СЕМИДЕСЯТАЯ ОСЕНЬ (часть 3.)

ДВОРОВЫЕ ИГРЫ МОЕГО ДЕТСТВА

1. У нас во дворе, как только снег сойдёт и чуть асфальт просохнет, девчонки тут же рисовали мелом «классики». Их много видов, наши играли в классические – прямоугольник делится пополам, каждая половинка расчерчивается на «классы», чтобы пять туда, пять обратно. Играют круглой коробочкой-биткой, которую надо толкать ногой. Битку у нас делали из баночки от гуталина. Чаще всего туда мокрого песка насыпали, чтобы биток был не тяжёлый и не лёгкий. И понеслась!

В простые « классики» играла малышня – толкнут биток ногой, за ним пешком идут. Это для детворы. Кто постарше, тот уже играл на одной ножке. Это сложнее. Если встал на вторую, считается, что стратил, уступаешь ход другому.

Наши асы - Валя и Танюха играли в классики «ножку не шевеля». Это значит, что биток можно толкнуть, потом можно прыгнуть за ним на одной ноге, но уже нельзя перед битком скакать, прицеливаться, надо бить сразу. Это сложно. Нужны ноги крепкие, умение держать равновесие, глазомер, хладнокровие и воля к победе. Смотреть, как сражаются профи, было одно удовольствие.

Считалось, что классики девчачья игра, но мало кто из пацанов мог соперничать с лучшими нашими девчонками. Ноги у меня были крепкие, занимался в Доме пионеров танцами, равновесие хорошо держал, всё в порядке было с глазомером. Но проигрывал девчонкам на первых порах! Там надо приловчиться к битку, почувствовать его. Чуть сильнее ударил – он выскочил за классы и всё пропало. Вы скажете, опять старик детские забавы вспомнил, никак ностальгия покоя ему не даёт. А вот нет! Не о прошлом думки мои, о будущем.

2.

Шёл сегодня по городу, через дворы старался пройти, так короче, а все закоулки в этом городе знаю, как пять пальцев. И что вы думаете – нигде не увидел на асфальте нарисованных «классиков»! Май на дворе, а никто в «классы» не играет, через скакалку не прыгает.

Помните, была невероятно популярная игра в «резинку». Там иные ловкие девчушки такие кружева ногами плели, что уму не постижимо! Вы, может, видели где, играют? Мне не посчастливилось, не увидал!

У меня во дворе шикарная спортплощадка. Просто супер! Там можно в баскетбол, волейбол, бадминтон, мини-футбол - есть ворота, настоящие. Да во что хочешь можно там, а никого нет! Всё есть – детей только нет.

Видел сегодня в парке Победы. Сидят на лавочке – юноша и девушка. Весна, красота кругом, птички щебечут, волнуя воображение, а они уткнулись в свои айфоны. И что вы думаете – я спросил, интересно просто – оказалось, СМС-ки друг другу пишут. Катастрофа! Да шепни ты ей на ушко то, что надо говорить девушкам весной, и всё! Так шепни, чтобы она почувствовала, как бешено колотится твоё сердце от её близости, её красоты и весны вокруг! Разве СМС-ка даст тот эффект?

С весны по глубокую осень мы жили в нашем дворе. Мы круглый год на улице жили, и зимой забав немерено, но всё-таки зимой холодновато. А весной, летом и осенью, пока уж совсем не развезло, с улицы никого не загонишь. Когда мать кому-то строго велела идти в дом немедленно, так слёзы, рёв, ибо горе великое. Вечерами женщины в нашем дому выходили во двор и кричали – «Колька, домой!», «Васька, иди сюда, а то уши оборву!» . А как уйдешь, когда жмурки только начались?

У нас прятки жмурками назывались. Фантастически увлекательное дело! Но давайте, всё по порядку. Не претендую на полноту изложения, что-то, может, и запамятовал уже, но мы в нашем дворе с утра до ночи играли в самые разные игры.

3.

ДОЧКИ-МАТЕРИ. Игра для малышей, но все через это прошли. Моя соседка, Танюха, мой самый верный друг по сей день, мы с ней годки, была мамой, я, соответственно, отцом. А Танину сестру Ленку, мы назначали дочкой. Ей годика четыре было, нам где-то по 6. Играли в подъезде под лестницей, где был замечательный закуток. Таня приносила из дома простыню и какие-то тряпки, я приносил маленькую табуретку – это был стол. Простынёй завешивали вход, тряпки клали на пол, это была кроватка.

