Острые когти полной свободы
Про спектакль «Дни Савелия» по роману Григория Служителя и про Михаила Бакирова, «который теперь в столичном театре служит», я был наслышан. И, видимо, эту наслышенность почувствовал (или, скорее всего, подслушал) мой смартфон – и выдал предложение купить билет на этот спектакль, на дату 16 мая 2025 года. Это был день, когда «Михаил Бакиров играл Савелия в Архангельске последний раз», – так мне сказали.
Сразу скажу: после спектакля я нашёл первоисточник, книгу Служителя, прочёл – и лично мне спектакль в версии Андрея Тимошенко понравился больше, нежели авторская версия. Поясню. Текст я воспринял как философствования кастрированного кота, который рассуждает об устройстве мира – но не кошачьего мира, а человеческого. Причём откровения кота так и сочатся пафосом убеждённого эгоиста, который суть Божьего мира «узрел раньше, чем в него попал». И котик этот – хладнокровный хищник, который, к примеру, со спокойной совестью лишил жизни глупую птицу, что помешала ему слушать «каждую ноту любимого allegro» из обожаемого им «L’amoroso».
Философия Савелия меня ничуть не вдохновила. По мне, так это вид нытья по поводу «несовершенства мира», причём нытьё это не вполне оправданное. Ибо «обиженный жизнью субъект» попросту не желает видеть доброту благосклонно настроенного к нему Мира.
Да-да, Мир (я не случайно пишу «Мир» как имя) со дня рождения Савелия и все дни его жизни – добр и даже предупредительно заботлив. Это выражается, прежде всего, в отношении его матери-кошки, его сестёр и тётушки. В первой семье, куда Савелия затащил такой же как он «безотцовщина» по имени Витя Пасечник, тоже кота приняли, не все и не сразу, но приняли. И в салоне красоты, где работала его спасительница Галя, кот чуть ли не служил витриной заведения. И в музее… Везде к коту относились не хуже, чем к людям, что жили или работали рядом. А киргизы! Это же настоящая бригада ангелов-спасателей…
Да, вы можете напомнить мне и про морозы, которые чуть не превратили Савелия в ледышку, и про упыря, который чуть не забил кота, – но это были острые углы реальных границ Полной Свободы. Савелий искал независимости, считал себя Странником, – вот он периодически и достигал границ полной независимости, которые и есть непрерывная цепь опасностей. Все сообщества создают системы зависимостей, чтобы совместно избегать опасностей, угроз для жизни. И когда кто-то решает быть «независимым от всяческих связей и зависимостей», тот обрекает себя на встречу с опасностью… Но в случае Савелия – тут же появлялась то Галя, то киргизы… Мир был добр к нему.
А вот Савелий – был ли он добр к кому-либо?
Он мог стать вождём. В монастыре Савелию предложили продолжить «дело его отца» и стать предводителем «большого коллектива». Но Савелий… на фиг ему нужна такая ответственность?.. Короче, не принял Савелий предложения стать вождём. Его «хата» никоим образом не была встроена в монастырский уклад: его «хата» с краю, точнее, гуляет «сама по себе». Такой вот кот Савелий. Хотя другие коты, например, те, что населяют монастырь, – вполне себе коллективисты, хотя и «фанерные» (в спектакле).
Есть и другая сторона личности Савелия, та, что мерцает на обороте его рассудительного эгоизма, не бросается в глаза, сильно не декларирует себя, но она заметна. Савелий несёт на себе печать ангела смерти. У его мамы-кошки должны были родиться две дочки-кошечки (и они родились) и два сына-котика… Жизнь досталась только одному коту: Савелию. Вспомним и бездомного друга Савелия – нищего, который умер на скамейке. Умирает и улыбчивый кот Гарри. И возлюбленная кота по имени Грета тоже безвременно покидает наш бренный мир… Хотя, думается мне, что дамочка та была уже в почтенном возрасте, так как её полностью устраивал лишённый яичек партнёр (прошу прощения за цинизм заявления). Последний, кого накрывают крылья, точнее, огни и фары смерти, это сам Савелий… Зал в этом месте утирает слёзы: «котика жалко».
