А.И. Колганов. Раскол ВКП(б): троцкизм, сталинизм, бухаринизм.

Свертывание политической и хозяйственной демократии в Советском государстве неизбежно вело к тому, что объективно существовавшие конфликты социальных интересов стали отражаться в политической борьбе внутри правящей (и единственной) большевистской партии. А необходимость политической консолидации партии, представляющей меньшинство общества, предотвращения глубоких разногласий внутри нее, чтобы не утратить власть, неизбежно вела к свертыванию и внутрипартийной демократии (запрет фракций, переход от выборности к фактическому назначению секретарей парторганизаций «сверху»).

Только когда это свертывание внутрипартийной демократии вполне определилось, протест против него принял довольно массовые масштабы, получив отражение в «письме 46-ти» и статье Л.Троцкого «Новый курс». По вопросу о внутрипартийной демократии и бюрократизации партии в 1923 году развернулась острая дискуссия. Руководство партии с трудом сумело одержать в этой дискуссии организационную победу над «критиками» лишь ценой формального признания правомерности большинства их требований.

Другим предметом острых разногласий послужил выдвинутый И.В. Сталиным тезис о возможности строительства социализма в СССР независимо от революций в развитых странах капитализма. Этот тезис легитимизировал пребывание большевиков у власти, оправдывал ее образом «светлого будущего». В самом деле, зачем нужна у власти коммунистическая партия, если она не собирается вести страну к социализму?

Оппоненты И.В. Сталина, несмотря на их обращение к достаточно основательным традиционным марксистским аргументам против возможности социализма в изолированной Советской России, не нашли убедительного ответа именно на последний вопрос. Сталин, кроме того, оказался убедительнее и в ответе на вопрос о том, какова должна быть экономическая политика коммунистической партии в мелкокрестьянской стране. Все другие ответы на этот вопрос, предлагавшиеся как внутри ВКП(б) - сторонниками левой оппозиции и бухаринцами - так и вне ее (меньшевики, сменовеховцы, евразийцы...), оказались недостаточно прагматичными, недостаточно учитывавшими реальные социально-экономические условия и реальную расстановку социально-политических сил.

Однако значительной частью партии линия И.В.Сталина - отчасти осознанно, отчасти интуитивно - оценивалась как стратегическая угроза социалистическим целям. Создавая под вывеской «социализма» то общество, которое реально можно было создать на основе линии партийного большинства, Сталин был готов делать это любой ценой, осуществляя тем самым дискредитацию «социалистического эксперимента». Грандиозные исторические последствия этой дискредитации мы можем в полной мере оценить только сегодня, но многие в ВКП(б) уже тогда испытывали обоснованные опасения по поводу того, каков будет результат проекта «социализм в отдельно взятой стране». Главное сомнение заключалось в том, а что же останется от социализма в случае реализации - пусть и успешной - сталинской линии?

Разумеется, сомнения партийного меньшинства вовсе не означали его отказа от борьбы за социализм в СССР. Однако перспективы этой борьбы для оппозиции не только ставились в контекст международных условий, но и были обусловлены последовательной опорой на использование собственных преимуществ социализма, что приводило ее к резкому неприятию политики движения вперед «любой ценой». Чисто мифологические обвинения оппозиции в том, что она готова-де превратить СССР в дрова для костра мировой революции, были позднейшим изобретением сталинистов, подхваченным и растиражированным позднее монархистами и право-консервативными националистами.

Тем не менее, большая часть и партийного руководства, и рядовых членов партии стояла за проект «строительства социализма в отдельно взятой стране», видя в нем единственную осуществимую возможность как для укрепления социально-экономических позиций страны, так и для своей личной самореализации. Надо сказать, что и в теоретической оценке этого проекта так же не все было однозначно. Партийное большинство могло опереться на признанный авторитет В.И. Ленина, поскольку его позиция в этом вопросе оказалась довольно расплывчатой. Не отказываясь от прежней точки зрения, обусловливающей возможность движения России к социализму революцией в развитых странах, В.И. Ленин в своих последних работах (особенно в статье «О кооперации») сделал ряд заявлений, которые можно было интерпретировать, по меньшей мере, как поиск путей самостоятельного движения Советской России к социализму.