Ленка ни за что не хотела ложиться спать, упиралась руками и ногами, несносный ребёнок! Но тут я отправлялся на работу. На лошадке, роль которой исполняла специальная палочка. Естественно, с саблей, потому что мало ли что.

Обогнув песочницу и часть двора, скакал прямиком в магазин. Там Катька с того подъёзда торговала всякими интересными вещами. У неё мать работала продавщицей в гастрономе, она сызмальства пошла по стопам. Песок – это манка, разные мелкие камешки – леденцы. Но были и более съедобные товары - морковку Катька где-то дёрнула за домом, у нас там, в палисаднике, были огородики, да ещё и лука пёрышки.

Танюха из «манки» варила для Ленки кашу, но та ни в какую не хотела есть, И «леденцы» даже не попробовала. Точнее, попробовала и начала орать, потому что её обманули, это не конфетки. На крик выбегала их мама, тётя Нина, царствие небесное, и велела нам Ленку не дразнить. А мы-то её и не дразнили вовсе, мы просто играли все вместе в дочки-матери.

4.

Игр с мячом было множество, вот некоторые из них.

ШТАНДАР. Количество игроков не ограничено. Суть в следующем: один игрок, который так и называется - штандар, его выбирают по считалочке - бросает мяч верх, а все в это время разбегаются в разные стороны. Штандар ловит мяч и кричит - «штандар!».

Игроки должны остановиться там, где их застиг приказ. Штандар выбирает жертву и делает в том направлении три прыжка, после чего целится и кидает мяч. Если попал, «подстреленный» игрок становится штандаром, а если промазал – все опять бегут, кто куда, а штандар бежит за мячом, и потом всё сначала.

ВЫБИВНОЙ. В нашем дворе самая популярная игра. За нашим домом был цемзаводской детсад, к нему проложили асфальт. Там ворота, туда машины грузовые заезжали. А мы на этом асфальте играли в выбивного. А где ещё? Возле сараев, что во дворе, было место, но там песок, пылюка поднималась жуткая. Выбивной – игра динамичная, азартная невероятно.

Играется так. Черта проводится, тут один выбивающий становится, а метров через десять или чуть больше - другая черта, там другой выбивающий. Посерёдке бегают игроки. Выбивающий старается мячом попасть в любого игрока, а тот старается увернуться. Если попали – выходишь из игры, если мяч проскочил и его схватил другой выбивающий, тогда беги от него, пригибайся, уворачивайся, старайся не попасться под удар. Шум, смех, веселье творилось невероятное.

Опытные выбивальщики не по игроками били, а неожиданно верхом перебрасывали другому выбивальщику мяч, и игроки не успевали отбежать, и тогда одного точно тот подстреливал. И так до последнего игрока.

Тут начиналось самое сложное. Попасть в гущу легко, подстрелить мячиком одного, который юркий, ловкий и не хочет, чтобы его подстрелили, куда сложнее. Но в том самый интерес! Мы играли до пяти бросков. Если за пять не подбили последнего героя, он становился чемпионом, ему - почёт и уважуха от всего двора.

ВОЛЕЙБОЛ. За домом на лужайке мы играли в волейбол в кругу. А больше у нас негде было развернуться. А вот летом на пляже, когда подросли, там волейбол был основной забавой. Песочек, одежды почти никакой, падать не больно, выпрыгнуть можно высоко и ударить прицельно. А если в тебя пробили, надо принять мяч, отбить, накинуть под удар другому. Когда играли опытные игроки, мяч долго по кругу ходил, не опускался на землю.

ФУТБОЛ. Про это надо отдельно рассказывать. Это больше, чем игра. Футбол – принципиальная штука, когда играли двор на двор. Мы же не могли проиграть, девчонки-то наши сидят, смотрят. И те проигрывать не хотели, их девчонки за них пришли болеть. И тогда получалась битва, что называется, до последнего патрона. Бывало, что после игры падаешь в траву и подняться сил нету.

Футбольное поле было в школе, серьёзные игры мы там проводили. А во дворе мяч гоняли перед сараями и на лужайке за домом. Там нормально, травка, только одна беда. С одной стороны лужайки была стенка дома и кто-то обязательно мячом лупил со всей силы в стенку.

