Путь изгнанника. Часть шестая.

Дождь хлестал косо, ледяными иглами, превращая лесную тропу в коричневую жижу. Каждый шаг отдавался огненной болью в бедре. Тот проклятый костяной шип из прошлой стычки – он глубоко вошел, и яд, древний и мерзкий, медленно разъедал плоть и волю. Даккар оперся о мшистый ствол сосны, скрипя зубами. Перед глазами плыли черные пятна. "Умрешь тут, Принц Костей. Как последний пёс. И кости твои никто не упокоит. Иронично."

Мысль была горькой. Почему я? Почему всегда я? Потому что кто-то должен. Потому что страх людей перед смертью рождает чудовищ, а их страх перед теми, кто эти чудовища укрощает – еще больших чудовищ. Цикл. Бесконечный, как болотная трясина. Он с силой оттолкнулся от дерева, заставив себя идти. Цель была – Пень. Не просто пень, а Сердце Леса, Убежище. Место, где древние духи, друиды и сказочные твари, гонимые миром людей, находили приют. Говорили, там можно исцелить даже смертельную рану. Но попасть туда… это было испытание не для тела, а для души. И для понимания Леса.

Лес не любит чужаков, – думал Даккар, продираясь сквозь колючий кустарник, каждый раз вскрикивая от боли в ноге. А я – чужак вдвойне. Эльф, да еще и некромант. Несу в себе запах могилы и тлена. Лес почувствует. Или уже почувствовал. Он вспомнил Светлану. Ее каштановые волосы, теплый взгляд, полный благодарности… и неловкой, опасной надежды. Забудь. Твоя дорога – грязь, кости и шепот проклятий за спиной. Ее дорога – светлые залы и княжеские женихи. Скрещение путей – ошибка. Горькая, красивая ошибка. Боль в ноге слилась с новой, тупой болью в груди. Он застонал.

Именно тогда из-под корней огромного дуба, с шумом, похожим на смех грязной воды, высыпали они.

Лесовики.

Маленькие, по пояс Даккару, но коренастые. Кожа – как замшелая кора, зеленовато-бурая. Глаза – три штуки на морщинистых мордах, два по бокам, третий, поменьше, посреди лба. Все три – блестящие, злые, полные злорадного любопытства. Одетые в лохмотья из папоротника и грибных шляпок, они запрыгали вокруг него, тыча в него кривыми пальцами с ногтями-щепками.

– О-о-ой! – запищал один, с особенно длинным носом-сучком. – Гляньте-ка, братцы! Эльф-то какой! Весь в грязи, как свинюшка! И хромает! Ай да хромает!

– Пахнет! – завопил другой, с шишкой вместо носа. – Пахнет могилкой да червячками! Фу-у-у! Не лесной запах! Чужак! Чу-жак!

– Упал бы да и сдох! – засмеялся третий, плюхнувшись на корточки прямо перед Даккаром. – Лес чище был бы! Чи-и-ще!

Даккар остановился, опираясь на посох. Глаза его сузились. Боль и усталость сменились холодной яростью. Он мог бы… одним жестом. Связать их тенями. Или заставить корни дуба вцепиться в их противные зеленые ноги. Но что это докажет? Что он сильнее? Лесовики знали это. Их сила была не в магии, а в знании леса, в умении досаждать, путать следы, наводить морок. И в абсолютном отсутствии страха перед чем бы то ни было, кроме, может, своего Лесного Старшины.

– Отойдите, – прохрипел Даккар, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Я иду к Пню. Не мешайте.

Лесовики завизжали от восторга.

– К Пню! Слышали?! К Пню-у-у! – завопил Длинноносый. – Да кто ж тебя, падальщика, к Пню пустит?! Старшина сожрет! Друиды в дубы превратят! Ха-ха-ха!

– И ногу тебе отгрызут! – добавил Шишконосый, делая вид, что кусает воздух. – Отгрызу-у-у! И съем! С ядовитым шипом!

Даккар попытался шагнуть мимо. Лесовик с шишкой вместо носа ловко подставил ножку. Эльф пошатнулся, боль в бедре вспыхнула адским пламенем, он едва удержался, впиваясь посохом в грязь. Хохот лесовиков стал оглушительным.

И тут в воздухе разлилась музыка.