Ну а теперь – подробнее про спектакль: почему он показался мне интереснее романа. Сначала я просто смотрел и радовался, что ни одной мысли у меня по поводу происходящего на сцене не возникает. Стенография прекрасная. Свет хороший. Всех актёров слышно. Коты рассуждают как люди, чему я поверить не могу, и сам этот приём – вызвать симпатию к философии матёрого эгоизма за счёт того, что «так думает котик», мне не по душе. Людские персонажи в постановке излишне карикатурные, что вообще поначалу низводило степень моего доверия к действию на сцене на уровень плинтуса…
И вдруг появляется попугай Игги – в исполнении Николая Варенцова.
На сцене появляется персонаж, противопоставивший себя вселенской меланхолии Савелия. Эта дурная птица разбудила меня, мгновенно включив внимание и интерес к спектаклю. Дело в том, что на попугая трудно создать карикатуру: он сам по себе карикатура – и на птицу, и на человека. Образ, созданный Николаем Варенцовым, потому и вызвал во мне доверие к происходящему, потому что «коты» были метафорой (переодетыми людьми), «человеки» на сцене были не вполне настоящими, а как бы «через восприятие кота»… До попугая все кого-то изображали – не себя. А тут – воплощённое громкогласное самодурство в изумрудном оперении. От неожиданности я аж подпрыгнул в кресле.
Дома я нашёл первоисточник Служителя и прочёл прозаическую (не сценическую) версию общения Савелия и Игги. Если коротко, то в романе события разворачивались так.
*** Был декабрь. Шел снег. Кот так замерз, что не мог пошевелиться и стал похож на керамическую статуэтку: «Потом меня кто-то взял и понёс. Моя новая хозяйка меня отпоила, откормила и назвала Каем. Она снимала жильё в большом многоэтажном доме на Большой Полянке, и звали её Галей… В квартире уже проживал попугай Игги. Принял он меня, скажем прямо, неважно. Игги жил в клетке и с утра до вечера вращался, как безумный, на жердочке, кривил на меня один глаз и без конца повторял, что я придурок. Впрочем, придурками он называл и хозяйку, и даже себя самого. Мои попытки заговорить с ним, установить хоть какой-то контакт окончились неудачей. Игги был никудышный собеседник. Атмосфера в доме царила нездоровая, угнетающая».
Заботливая Галя отвезла Савелия в клинику, где ему сделали прививки. «Кроме того, хозяйка приобрела для меня шлейку и стала выводить на прогулку. Я не обижался, потому что это было лучше, чем оставаться дома. Потом она стала брать меня на работу».
Чтобы понять, как кот (точнее, автор романа) относится к жителям Москвы, достаточно описания метро, где «люди трутся друг о друга взглядами. Ненавидят ход вещей. Их головы набиты рваными облаками, ошмётками надежд, материнскими наказами и всей той мутью из телевидения, интернета и компьютерных игр, которая подменяет им память и которая помогает им бороться с самими собой. Единственная их пища и сила – страхи. Страх в каждом из них. Страх быть собой, страх не соответствовать навязываемым призракам, страх оставаться одному. В глотке каждого стынет тихий вопль…» [для меня удивительно: как это уличному коту удалось забраться столь глубоко в мысли совершенно случайных пользователей московского метро, в котором он бывал от случая к случаю? Не верю…]
Галя работала в салоне красоты, и Савелию отвели место у витрины. Вновь не удержусь от яркой цитаты: «Клиентки представляли собой разновидность престарелых девушек с сильно отредактированным замыслом Господа на лице. Определить их возраст было трудно – где-то между двадцатью и пятьюдесятью. Они были холодны и надменны. Губы их были непомерно раздуты, словно их укусила оса, слишком узкие носы лихо задраны кверху, а злые глаза оттянуты к вискам. Казалось, что лица их застегнуты на затылке, и если случайно коснуться секретной прищепки, то маска сорвется и с треском закружится по салону, как воздушный шарик».
Савелию нравилось проводить там время, но у одной из важных клиенток открылась аллергия на котов – и Савелия отправили домой, где он «был вынужден проводить целые дни в компании Игги».
