Сосредоточачиваться на одном аспекте — сомнительная затея. Мы должны внимательно относиться ко всему, что находим и видим, рассматривать все в широких рамках развития (стр. 141).
Психологи из первой части книги допускали две ошибки: сосредотачивались на одном небольшом аспекте события — как пятилетние дети сосут палец — или рассматривали ситуацию ограниченно — работали исключительно в кабинете без участия в реальных взаимодействиях.
Бентли отводит событиям ведущую роль. Постулировать перед исследованием независимое существование преаналитических организмов или объектов означает двигаться в обратном направлении. Если же начать с целого события, тогда — для определенных ограниченных целей внутри этого фреймворка — Бентли одобряет изучение роли различных факторов. Однако стоит помнить, что выбранные для исследования переменные — только аспекты всей изучаемой системы (Пронко, 1988, стр. 91).
Это применимо к знанию, языку и фактам — рассматриваемым Бентли концептам. Язык и мысли не находятся в голове или ментальном мире:
Локус не является ни каким-то «местом» в мозгу — что лингвистически столь же непоследовательно, как и психика — ни самим мозгом, ни человеческим организмом. То, что касается «языка» применимо и к «мысли».
Локус — это люди, взаимодействующие со всеми взаимосвязанными материалами и процессами. Но не в каком-то произвольном, перенятом из других процедур и ветвей исследования пространстве-времени. Взаимодействие разворачивается в пространстве-времени, которое можно развить в широкое исследование. Можно предварительно назвать его «поведенческим пространством-временем» (стр. 149).
Поведенческое пространство-время станет идеей, что события растянуты во времени и пространстве. Нужно описать и отследить контексты того пространства и времени, что ограничивает происходящее перед нами в непосредственно данном евклидовом пространстве-времени. Разговор — это одна из практик, которой нужен такой анализ. Бентли предвосхищает тезис поведенческих аналитиков, что объект исследования психологии — это корреляции активностей и среды, которые растянуты во времени и пространстве.
Язык, знание и опыт — это активности, а не объекты. Сегодня это принимают с большей охотой, чем во времена Бентли — в обществе доминировало наследие Аристотеля и Платона про знание как вещь, даже если бесплотная.
Социальный факт
Бентли избегает формулировок, которые выводят социальное за пределы человеческого и наблюдаемого измерения, и попыток включить социальное в психологическое. Социальное расширяет необходимое для контекстуального описания поведения. Но само по себе это слово расплывчатое:
Если мы сможем работать без расплывачатых слов вроде «социальное» и «психологическое», то устраним избирательность наблюдений. Однако не всегда можно избежать их употребления. Опустив их, мы окажемся в худшем положении, поскольку многие их следствия проявляются в их отсутствие. Когда эти слова появляются на раннем этапе исследования, их использование принимает форму расплывчатых локальных описаний.
«Психологическое» ассоциируется с «индивидуальным», а «социальное» обозначает те особенности поведения и запутанные ситуации в исследовании, для которых нет нормального описания и объяснения «индивидуально-психологическим» способом. Только в конце исследования можно понять, где употреблять эти термины (стр. 191-192).
Бентли хочет изучать социальное без предположения будто социальное в чем-то отличается от других феноменов:
Можно ли в частном случае «социального» выбрать при проверяемом наблюдении определенные представления, и с помощью современных методов и конструкций отделить их от других представлений, которые, в свою очередь, можно рассмотреть с помощью методов и концептов физических и биологических наук.
В отношении такого исследований повторю: социология и социальные науки — это не доказательство, что «социальное» можно найти; зеркальный протест многих психологий — это не доказательство, что его найти нельзя (стр. 195).
Чтобы решить эти проблеамы, Бентли пытается установить видимость социального, а затем его фактуальность. Он развивает это из ранних работ об обществе и индивидах (1985):
Если я обращу внимание друга на заметность социального контекста происходящего с ним разговора, то он с улыбкой поправит меня: «Наверное, ты хотел сказать незаметность». Он будет с легкостью говорить о социальном контексте, с большей уверенностью, чем я могу выразить в тексте. Но вряд ли он «видит» социальный контекст...