Нежная, пронзительная, зовущая куда-то ввысь, к солнцу, которого не было видно за тучами. Она обволакивала, обещала покой, забвение, вечную радость. Даккар почувствовал, как боль немного отступила, уступая место сладкой, опасной истоме. Лесовики замолчали, насторожив все три глаза.

На нижнюю ветку огромной липы, прямо над тропой, опустилась девоптица.

Она была прекрасна и чужда. Тело – женское, гибкое, с кожей цвета слоновой кости, облаченное в струящиеся одеяния из перьев и тумана. Но вместо рук – великолепные, переливчатые крылья, сложенные за спиной. Голова – гордая, с высокими скулами и огромными, миндалевидными глазами цвета лесной глубины. А вместо волос – ниспадающий каскад длинных, шелковистых перьев, переливающихся всеми оттенками золота и бронзы. Сирин. Или Алконост. Существо из старых сказок, чей голос мог увести в смерть или даровать исцеление. Ее глаза, полные древней мудрости и холодного любопытства, устремились на Даккара. Губы тронула легкая, насмешливая улыбка.

– О-о-о! – пропела она, и ее голос был подобен серебряным колокольчикам, смешанным с шелестом листьев. – Кого несет Лес на своих корнях? Не Принц ли Мрака, Повелитель Тлеющих Костей? Как низко ты пал, владыка теней! Хромаешь, как подраненный волк, и воняешь… о, как ты воняешь болью и ядом!

Лесовики снова захихикали, но уже тише, с опаской поглядывая на девоптицу.

Даккар поднял голову, встречая ее насмешливый взгляд. Усталость боролась с гневом и… странным ощущением. Ее голос, даже полный насмешки, был как бальзам. Он заглушал шепот яда в крови.

– Я иду к Пню, – повторил он, уже не надеясь. – Ищу исцеления. Или конца. Лесу, наверное, все равно.

Девоптица склонила голову набок, перья колыхнулись.

– К Пню? – пропела она снова. – Ты? С твоей черной душой и руками, пачканными в некромантии? Друиды возмутятся. Духи деревьев зашелестят гневно. – Она засмеялась, и этот смех был как падающие с веток капли после дождя. – Забавно! Очень забавно! Представь, Повелитель Трупов, молящий о жизни у Древа Жизни! Ха!

– Пусть не пущают! – смело пискнул Длинноносый лесовик. – Он чужак! Вонючий!

– Да! – подхватил Шишконосый. – И хромой! Нам его не надо!

Девоптица расправила крылья, осыпая всех вниз легким серебристым инеем. Лесовики ахнули и притихли.

– Молчите, глупые корнегрызы, – ее голос потерял насмешку, став властным и холодным. – Ваш смех – треск сухих веток. Его боль… его боль настоящая. Глубокая. Как трещина в древнем камне. – Ее крылья мягко взмахнули, и она спустилась ниже, почти касаясь ногами земли перед Даккаром. Ее огромные глаза впились в него, казалось, видя не только рану, но и все его прошлое, все сомнения, всю горечь. – Ты идешь к Пню не только за исцелением тела, Дитя Тьмы. Ты идешь за… пониманием? За тем, чтобы лес признал тебя? Не чужаком, но… частью? Даже такой?

Даккар не ответил. Что он мог сказать? Она видела насквозь. Эта мысль, глупая, детская – быть принятым не людьми, на них он давно махнул рукой, но этим древним, диким миром – она действительно теплилась где-то в глубине, под слоями цинизма. Как росток под камнем.

– Это безнадежно, – прохрипел он наконец. – Я то, что я есть.

Девоптица снова улыбнулась, но теперь в улыбке была тень… нежности? Сожаления?

– Лес принимает все, что живет по его законам, – пропела она. – Даже тени. Даже смерть – часть цикла. Твоя магия… она не природна. Она против естества. Но твоя воля… твоя упорная, глупая воля идти, несмотря на боль… – Она махнула крылом в сторону лесовиков. – Помогите ему, болотные прыгуны. Донесите до Ручья Звенящих Камней. Там ждите.

Лесовики переглянулись всеми тремя глазами. Они явно были не в восторге.

– А зачем нам? – буркнул Шишконосый.

– А что нам будет? – добавил Длинноносый.