Мы старались не бить туда, чтобы не попадало, потому что знали - сейчас придёт дядя Петя, его комната была с этой стороны, а мы ему спать не давали, и будут крупные неприятности.

Но как ни старайся, азарт в игре всегда брал верх над осмотрительностью. Бах, бах! Дядя Петя не выходил, а выбегал из подъезда с шилом в руках, хватал мяч и протыкал его. И всё, игра заканчивалась. Надо было идти, клеить дырку. Так и делали, хотя там уже живого места не было, мячик несчастный весь в заплатках.

5.

Расскажу кратенько об играх без мяча, но не менее от того интересных.

ПУГОВКИ. На ровненькой площадке делается лунка – небольшая, лишь бы туда пуговка упала. Метров в трёх от лунки поводится черта. Игроки по очереди, не заступая за черту, бросают свою пуговку, целясь в лунку. Попал - молодец, будешь первый бить, не попал – жди , когда бросят пуговки другие игроки. Чья пуговица окажется ближе к лунке, тот начинает первый. Сперва щелчком бьёт свою пуговицу, стараясь попасть в лунку. Попал – забираешь свою пуговку, бьёшь любую другую, что ближе к лунке. Попал – пуговица твоя. Не попал – ход переходит к другому игроку. А пуговки все разные, большие и маленькие, иные так сильно красивучие. Бывало, приносил домой целую, горсть пуговиц. Бабуля хвалила, называла добытчиком.

БУЦ. Где-то эту игру называли «чика», но у нас во дворе только так – «буц». Может быть, название пошло от звука, когда свинцовый биток попадал в стопку монет на кону. Правила такие. Проводилась на земле черта, только надо ,чтобы утрамбованная была, твёрдая, не песок, она называлась кон.

На кон игроки ставили монеты, в зависимости от того, почём кон - по копейке, по трёнику, а то и по пятаку. Но то редко. Обычно кон был копеечный. Так и копейка тогда другой была. Стакан воды без газа за копейку дадут, коробку спичек. За три копейки воды нальют уже с сиропом! И я вам скажу, ничего вкуснее за всю жизнь так и не пил. С клубничным! С яблочным! Вода с газом, холодненькая, да ещё сиропчик - какое там пепси, какая фанта? Я вас умоляю!

В общем, играли, как правило, по копейке. Человек пять-шесть, не больше. Монетки ставили на кон решкой вверх. Игроки по очереди кидали свой биток с тем расчётом, чтобы попасть в кон. Это случалось, но редко. Как правило, биток перелетал через кон и падал рядом. Место падения отмечалось . Потом свой биток кидал другой. Чей биток упал ближе всех к кону, тот начинал первым.

Игрок бил битком по куче монеток, они подскакивали, крутились в воздухе и падали на землю. И все смотрели, какие из монеток перевернулась вверх орлом. Так по привычке завали оборотную сторону советских монет, у которых вместо орла на том месте был нарисован герб СССР. Если монетка перевернулась, игрок забирал её себе, бил следующую. Если она упала решкой, тогда право удара передавалось другому игроку. И всё!

Опытные игроки могли зараз весь кон сыграть. Но уж точно, второй, кто следом бьёт, своего не упустит. Неудачникам оставалось лишь надеяться, что в следующий раз им повезёт больше.

Биток в буце – особая вещь. У каждого был свой, самим изготовленный, под руку подогнанный. Не возбранялось брать чужой биток¸ если¸ конечно, тебе ещё дадут. Серьёзный пацан без своего битка, что невеста без приданного. Кому нужна такая? Штаны у тебя в дырках, ботинки каши просят – то ерунда, но биток для буца должен быть свой!

Как правило, битки отливали из свинца. Допускались металлические шайбы, но они сильно портили монеты, а потому - это как игроки договорятся – с шайбой металлической могли и не пустит, ибо сильно покоцанные монетки кассирши не принимали, и тогда какой интерес играть?

Свинец можно было достать на свалке, там были куски кабелей со свинцовой обмоткой. На свалке валялись негодные аккумуляторы. Их надо было грохнуть об асфальт, расколоть, оттуда добыть свинец. Потом его порубить и кусочки положить в старую кружку, а её поставить на костёр. Свинец плавится быстро. Лучше всего в тарелке или старом тазике из песка приготовить форму буца.

