Путь изгнанника. Часть пятая
Оно пришло ровно в полночь.
Сначала завыл ветер. Не просто завыл – он заскрежетал, засвистел, словно тысячи костяных дудочек. Потом земля задрожала. Из тумана, сгустившегося в непроглядную стену, вышло… оно.
Чудовище. Три метра ростом, сплетенное из тысяч костей – человеческих, звериных, каких-то неведомых существ. Кости скрепляла какая-то черная, живая смола, пульсирующая зловещим светом. На месте головы – огромный череп какого-то доисторического зверя с пустыми глазницами, пылающими холодным, синеватым огнем. Руки-костяные хваталки с крючьями вместо пальцев. Оно двигалось неловко, скрежеща, но невероятно быстро. От него несло леденящим холодом и запахом старой могилы.
– ЩИТЫ! – заорал сержант. Стражники, дрожа от ужаса, но вымуштрованные, сомкнули ряды перед повозкой и князем, который вытащил меч, отталкивая Светлану назад. – КОПЬЯ!
Чудовище издало звук – не рев, а скрежещущий визг, от которого кровь стыла в жилах. Оно ринулось вперед.
Бой длился мгновения. Копья ломались о костяную броню, как спички. Щиты крошились под ударами костяных кулаков. Кости чудовища оживали, отрывались, летели, как стрелы, впиваясь в тела стражников. Один человек был буквально разорван пополам. Другой – проткнут насквозь острой берцовой костью. Сержанта чудовище схватило за голову и… сжало. Череп хрустнул, как орех. Кровь и мозги брызнули на стволы деревьев.
Адриан Валирский, старый воин, бросился вперед с яростным криком. Его меч, скованный из отличной стали, со звоном ударил по ребру твари. И… застрял. Черная смола обволокла клинок, потянув его к себе. Костяная лапа метнулась, как клешня. Князь успел отпрыгнуть, но крюк впился ему в бок, разрывая кольчугу и плоть. Адриан рухнул с глухим стоном, хлынувшая кровь окрасила лесную подстилку в черный цвет в лунном свете.
– ОТЕЦ! – закричала Светлана, бросаясь к нему. Но костяная лапа чудовища была уже над ней. Пустые глазницы пылали холодным огнем, безгубый рот черепа растянулся в жуткой ухмылке. Она вскрикнула, закрывая лицо руками.
В этот момент между ней и чудовищем возникла черная стена. Невидимый барьер. Костяной кулак ударил по нему с оглушительным грохотом, как по наковальне. Барьер треснул, но выдержал.
Даккар стоял рядом, руки его были подняты, пальцы искривились в сложных знаках. Лицо искажено напряжением. Его черный плащ развевался в незримом вихре магии.
– Ënebrâ Ṁütuḳ Ȩnviolabïl Ṭïns! – его голос прозвучал громовым ударом. Тени у его ног взметнулись, как копья, впиваясь в ноги чудовища, пытаясь сковать. – Грим! Князя! Живо!
Кобольд, дрожа, но послушный, бросился к истекающему кровью Адриану, стащив с себя пояс, чтобы сделать жгут.
Чудовище взревело от ярости. Оно рванулось, сломав тенистые оковы. Костяная лапа снова ударила по барьеру Даккара. На этот раз он не выдержал, рассыпавшись черными искрами. Сила удара отбросила Даккара назад. Он упал на колени, из носа хлынула кровь.
Чудовище схватило Светлану. Его костяные пальцы сомкнулись вокруг ее талии, поднимая в воздух. Она завизжала от боли и ужаса. Существо развернулось и скрылось в тумане, унося свою добычу. Его скрежещущие шаги быстро затихли в глубине леса.
Даккар поднялся, стирая кровь с лица. Его глаза горели холодным огнем, почти таким же, как у чудовища, но человеческим. Яростью. Решимостью.
– Грим! – его голос был хриплым, но твердым. – Останови кровь. Держи его в живых. Любой ценой. Я вернусь.