Столь полярный характер воззрений на условия строительства социализма в СССР не мог не привести к острой внутрипартийной борьбе и к расколу большевистской партии.

Взгляд на перспективу строительства социализма в отдельно взятой стране при этом не стал центральным пунктом разгоравшейся полемики. Баталии вспыхивали так же вокруг ряда конкретных вопросов аграрной и промышленной политики, оценки эволюции НЭПа, вокруг политики Коминтерна. А наиболее острыми оказались вопросы бюрократизации партии и государства. И это не случайно - бюрократическая консолидация партии и государственного аппарата, укрепление бюрократического централизма в хозяйственном и политическом управлении по существу рассматривались лидерами партийного большинства как необходимое и желаемое (или хотя бы неизбежно допускаемое) политическое условие форсирования хозяйственного развития и решения неотложных задач экономики. Для оппозиции же именно это тенденция свидетельствовала об опасности вообще сойти с социалистического пути.

В течение 1923-1927 годов происходила борьба партийного большинства за последовательное ограничение внутрипартийной демократии. Одновременно происходила консолидация несогласных с этой линией, приведшая к оформлению «левой оппозиции» во главе с Л.Д. Троцким, затем к появлению отколовшейся от прежнего партийного большинства «новой оппозиции» во главе с Г.Е. Зиновьевым и Л. Б.Каменевым. Однако слабым местом этих оппозиционных течений была неспособность отчетливо сформулировать свою особую линию в сфере социально-экономической политики. Хотя в ряде случаев разногласия носили четко выраженный характер, многие конфликты между оппозицией и большинством выглядели как надуманные споры при принципиальной общности их платформ (особенно это касается выступления «новой оппозиции» на XIV съезде).

Партийное большинство легко пошло на свертывание внутрипартийной демократии и передачу монополии на политическую власть в руки партийной бюрократии ради борьбы с оппозиционными течениями под флагом «единства партии» (что было непререкаемым тезисом и для оппозиции). В результате борьба завершилась вытеснением «левой оппозиции» из партии, что в условиях однопартийности ставило оппозицию вообще вне рамок легальной политической борьбы и открывало дорогу для репрессий против несогласных из числа бывших товарищей по партии. Представители партийного большинства еще не подозревали, что они тем самым подготовили почву для собственной политической (а для многих - и физической) гибели.

Таким образом, у вождей партийного большинства были развязаны руки для произвольного манипулирования «волей партии» и «генеральной линией». Это сразу же проявилось в «год великого перелома» (1929 год), когда вопреки всем прежним решениям съездов партии и Пленумов ЦК была провозглашена политика проведения в кратчайшие сроки массовой коллективизации и раскулачивания, что неизбежно влекло за собой применение силовых методов в отношениях с крестьянством и означало фактическое сворачивание НЭПа. Начала НЭПа были ликвидированы так же в промышленности и в кооперативном движении (а значительная часть кооперативного сектора - крестьянская кооперация, ссудно-сберегательные товарищества, потребительская кооперация, жилищно-арендная кооперация и т.п. - вскоре была просто ликвидирована).

Победа над левой оппозицией позволила сталинской группе в руководстве партии сравнительно легко преодолеть и возникший в связи с отказом от НЭПа раскол внутри правящего большинства по вопросу уже не о возможности строительства социализма в одной, отдельно взятой стране, а по вопросу о том, каким путем идти к социализму. Концепция Н.И. Бухарина, предполагавшая длительную эволюцию НЭПа и движение к социализму через государственный капитализм, была отвергнута и заклеймена как «правый уклон» (тем более что вожди этого течения не решились на организованное политическое сопротивление и быстро капитулировали).

В течение 1929-1933 годов еще возникали более мелкие оппозиционные выступления внутри партийного большинства, но полный отказ от внутрипартийной демократии позволил партийному руководству легко раздавить их, даже и формально уже не считаясь с нормами партийного Устава.