Опять же берём баночку от гуталина и вдавливаем. В эту круглую ямку заливаем расплавленный свинец. Потом напильничком обрабатываем неровности и заусенцы – вот тебе и буц. С первого раза может не получиться - тяжеловат, надо потоньше. Всё сначала. Расправляем негодный буц, заливаем в новую форму, но уже так, чтобы получилось потоньше. Раза два-три так сделаешь, буц будет в руке, как там и был.

Выходить из игры можно было в любой момент. Допустим, выиграл на мороженное, и хватит, нечего судьбу дразнить.

ЧИЖИК. Моя любимая игра . Да не только моя. В нашем дворе в чижика играли все до самозабвения. Игра предельно просто , но захватывает целиком, потому что в кажущейся простоте сокрыто то, что способно выделить из среды вроде бы одинаковых игроков самого ловкого, умелого, способного.

Чижик – это палочка, заострённая с двух сторон. Ещё будет нужна бита – тоже палка, а хоть доска, которой бьют чижика. Ещё нужен «дом» - круг или квадрат на земле. В этот «дом» кладут чижика и бьют его по одному концу битой. Чижик высоко подлетает и в этот момент его надо ударить, как можно сильнее, чтобы он отлетел как можно дальше.

Другой игрок, который «мается», старается поймать чижика, но это вряд ли, хотя бывает, что и повезёт. Но если не поймал, надо бежать за чижиком и оттуда, где поднял, кидать в дом. Не попал – игрок с того места бьёт опять и отбивает подальше. Но бывает, что попадают, тогда играть начинает тот, что маялся, а маяться начинает следующий.

За удар, если попал по чижику, начисляется два очка, за простой удар, если чижик просто отлетел, а игрок его битой не задел, полагается только очко. Играют до 21-го. Набирал «очко» - выходишь, будешь «маять» проигравшего.

Предпоследний игрок набирает «21», игра заканчивается. Кто не набрал, тот проиграл¸ его все остальные будут «маять».

«Майки» набиваются битой – чижик подбрасывается, его надо поймать битой, подбить, чтобы он опять подлетел, и так, пока не упадёт на землю. Бывало так, что начинали в «чижика» утром и заканчивали к обеду. Жрать охота, а как уйдёшь, когда самое интересное только началось.

Случалось, что чижик опытные мастера забивали на крышу дома. И надо туда лезть! Отговорок быть не может! Палочка маленькая, чуть побольше палка, круг на земле или квадрат – и всё! А игра такая, что никакие бродилки и стрелялки на компьютере рядом не встанут!

6.

Играть на деньги, конечно, интересно, но не скажу, что эти игры в нашем дворе были в приоритете. А вот прятки – это главная, наверное, игра, ибо тут все могут участвовать – от мала до велика. И что примечательно, для это игры ничего не нужно – ни мяча, ни буца, ни копеек хоть каких-нибудь – просто желание и умение быстро бегать и прятаться так, чтобы ищущий не нашёл.

Хотя долго сидеть, например, в подвале тоже не интересно, а потому надо так выскочить из укрытия, чтобы обогнать ищущего и первым прибежать к столбу или дереву, где тот жмурился, и сказать — «Пали, я!».

Кстати, потому у нас прятки чаще всего назывались жмурками. Сперва все становились в круг и считались, кому жмуриться. На золотом крыльце сидели: царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной - кем ты будешь такой? Говори поскорей, не задерживай добрых и честных людей!

Нас совершенно не волновало, что царь с царевичем и король с королевичем вряд ли могут сидеть на одном крыльце, да ещё золотом, рядом с сапожником и портным. Тут главное посчитать - кто вышел, кто остался. И так, пока не выйдет из круга предпоследний. А последний – жмурится.

Играли уже в сумерках, так интереснее. В самый разгар выходили матери и начинали кричать - «Колька, домой!», «Васька, иди сюда, а то уши оборву!». Но как уйти от любимой игры в самый разгар, когда ты готов уже сорваться и ринутся к столбу, чтобы радостно прокричать – «Пали, я!».