Рассматриваем ли мы само Государство — феномен одновременно фактуальный и социальный — как мгновенно и напрямую видимое? Скорее нет, если придерживаемся обычных условностей исследования. Мы принимаем Государство как факт, и не наделяем его собственной мгновенной наблюдаемостью. Прямые наблюдения ограничиваются представлениями вроде короля, президента или премьера, конгрессмена, судьи, полицейского или преступника, армиями, общественными учреждениями, тюрьмами, фортами и линкорами. Все это — зрительно наблюдаемые факты, и когда они собраны вместе, наблюдение закончено. Однако Государство мы так и не увидели (стр. 198-199).
Сложно начинать с Государства, поэтому Бентли сосредотачивается на разговоре. Перед этим он обсуждает глагол «видеть», который бывает переходным и непереходным. Бентли использует его в переходном смысле, подразумевая, что «видеть» растянуто во времени и для него есть объект. В непереходном смысле «видеть» говорит о способностях и прочих предполагаемых внутренних состояниях организма, как во фразе «Я могу видеть». Последний способ видеть можно назвать «обыденным», а первый — «контекстуальным». Мы должны интересоваться полноценным поведенческим событием, которое включает в себя «видение» и «увиденное».
Разделим исследования на две части. Первая подчеркнет наблюдение как активность, а вторая — как отчет о факте (стр. 201).
Психология стирает различие между поведением и разговором о поведении. Когда постмодернисты и релятивисты говорят, что «истинной реальности не существует», неясно, означает ли это, что разговор о «реальности» не может быть истинным или поведение не может быть истинным.
Затем он дает четыре замечания к разговору о наблюдениях:
- Наблюдение ведет не один человек, а несколько.
- Наблюдение значит не только смотреть, а еще использовать инструменты.
- Наблюдение — не «врожденная способность» или данность, оно требует обучения.
- Наблюдение происходит в рамках масштабной конструкции «научного наблюдения».
«Мы можем наблюдать больше, чем привыкли думать. Мы используем слово видеть в очень ограниченном смысле, который даже не отражает повседневные ситуации наблюдения. Мы видим то, что необходимо. А наша необходимость ограничена рамками наблюдаемости, которые могут расширяться или оставаться неизменными» ( стр. 203-204).
Обычно мы наблюдаем объекты, например: «Я вижу птицу». Бентли считал, что стоит добавлять внешние факторы: «Я вижу летящую над озером птицу». Это подчеркивает, что событие растянуто во времени и пространстве. Во втором варианте проще заметить контекст наблюдаемого поведения.
Глагол «видеть» можно применять к любому наблюдению. Но если я видел птицу, то что я видел? Видел ли я её систему кровообращения, клетки, перья, дыхание и прочее? Без контекста мы никогда не видим птицу целиком и не можем сказать, какие конкретно части видели. Слушатели задают контексты. Наблюдения как активность — это не простой набор спонтанных реплик, содержащих универсальный отчет о вечной истине, а способ повлиять на определенную аудиторию.
Бентли применяет это к человеческому взаимодействию. Видеть социальное аналогично тому, что и видеть летящую птицу. Многие психологии и ранние бихевиоризмы сводили «социальное» к фиксированным материальным рамкам. Поведение становилось простой цепочкой «стимул-реакция».
Традиция приписывать человеку причину побуждает теоретиков конкретизировать или описывать ситуацию в терминах мышц, стимулов и физических объектов, или скрывать активности и их контекст под ярлыками истории человека, социализации, культуры и прочего:
Рассматривая вокализацию и слух как единое целое, продолжительность наблюдения увеличивается. В свое время бихевиоризм расширил рамки наблюдения, перейдя от мозг-клетки или «разума» к изучению «движения-сегмента» пространства. Столь же оправданным является расширение пространства и времени на двух людей — все зависит от целей исследования и эффективности. Главное, чтобы расширение было функциональным, то есть помогало ответить на вопрос исследования (стр. 210).