«Это было невыносимо. Попугай окончательно спятил. С утра до вечера он любовался на себя в зеркальце и только в продолжение этих нарциссических сеансов сохранял молчание. В остальное время Игги на все лады обзывал придурками целый мир. Но это бы еще с полбеды. Чтобы скрасить нам часы до своего возвращения, хозяйка придумала оставлять включенным радио «Орфей», и Игги решил, что он певец. «Пока радио моросило Шопеном или Шуманом, попугай помалкивал, но чуть только раздавались первые такты какой-нибудь арии, он начинал что было мочи выть и кричать. Прерывался он только на короткие выпуски новостей, но потом снова возвращался к своим занятиям с утроенной силой. О, как же часто бесталанность и трудолюбие шествуют под руку!»
Согласно тексту Григория Служителя, вопли попугая Игги раздражали не только Савелия, но и студентку, которая навещала соседку сверху, «милую старушку, оплакивающую более сорока лет безвременную кончину своего супруга». Жители соседних квартир вызвали Галю «на разговор», и Галя после этого стала накрывать клетку с попугаем тряпкой. Однако Игги «воспринял это как следующий уровень обучения вокальному мастерству», – и Савелий однажды не совладал с собой. Он отворил дверцу клетки и придушил глупую птицу. Глядя, как летают по комнате разноцветные перья, Савелий «не испытывал ни малейших угрызений совести». Вечером хозяйка отворила дверь, кот перепрыгнул через её ногу и бросился вон…***
Такова история про попугая в романе. А вот в постановке Андрея Тимошенко я увидел нечто иное. Игги, в отличие от всех других персонажей спектакля, не изображал из себя никого кроме самого себя. Если до его появления кот Савелий пытался выдавать себя за мудрого «философа по жизни», хотя вся его философия сводилась к махровому эгоизму; человеческие персонажи на сцене были в меру карикатурны, то тут – такой попугаистый попугай! И реакция Савелия оказалась такой, какой она обычно и бывает в жизни самоценных философов, – он увидел другого самоценного субъекта, да ещё и с демонстративными потугами на артистизм, для которого весь окружающий мир был «миром придурков», хотя вряд ли попугай понимал значение этого слова. «Любовь к музыке» послужила лишь предлогом для убийства: ангел смерти возобладал и продиктовал действие.
Затем был, на мой вкус, самый душевный эпизод спектакля: Савелий на госслужбе в должности музейного кота. Я имею опыт работы в музее, и в нашем учреждении тоже были музейные коты на государственном довольствии. По сути, служба в музее стала пиком карьеры Савелия – ещё бы: Третьяковка, законная охота, сытая жизнь, уважение со стороны сотрудников и дух соперничества со стороны других коллег-хищников, – отношения, хорошо понятные каждому, кто работал в сфере культуры… Пока кот служил в музее, всё это сценическое время я, как зритель, был счастлив за кота. И причины его бегства из музея мне тоже хорошо понятны: сам когда-то писал заявление «по собственному желанию».
В музейном акте спектакля был ещё один момент – с оживающим портретом Лопухиной и толпой «масонов», которые приходят по ночам поклоняться своей «иконе». Это были минуты моей абсолютной благодарности всем случайностям, что привели меня в театр на этот спектакль.
Можно не разделять мировоззрение автора. Можно не соглашаться с концепцией режиссёра, который «так видит» экскурсовода государственного музея. Я, к примеру, совершенно иначе вижу образ монастырского кота, который вербовал Савелия на роль «вождя пролетариата», но всё это не мешало мне наслаждаться действием, происходившим на сцене, после того как меня разбудил выход попугая Игги. Настоящая литература и настоящий театр тем и ценны для человека с воображением, что дают возможность проживать множества жизней – даже те, которые ты и не хотел бы прожить.
Единственную серьёзную претензию хочу высказать разработчику программки к спектаклю. Читать в темноте тёмно-оранжевые имена артистов, положенные на глухой серый фон, – это ещё что за издевательство над зрением гостей театра? Дизайнер сам-то пытался читать своё творение – не с экрана, а с листа во время спектакля? Фу-фу-фу… Представляю, что сказал бы по этому поводу Игги.
И прикольно так, когда в антракте включили свет, было прочесть, что Савелий – это (господи, даже днём при солнечном свете без натуги не прочесть) «Александр Зимин», хотя от начала до самого финала спектакля Савелием на сцене был Михаил Бакиров.