***

Вряд ли половину из того, во что мы играли в нашем дворе, я перечислил. Ещё была игра «царь горы», когда в песочницу привозили кучу нового песка. Это праздник! Каждый стремился залезть на кучу и крикнуть, что он «царь горы». Но другие тоже хотели быть царями, цепляли самозванца за ноги и скидывали вниз. Он нырял головой в песок, а в это время другого царя уже свергали с трона претенденты на это же место. Потрясающе интересная игра!

Ещё у нас пользовалась большим успехом у младших игра в «море волнуется раз, море волнуется два...». Ведущий кричал – «Море волнуется три. Самая страшная фигура на свете, замри!».

Надо было скорчить рожицу, сделать как-то руками так, чтобы изображённая фигура была самой страшной. Ведущий выбирал на свой собственный вкус победителя, сам становился на его место, и всё начиналось сначала.

Отдельно надо бы рассказать про игру в «Потерянное звено». Это целый квест, путешествие с массой приключений. Мы один раз дошли до Соломино, «потерялись» там и нас никто не нашёл. Вернулись во двор уже затемно и очень бурно праздновали победу .

Уже говорил где-то, тут повторю: нам очень повезло, что у нас в детстве не было телевизоров, компьютеров и мобильных телефонов. Зато у нас был родной двор, дружная компания и десятки самых разных, невероятно интересных игр. Мы были счастливы. Счастливы ли нынешние дети от того, что ничего кроме айфона своего в этой жизни не видят? Большой вопрос.

на снимках:

в футбол играли на дороге, а где же ещё;

пристенок;

классические классики;

игра "в ножичка";

выбивной;

редкий снимок - играют в чижика, здесь начались майки;

классики простые;

играют в чику или в буца;

несчастные дети 21 век.

У меня всё.

ИСТОРИЯ ОДНОЙ ПЕСНИ

1.
Было дело, занесла меня нелегкая в края далекие. От нас полторы тысячи верст, а дальше ехать вообще некуда, все дороги заканчиваются. Впрочем, там испокон без дорог обходились. Степь да степь кругом, местность ровненькая, куда глаза глядят, там и дорога. А глазу, кстати, зацепиться не за что.

Меня это жутко угнетало. Весной, конечно, красиво – тюльпаны цветут, разнотравье, но пейзаж всё равно чужой. Тоскливо мне было без речек наших, без леса, без лугов заливных, в сравнении с которыми степь тамошняя рядом не стоит по буйству красок. Короче, сижу, тоскую, иногда просто весь в печали.

Плюс народ специфический – калмыки называются. Очень своеобразный этнос, мать бы их за ногу! Чуть не отделились однажды, хотели свое государство сварганить, когда страна в начале 90-х сепаратизмом страдала сильно.

Я приехал к калмыкам чуть позже, но тема самостийности еще будоражила отдельные умы. Вы о чем, спрашиваю, ребята? Они чуть не криком кричат: это наша земля, здесь наши предки всегда жили! Ну, чудаки, честное слово.

Говорю им: пацаны, послушайте – вы только послушайте, как называются населенные пункты в степи, где люди живут с незапамятных времен, когда никаких калмыков тут в помине не было. А там, действительно, названия сел и хуторов, по степи разбросанных, что песня: Дивное, Приютное, Прелестное, Заветное, Садовое…И вы что, собираетесь это от России отделить? Они репу чешут, а потом выдают: а мы, говорят, переименуем, и всё будет по-нашему, по-калмыцки.

Ладно, говорю, переведи мне что-нибудь, например - Прелестное. Как это будет звучать по вашему? Молчание. И вдруг самый находчивый гортанным голосом выкрикивает что-то типа - «Кырдым-Мырдым». Представляете? Если по нашему, то прелестно вокруг, и, видимо, так оно и было, когда предки пришли в степи Прикаспия, а эти узкоглазые пришельцы предлагают из красоты неописуемой сделать полный «кырдым». И что ты вот им скажешь?

Я им на чисто русском прямым текстом рубанул: ребята, говорю, лично я очень толерантный, но не до такой степени! А кому не нравится в России – кыш отсель, держать не станем, да еще и поможем пинком под зад. Обиделись тогда на меня калмыки. Великодержавным шовинистом обозвали, и назавтра местному хану Кирсану докладную состряпали, что, мол, большой вред наношу дружбе народов и так далее.