Факты речи «не зафиксированы — они всегда расширяются, как и изучающие их науки, и от этого расширения зависит развитие дисциплины, хотя ученый не осознает этого в отдельный момент своей работы» (стр. 217). Эта критика применима к Декарту, чей метод подразумевал фиксированное и неподвижное наблюдение в конкретный отрезок времени, например, смотреть на горящую в темной комнате свечу. Можно узнать больше, если включить свет и обойти вокруг свечи — так все сомнения исчезнут.
«Психологическое» и «социальное» Бентли оставляет в предварительном состоянии — их значение должно появится в ходе исследования, а не до него:
«Психологическое» временно ограничивает исследование поведения на отдельном организме. «Социальное» отсылает к ситуациям, где поведение находится под надзором множества организмов, «общество» (стр. 230).
Принимаясь за дело, типичный исследователь общества берет за основу психологическую индивидуальность. Далее ему приходится рассматривать социальные явления в отрыве от индивидуальных. Чтобы получить формальное представление о материалах в исследовании, он незаметно отрывает «действие» от индивида. Он использует его как строительный блок для «социального». Из такого комплекса «действий» он выводит социальное измерение, которое отличается от психологического измерения (стр. 238).
Бентли перерабатывает эти мысли в дикауд (от латинских dico и audio) — вокализацию и слух как единое целое, подобно летящей птице. Дикауд становится единицей наблюдения: он наблюдаем, не подразумевает ментального измерения и не является действием в вакууме.
Индивиды не объединяются для создания «социального», хотя для его возникновения нужны организмы с историей взаимодействия. Социальное кажется нематериальным, но оно просто растянуто в материальных времени и пространстве. Индивиды социальны — все, что они делают в одиночестве зависит от контекста взаимодействия с другими людьми.
Бентли вводит термины Communact и Communicanе. В его подходе есть непоследовательность: он пытается избежать референтов, объектов, восприятия, коммуникации и прочего, но objectane, personane, perceptan, communican, C-objectan, P-objectan возвращают к проблеме. Бентли хочет описывать события такими, какими они являтся — процессами. Но слова, особенно неологизмы, в этом не помогают — пока мы не избавимся от идеи, что процессы, объекты, люди и все остальное находятся в словах, проблема никуда не денется. Он не использует введенные термины в поздних работах.
Следом Бентли обращается к вопросу организмов и объектов. Изоляция любого их них приводит к проблемам:
Психология и социология исследуют взаимодействие организмов и среды — непрерывные события. Их предметом является сочетание этих событий. Ни психология, ни социология не могут сосредоточиться на изолированном организме или объекте (1935, стр. 283).
Бентли переходит к разработке системного или полевого подхода в канторовских терминах. Он развивает эту тему в статьях 1941-го, утверждая что проблематично сделать «хирургический» разрез между организмом и средой. Кожа — не метафизическая граница. Это вытекает из рассуждений про летящую птицу:
Правильное соотнесение организмов и окружающей среды почти равноценно решению проблемы дифференциации наук. Две эти проблемы нужно решать вместе (стр. 307).
Проблемы психологии возникают при ее отделении от других наук:
Я не встречал ситуаций, в которых поведение можно разделить на индивидуальные психологические факты и другие — «социальные». Я не знаю, для каких целей исследования это пригодится. Я никогда не обнаруживал социальное в отрыве от индивидуального психологического, и наоборот. Я не могу установить последовательное различие между функциональными техниками психологии и социологии на основе «индивидуального», «социального» или их аналогов (стр. 329).
Оригинал: Guerin, B. (2015). Arthur F. Bentley's early writings: his relevance to Behavior Analysis, Contemporary Psychology and the Social Sciences.
Текст: Вероника Пачина, Тимур Курицын