– Куда?! – запищал кобольд, из последних сил перетягивая рану Адриана, который стонал, теряя сознание. – Оно же ее уже…
– Она жива! – перебил Даккар. Он уже шагал в туман, в направлении, куда утащили Светлану. Его силуэт растворился во мгле. – Оно хочет свежего мяса… но сначала – ритуал. У меня есть время.
Он шел по следу. Не физическому – следу страха, боли, молодой жизни, которую тварь уносила в свое логово. Темная магия вела его, как путеводная нить, сквозь хаос тумана и гниющих деревьев. Он чувствовал ее страх – острый, чистый, пронзительный. Чувствовал холодную, мертвую жадность чудовища.
Логовом оказалась огромная, полуразрушенная часовня, затерянная в самой чаще. Камни почернели от времени и влаги, крыша провалилась. Внутри, в центре, где когда-то был алтарь, лежал огромный, покрытый мхом и рунами камень. На нем – Светлана. Ее руки и ноги были прикованы к камню живыми, шипящими корнями черной смолы, что пульсировала по телу чудовища. Она билась, плакала, звала отца. Ее шуба была разорвана, обнажая тонкую рубашку и соблазнительные изгибы тела, но сейчас это было лишь воплощение уязвимости и ужаса.
Чудовище стояло над ней. Его костяные пальцы с крючьями скользили по ее щеке, оставляя царапины. Безгубый череп наклонился, синеватый огонь в глазницах пылал в сантиметрах от ее лица. Из черепа вырвался шипящий звук, похожий на втягивание воздуха. Оно готовилось к трапезе. К поглощению жизни.
– Нет! – крикнула Светлана, отчаянно, не надеясь на спасение.
– Öurbť Mümbrüæ! – прогремел ответ.
В дверной проем рухнувшей часовни ворвался вихрь теней. Он ударил в чудовище, сбивая его с ног. Костяное тело с грохотом рухнуло на каменный пол. Даккар вошел. Он шел по гниющим плитам, его руки пылали черным пламенем. Лицо было бледным, из носа снова текла кровь – цена за скорость и силу.
– Отпусти ее, – его голос был тихим, но наполненным нечеловеческой властью. – Твой цикл закончен.
Чудовище поднялось со скрежетом. Оно завыло, не от боли, а от ярости. Оно ринулось на Даккара. Костяные хваталки взметнулись.
Даккар не отступал. Он парировал удары вспышками темной энергии, заставляя кости трещать и чернеть. Он уворачивался с эльфийской грацией. Его заклинания били точно, разрывая связующую смолу, дробя кости. Это была дуэль не на жизнь, а на уничтожение. Магия Даккара против древней, одичавшей силы стражника, превратившегося в палача.
– S̈ïngî Řtä́! – Даккар сомкнул руки перед собой. Черное пламя сгустилось в шар и выстрелило вперед, как пушечное ядро. Оно ударило в центр костяной груди чудовища.
Раздался оглушительный треск. Кости разлетелись веером. Черная смола взорвалась липкими брызгами. Голова-череп с диким визгом отлетела в угол и разбилась о стену. Синеватый огонь в глазницах погас. Гора костей рухнула, рассыпаясь на части. Живая смола зашипела и застыла, превратившись в безвредную черную корку.
Даккар тяжело дышал, опираясь о колонну. Пот стекал по его лицу, смешиваясь с кровью. Он подошел к камню. Корни смолы, лишившись источника, ослабли. Он одним резким движением темного пламени пережег их. Светлана рухнула с камня, прямо в его руки. Она дрожала, как лист, рыдая, вцепившись в его плащ.
– Т-ты пришел… – всхлипнула она, поднимая заплаканное лицо. – Я звала… я думала…
– Я всегда прихожу, – тихо сказал Даккар, неожиданно для себя самого. Он осторожно снял с нее остатки черной смолы. – Но не всегда вовремя. Твой отец…
– Отец! – вспомнила она, ужаснувшись. – Он жив?!
– Гримуальд делает что может. Идем.
Он поднял ее. Она была тяжелой, теплой, живой. Она прижалась к нему, и он почувствовал ее сердцебиение – частый, испуганный стук жизни. Это был странный контраст с холодом смерти, которым он был окружен.