Потом одного из доносчиков на воровстве поймали и посадили. Другой - в казино проиграл казенные деньги. Он деньги вернул в казну, дело замяли, а что с ним теперь стало, не знаю.

А я еще года два работал там, тоскуя непрерывно по холмам, полям и речкам нашим… Однажды, стоя возле самого большого в Европе хурула - так называется буддистская церковь – почувствовал, что песня о Белгороде прямо подкатывает к горлу. Сел поодаль на камушки и записал:

ПЕСНЯ О БЕЛГОРОДЕ
На чужбине порой хоть кричи,
От тоски не уйти некуда
Вижу пух тополиный в ночи,
Когда падает с неба звезда.

И когда на чужие соборы смотрю,
Что стоят у развилки дорог
Про себя я тихонько молитву творю –
Белый город, храни тебя Бог!

От Донца до Болховца вдоль Везелицы.
По над речкой туман белый стелется.
Наугад по знакомой тропинке иду,
Но я тропку ту сердцем найду.

Здесь прошло босоногое детство.
Не вернется, зови – не зови.
Никуда мне мой город не деться
От тебя, как от первой любви.

За года тебе лиха досталось сполна.
Пусть на знамени мало наград.
Воцарится вокруг на года тишина,
Если всех мы помянем солдат,

Что в смертельном бою за свободу твою
Путь свой ратный прошли до конца.
Отражается в водах седого Донца
Августовский победный салют.

От Кашар до Гриневки и Сокола –
Всё тут рядом, вокруг, да и около.
Всё родное до боли и близкое.
Как мне, город, любовь тебе высказать?

Где найти мне для песни такие слова,
Чтобы пелась в тиши не спеша?
Я согласен, что сердце России Москва,
А мой город – России душа.

По проспекту бреду я в ночи,
Дремлет Белый мой город в огнях.
Скорый поезд по рельсам стучит,
В даль далекую кличет меня.

В небесах на заре догорает звезда,
Дня грядущего светел пролог.
Город мой, я с тобой остаюсь навсегда.
Белый город, храни тебя Бог!

Крейда, Савино, Сумская и Вокзальная –
Здесь прошли мы школу жизни начальную
Здесь учили нас, малых, уму-разуму,
И уроки те усвоили сразу мы.

А потом от причала родимого
Нарезали винтом за кормой…
Потому до сих пор невредимые–
Есть куда нам вернуться домой.

Вот такая получилась песенка…Записал я на клочке бумаги продиктованные сердцем строки, утер мысленно сопли и пошел культурно и вежливо объяснять калмыкам, что самое главное в их общей исторической судьбе событие – вовсе не переселение из северных провинций Китая в степи по берегам Каспия и якобы присоединение к России, а именно добровольно вхождение кочевых племен ойратов-калмыков в состав России, причем, добровольное означает лишь то, что воля царя Петра на то была доброй.

После Калмыкии побывал на Алтае, где Миша Евдокимов, царствие ему небесное, захотел вдруг сделаться губернатором. Да, знаете ли, интересно стало, вот и полетел посмотреть - как сильно развито чувство юмора у алтайцев. Оказалось, ребята шуток совсем не понимают, и потому выбрали известного и весьма популярного юмориста губернатором весьма проблемного региона.

Потом заехал примерно с теми же целями на Ставрополье, в Волгоград, подскочил на пару недель в Подмосковье и Брянск. Пока мотался по стране, песня о Белгороде обрела музыкальное сопровождение, точнее сказать, слова как-то сами собой легли на нехитрую мелодию, что я по возвращении домой и продемонстрировал при помощи гитары замечательной певице, заслуженной артистке России Нине Гридчиной.

Нине песня понравилась, она только попросила убрать два последних куплета, где про Савино и Крейду. Сильно, говорит, длинная получается, зритель, мол, уснет и не станет слушать балладу до конца.

У меня есть некоторый опыт артистической деятельности, мне довелось одно время поработать в белгородской филармонии артистом разговорного жанра, а потому с исполнительницей спорить не стал, ибо сам знаю: на бумаге текст – это одно, а когда начинаешь вроде хорошие и в нужном месте стоящие в строке слова озвучивать в присутствии посторонних – совсем другой эффект получается. Без сожаления убрал два последних куплета, хотя считал, что теперь охваченным любовью будет не весь город, а только западная часть, потом заказал аранжировщику «минусовку» и очень скоро Нина включила песню о Белгороде в свое репертуар.