Победа Сталина и стоявшей за его спиной партийной и советской бюрократии была не случайна. На дилемму, принявшую вид спора о строительстве социализма в одной стране - и построить нельзя, и не строить тоже нельзя - он нашел прагматический ответ.

Поскольку для Сталина на первом месте стояли задачи захвата и удержания личной власти, а затем и укрепления величия (в его собственном, конечно, понимании) той державы, в которой он эту власть захватил, постольку вопрос о реальной социально-экономической природе советского строя был для него второстепенным. Над ним не тяготела необходимость воплощать в жизнь какие бы то ни было теоретические постулаты или идейные принципы. В этом смысле Сталин не был доктринером, и это была его сильная сторона в борьбе с соперниками, у которых доктринерство оказалось существенной частью их мировоззрения.

В тоже время идеологическое оформление своей власти не было для него вопросом второстепенным. Он понимал, или, во всяком случае, догадывался, что легитимность власти правящей бюрократии, а вместе с нею - и его самого, освящается революцией, совершенной под социалистическими лозунгами. Поэтому позиция Троцкого, убедительно доказывавшего, что вне мировой революции перспектив победы социализма в СССР нет, Сталина категорически не устраивала. Только демонстрация победоносного движения к социализму могла обеспечить ему статус признанного народного вождя.

Вопрос о формировании подлинно социалистических общественных отношений никогда не волновал Сталина сам по себе. Какая разница, что строить - лишь бы это строительство укрепляло его власть и мощь державы, которой он руководил. Но при этом надо непременно уверять, что строишь именно социализм, а затем - заявить об успешном завершении его строительства. Можно решать задачи догоняющей индустриализации любыми, сколь угодно варварскими методами, разумеется, доступными в тех своеобразных условиях, когда рабочий класс составляет одну из важнейших социальных опор власти, но обязательно уверять, что это и есть движение к социализму.

Таким образом, поскольку чисто буржуазная модернизация в СССР была уже невозможна, а социалистическая самодеятельность рабочего класса, да еще и с прицелом на международную социалистическую революцию была труднодостижимым идеалом, и к тому же категорически отвергалась бюрократическим прагматизмом, Сталин сделал единственно возможный для него выбор. Выбор был таков: индустриализация на основе бюрократической централизации экономики, при отстранении рабочего класса от реальных рычагов политической и экономической власти, при экспроприации не только капиталистического класса, но и мелкой буржуазии, и даже добуржуазного крестьянства. Это создавало возможность как максимальной концентрации хозяйственных ресурсов на задачах индустриализации, так и дополнительной мобилизации этих ресурсов за счет всех основных социальных слоев советского общества. Таким образом, Сталин нашел реалистический ответ на вопрос, как завершить широкомасштабный капиталистический промышленный переворот в государстве без буржуазии.

Противники Сталина и слева, и справа не имели такого прагматического ответа. Программа Бухарина - программа движения к социализму через широкое развитие государственного капитализма - тут же оборачивалась риском капиталистической реставрации в условиях неизбежного роста буржуазных социальных слоев. Кроме того, она существенно ограничивала возможности обеспечить догоняющую модернизацию принудительной мобилизацией хозяйственных ресурсов, как за счет крестьянства, так и за счет рабочего класса.

Программа Троцкого (которая к тому же еще не была внятно сформулирована к середине 20-х гг.) - ограничивать рост буржуазных слоев, а основную ставку сделать на форсированное развитие социалистического сектора на основе развития инициативы и самодеятельности пролетариата (увлекающего за собой и крестьянство) - была довольно выверенной с точки зрения теории социализма, но практически, в условиях России, не реалистичной. Не было в тогдашней России (да и не могло быть) столько и такого рабочего класса, который смог бы поднять задачу, возложенную на него идеологами «левой оппозиции». Некоторые из их лидеров позднее начали догадываться об этом обстоятельстве. В одном из писем Христиана Ваковского можно найти довольно верный (хотя и не очень глубокий) анализ состояния советского рабочего класса, объясняющий его неспособность противостоять сталинской бюрократии. Однако эти обстоятельства еще не осознавались лидерами оппозиции как объективные препятствия для самостоятельного исполнения рабочим классом ведущей роли в социалистическом преобразовании общества по линии не только политического, но и экономического господства.