Гримуальд совершил маленький подвиг. Используя грязные тряпки, свой пояс, найденные в повозке остатки бинтов и отчаянное бормотание, он сумел остановить кровь Адриану. Князь был без сознания, бледен как смерть, но дышал.
Даккар уложил Светлану рядом с отцом в повозку. Она тут же прижалась к нему, гладя его холодную руку, шепча слова ободрения, которых он не слышал. Даккар впрягся в оглобли вместо убитых лошадей. Его эльфийская сила позволяла двигать повозку, хоть и медленно. Гримуальд толкал сзади, пыхтя и ругаясь.
Они шли всю ночь. Даккар вел их безошибочно, чувствуя выход из леса. Светлана не сводила с него глаз. Ее взгляд, еще недавно полный страха, теперь сиял благодарностью, восхищением и… чем-то более теплым. Более глубоким. Она видела его силу, его жертву, его холодную, но несомненную доброту. Видела кровь на его лице, усталость в его движениях. Видела спасителя.
На рассвете они выбрались из Чернолесья. Первые лучи солнца осветили дорогу. Адриан очнулся. Он слабо застонал, открыл глаза. Увидел дочь, живу, невредимую, сидящую рядом. Увидел Даккара, стоящего у повозки, вытирающего кровь с лица. Понимание пришло медленно, сквозь боль и слабость.
– Эльф… – хрипло произнес князь. – Ты… ты спас ее? И… меня?
Даккар кивнул, не глядя на него, глядя на восходящее солнце.
– Чудовище?..
– Упокоено.
Адриан Валирский закрыл глаза. Сложная гамма чувств отразилась на его изможденном лице: стыд за свои слова, неловкость, огромное облегчение и… признательность.
– Благодарю, – выдавил он. Слова дались ему тяжело, но они были искренними. – Я… я в долгу. Княжеский долг. Имение Валиров… всегда открыто для тебя. Любой гость… любой каприз… – Он посмотрел на дочь, которая смотрела на Даккара, не отрываясь. В ее глазах горел тот самый огонь, который не спутать ни с чем. Огонь влюбленности. Адриан вздохнул, но ничего не сказал. На этот раз.
Даккар почувствовал этот взгляд. Он обернулся. Золотистые глаза встретились с темными, сияющими. Светлана улыбнулась ему – робко, но так тепло, так ярко, что казалось, осветила весь серый рассвет. В этой улыбке была благодарность, восхищение и обещание… чего-то большего. Он быстро отвел взгляд, к горлу подступил незнакомый комок. Он лишь кивнул, сухо.
– Валиры в безопасности. Наша дорога здесь расходится. Грим, пошли.
Он повернулся и пошел прочь по дороге, не оглядываясь. Гримуальд поковылял за ним, оглядываясь на повозку, на Светлану, которая смотрела им вслед, пока они не скрылись за поворотом.
– Господин, – запищал кобольд, догоняя. – А мешочек с золотом? Хотя бы за спасение князя и красавицы? Княжна-то как на вас смотрела! Прямо есть хотела!
Даккар не ответил. Он шел быстрее. Солнце вставало выше, но внутри него было странное смятение. Тепло ее взгляда… и холодная тень предчувствия. Он спас ее сегодня. Но что будет завтра? Он был Принцем Костей, Хозяином Тьмы. Его мир был миром смерти и одиночества. Ее мир – свет, жизнь, любовь. Их дороги сошлись на миг, спаянные кровью и ужасом. Но они не могли идти вместе. Он знал это. Как знал и то, что образ каштановых кудрей и темных, влюбленных глаз теперь навсегда останется в нем – еще одной незаживающей раной в его бессмертном, но таком израненном сердце. И где-то в глубине души, холодной и рациональной, уже шевелился червь сомнения: а не опоздал ли он все же? Не для нее ли? Не для себя? Но он гнал эти мысли прочь, глубже уходя в тень своего плаща. Впереди была дорога, болота, неупокоенные мертвецы и вечный шепот костей под ногами. Его дорога.
***