Песня вроде как полюбилась не только исполнительнице, но и зрителям. Гридчина часто пела её в концертах, местное радио-31 периодически запускало нашу общую работу в эфир.

Однажды, примерно в 2009 году, меня попросили на 5-августа поучаствовать в концерте, где Нина Гридчина исполняла песню о Белгороде. Организаторы мероприятия попросили представить артистку, а прежде сказать пару слов о том, как была песня написана, о чем думал автор, когда сочинял признание в любви родному городу. Почему-то я решил, что к предложению надо отнестись серьезно, и написал небольшую речь, где вспомнил молодость, детство, как раз ту пору, когда мы, пацаны босоногие, бегали по тропинке вдоль Везёлки на Райки – так назывался в те времена старый городской пляж, оборудованный в месте слияния Везёлки и Донца.

В назначенный час пришел в ЦМИ, где собрали со всего города детвору детсадовского возраста. В одном углу малыши кидали кольца на гвоздик, в другом – читали стихи, Нина Гридчина в фойе проводила конкурс песен. Всё было просто замечательно, я даже чуть не прослезился, что со мной случается почти всегда при виде маленьких детей, которые меня очаровывают совершенно, когда читают стихи или поют песенки.

Начался концерт. На ходу обрубив заготовленный текст до двух фраз, я вышел на сцену, поздравил деток и всех собравшихся с Днем города и пригласил на сцену Нину Гридчину. Она замечательно, как всегда, выступила, вернулась под аплодисменты за кулисы и стала меня душить: напиши еще что-нибудь, напиши немедленно, я уже не могу – мне эту песню сегодня еще три раза петь предстоит.

И это правда: на всех августовских концертах уже который год Нина пела песню о Белгороде, которая, как она сказала, стала её своеобразной визитной карточкой.
- Хорошие слова, запоминающаяся мелодия, песню любят зрители и принимают хорошо, но хочется еще чего-нибудь спеть про город. Вот бы написал ты что-то типа «Московских окон».

2.
Эх, легко сказать - «что-то типа»! «Окна» - это неподражаемо! Михаил Матусовский (слова) и Тихон Хренников (музыка) создали сообща то, что с полным основанием можно назвать шедевром, а лучше сказать, истинно народной песней.

А вообще, невероятно интересно, как народ выбирает песни для себя, как он их фильтрует, как точно вычисляет шлягеры-однодневки, безжалостно выбрасывая их за борт своего внимания, где они и погибают в день рождения, оставляя только то, что именно душа и поет. Народ на скрижалях памяти песнями пишет историю страны, правдивее которой нет.

Что бы не говорили про Стеньку Разина, якобы предводителя крестьянского восстания, бесстрашного героя-освободителя, чтобы о нем в учебниках истории не писали на потребу политической злобы дня, народ четко определил его место в истории. Оно на том самом челне, который выбежал из-за острова на стрежень, на простор речной волны, где атаман шайки с бригадой разбойников-подельщиков гулеванил после очередного набега, предварительно всю ночь провозившись с красавицей княжной, которую поутру и утопил под одобрительные возгласы товарищей. Всё! Вот он, весь тут, Стенька Разин, таким и останется в песенной памяти народа.

Правда, мы еще и про утес поем, который диким мохом оброс от подножья до самого края, но это, как правило, во второй части застолья, и тут вряд ли кто успевает добраться до десятого куплета, где А. Навроцкий, автор слов песни «Утес Стеньки Разина», упоминает его имя.

Впрочем, вы, уважаемые читатели, вольны сами дать любую интерпретацию любым вариантам. Я просто делюсь с вами своими личными ощущениями предмета нашего разговора, и не более того.

А например, про Емельку Пугачева народ вообще не захотел песню сложить. Или лучше сказать, не удостоил своим вниманием разбойника-рэкетира, несмотря на все его «подвиги». Может, где и есть какая-то, не знаю, не слыхал, но это не более чем на уровне местного фольклора, для регионального употребления.