Сталин политически победил не только на поле идеологических споров, призванных обосновать выбор курса дальнейшего развития страны. Сталин победил и вопросе выбора баланса тех социальных сил, на которые он мог бы опереться в своей политике. Его программа опиралась на компромисс двух наиболее влиятельных социальных групп, одинаково заинтересованных и в индустриализации, и в недопущении буржуазной реставрации. Это был компромисс рабочего класса с бюрократией при ведущей роли последней.

Сталинская власть была во многом схожа с бонапартистским режимом, как власть, смиряющая разрушительное противоборство различных социально-классовых сил, создающая принудительный компромисс между ними, а потому и приобретающая относительную самостоятельность (благодаря опоре на пассивные социальные слои, опасающиеся развертывания социально-классового конфликта). Отражая интересы в первую очередь бюрократии, Сталин не был ее послушной марионеткой, воплощая в своей фигуре необходимость для бюрократии искать для себя более широкой социальной опоры в лице рабочего класса (что выразилось в создании и постепенном наращивании системы социальных гарантий). Подчас он натравливал рабочий класс на бюрократию, чтобы обеспечить себе возможность политического балансирования и не нести прямой политической ответственности перед выдвинувшим его к власти социальным слоем. Оба этих слоя (и рабочие, и бюрократия) были объединены также своим неприятием любой возможности социального и политического выдвижения буржуазных и мелкобуржуазных слоев.

Линия Бухарина требовала компромисса с мелкобуржуазными, а отчасти и с буржуазными элементами. А такой компромисс был весьма неустойчив и непрочен, ибо буржуазная и мелкобуржуазная его стороны были заведомо против любых игр в «строительство социализма», да и просто против форсированной индустриализации на спине крестьянства.

Линия Троцкого требовала опоры на рабочий класс против бюрократии. Но эта позиция была нереалистичной в условиях, когда, как констатировал В.И.Ленин, «поголовная организация пролетариата диктатуры его осуществить не может» [1], так как рабочие были не только меньшинством в обществе, но вдобавок еще и необразованным, малокультурным в своей основной массе меньшинством, подвергшимся, кроме того, значительной люмпенизации и деклассированию в ходе гражданской войны. Противостоящая же рабочим бюрократия концентрировала в своих рядах наиболее энергичные и организованные (а нередко и высокообразованные) элементы различных социальных групп.

Победа сталинской линии не была простым следствием объективно более прагматического решения проблемы перспектив развития СССР. Это решение было чревато серьезными идейными, политическими и социальными конфликтами. Ведь программы его противников также не были ошибочными от начала до конца, и содержали в себе рациональные элементы, от которых Сталин во многом отказался.

Если программа Бухарина не могла быть надежной основой для строительства социализма, не решая вопрос о социально-политических последствиях хозяйственного подъема буржуазных и мелкобуржуазных слоев, то содержавшиеся в ней стремление к поддержанию баланса экономических интересов между пролетариатом и крестьянством, и в связи с этим - выбор экономически сбалансированных темпов индустриализации, и опора на принципы добровольности и экономической заинтересованности в деле кооперирования крестьянства, были вполне рациональными. Если программа Троцкого переоценивала готовность тогдашнего капитализма даже в наиболее развитых странах к социалистической революции, то делавшийся в ней упор на инициативу и самодеятельность рабочего класса и необходимую для этого политическую демократию, хотя вряд ли мог привести страну к подлинному социализму, все же мог послужить важным фактором большей устойчивости и гибкости советского строя, его способности к дальнейшей прогрессивной эволюции. По своему объективному смыслу именно эта программа могла заложить основы для дальнейшей эволюции советского строя в сторону действительного социализма (по мере накопления необходимых социально-экономических и социально-культурных предпосылок и изменения международных условий).

Примечания:

[1] Ленин В.И. О профессиональных союзах, о текущем моменте и об ошибках т. Троцкого // Ленин В.И. Полн. Собр. Соч. т. 42. с. 204