Девоптица взметнулась вверх, ее крылья зашуршали, как шелк.

– Будет то, что будет! – пропела она уже издалека, ее голос растворялся в дожде и шелесте листвы. – Или хотите, чтобы я спела вам колыбельную? Вечную?

Лесовики затряслись. Видимо, "вечная колыбельная" звучала для них как смертный приговор.

– Ладно! Ладно! – завопил Шишконосый. – Поможем вонючке! Только побыстрее!

К Даккару подошли два самых крепких лесовика. Их прикосновение было неожиданно сильным и… не противным. Пахло мхом и грибами.

– Держись, костолом! – буркнул один. – И не облокачивайся сильно, а то нос откушу!

Они ловко подхватили его под руки, взяв на себя большую часть веса. Их маленькие ноги уверенно ступали по самой скользкой грязи, по корням, по камням. Движение стало возможным. Быстрым, почти летящим. Дождь бил в лицо, но боль отступала, уступая место ошеломлению. Помогают. Эти вонючие, вредные твари… и та высокомерная птица… помогают.

Они шли молча. Лесовики ворчали себе под нос, но несли аккуратно. Даккар смотрел на их зеленоватые затылки, на третий глаз, беспокойно бегающий по сторонам. "Чудовища". Люди назвали бы их так. Как и меня. Но у них есть свой кодекс. Свои страхи. Своя… странная милость. Он вспомнил слова девоптицы: "Твоя воля… упорная, глупая воля…". Может, в этом был ключ? Не в силе магии, не в титулах, а в простом, упрямом движении вперед, даже когда все против?

Они вышли к ручью. Вода бежала по гладким, разноцветным камням, звеня, как тысячи крошечных колокольчиков. Лесовики бережно усадили Даккара на плоский, теплый камень у воды.

– Жди, – сказал Длинноносый. – Больше не наша забота. И носа не кажи, больше не поможем! – Но в его трех глазах не было злобы. Было что-то вроде… удовлетворения от выполненного приказа? Или любопытства?

Они юркнули в кусты и исчезли. Даккар остался один. Звон ручья был целебным. Боль притихла, стала тупой, фоновой. Он ждал. О чем думал? О Светлане? О костяном чудовище? Об отце? Нет. Он думал о зеленых, трехглазых мордах и о прекрасном лике девоптицы. О том, что "чудовища" могут смеяться, бояться вечной колыбельной и… помогать. О том, что путь к Пню – это не только физическое расстояние. Это путь к пониманию, что границы между светом и тьмой, природой и магией, "своим" и "чужим" – гораздо тоньше и причудливее, чем ему казалось. И что его черная душа, его магия смерти – возможно, тоже часть какого-то большого, непонятного Леса.

Вода в ручье внезапно застыла. Звон умолк. Воздух сгустился, наполнившись запахом старой древесины, смолы и… силы. Перед Даккаром, словно вырастая из самой земли и воздуха, возник силуэт. Не человек. Не зверь. Древнее. Могучие ветви вместо рук, лицо, вырезанное временем и мхом на огромном, живом пне, глаза – как два глубоких омута, полных бездонного знания и тишины. Древо-Страж. Хранитель подступа к Пню.

Оно не говорило. Оно смотрело. Взгляд его проникал под кожу, в кости, в самую суть души Даккара. Взгляд видел некроманта, принца, изгоя, страдающего от яда, того, кого привели лесовики и о ком пропела Сирин.

Даккар не опустил глаз. Он встретил этот взгляд. В его серебристых глазах не было вызова, не было мольбы. Была лишь усталость, боль и… принятие. Принятие своей сути, своего пути, и того, что решение – не за ним.

Древо-Страж молчало вечность. Потом оно… отступило. Не шагом, а словно растворяясь, становясь частью леса позади. Перед Даккаром открылась тропа, которой не было секунду назад. Узкая, залитая странным, теплым светом, идущая вглубь, туда, где воздух звенел от древней магии и шепота листьев на забытых языках. Дорога к Пню.

Даккар встал. Боль была, но теперь она казалась просто досадным препятствием. Он сделал шаг на освещенную тропу. За ним, из кустов, донеслось тихое, уже беззлобное хихиканье. И где-то высоко в кронах – легкий, одобрительный перезвон крыльев, похожий на эхо Звенящего Ручья.

***