История дореволюционной России написана прекрасными, ставшими поистине народными песнями - романсами. Мне приходилось сиживать за праздничным столом в самых разных компаниях, но не было еще такой, где бы не подхватили собравшиеся всем известные слова и мелодии. «День и ночь роняет сердце ласку…», «отцвели уж давно хризантемы в саду…», «не уходи, побудь со мною…» – и еще очень много просто замечательных песен осталось нам в наследство от века девятнадцатого, и они останутся с нами, уверен, навсегда.

И Бог с ним, что оно где-то местами, на мой сугубо испорченный взгляд, откровенно банально, где-то приторно-слащаво, а посему не соответствует вкусу прожженного циника, всё это мои личные трудности. Эти песни есть и будут. Многие из них, а точнее, все имеют своих авторов, но многие ли из нас вспомнят их имена? Да и какая народу разница, кто сложил и первый пропел хорошую песню для души?

А какие песни советского периода мы вспомним в ХХI веке? Вопрос интересный. Здесь можно спорить по каждой позиции, но уж точно знаю, что только не по поводу «Мадам Брошкиной », равно как и множества ей подобных бездарных извращений, издевательств над сутью песенной вообще.

Из второй половины века наверняка останутся с нами песни Высоцкого, Окуджавы, Галича, Визбора, Кима, возможно, еще Кукина, Клячкина, что-то от Розенбаума, что-то, конечно, и от Дольского.

Но есть ведь еще и мало кому известный Лобановский, который сочинил великолепные вещи - «Ночь притаилась за окном», «Очарована, околдована», «Осень катиться…» - их обязательно надо бы не забыть в веке нынешнем. И всё это, заметьте, песни авторские, личностные, рожденные в узком кругу друзей и для друзей исключительно созданные. И когда ты поешь их, то это не на публику, а для себя.

Как всё-таки интересно душа народная в эпоху застоя противилась повальному идеологическому оболваниванию, как она четко откликнулась на официальный отказ от понятия «личность», на примитивизм, выраженный в словах «народные массы», «весь советский народ единодушно, как один» и т.д. Ничего подобного! Авторские бардовские песни-протесты тому убедительное подтверждение. Лучшие из них и останутся в нашем репертуаре, пройдут с нами через годы и расстояния, и как совершенно точно сказано, на любой дороге и в стороне любой произвольную музыкально-словесную туфту наш народ петь не заставишь, а хорошая песня, которая для души, всегда была есть и будет надежной опорой русскому человеку в радости и печали.

Я бы только не хотел, чтобы вы здесь услыхали какую-то националистическую интонацию и воздели брови под самый чубчик: да что же это, мол, стряслось, если матерый космополит о национальном заговорил? А ничего не стряслось. Просто я считал и считаю, что если народ принял песню и поет её на своем родном, русском языке, так это уже русские слова и музыка, а не "ихние".

3.
Есть у меня один знакомый, Иван Иваныч, он - фольклорист и большой знаток данного вопроса. Мы ведем на протяжении десятилетий с ним нескончаемый спор, и он будет на сей счет, точно знаю, категорически возражать. Он же в элементарном порядке берет любую популярную в народе, а стало быть, ставшую, как я говорю, по самому определению народной, песню, а там музыка, как на грех, сплошь Фельцмана, Фрадкина, Цфасмана, Блантера, Дунаевского, Богословского, Шаинского, Саульского, Колмановского и так далее, и тому, практически, без исключения, подобное. Иван Иваныч засучивает рукава по локоть, раскладывает мелодию на составные части, хоть ту же «Катюшу», «Калинку», или «Раз, два, казачок»», неистово любимые всеми, где и раскладывать вроде нечего, и в обязательном порядке выковыривает заимствованный автором кусок из первоисточника, то есть или из "семь - сорок", или "хава-нагилы", или еще из чего-нибудь той же серии. В общем, куда не кинь - «на Дерибассовской открылася пивная». Ну и что, спрашиваю я? Иван Иваныч тут сильно сердится и традиционно обзывает меня продажным космополитом. Я же еще музыку Гершвина откровенно уважаю, при звуках джаза волнуюсь и не ровно дышу, и если честно, то мне совершенно без разницы национальность композитора. Как, впрочем, и художника, писателя, артиста, ученого, да и человека вообще. Если вы это называете космополитизмом, тогда ничего не поделаешь, я - убежденный космополит. Но зато меня уже никто в антисемитизме не заподозрит, когда я евреев долблю по полной программе, только не потому, что он просто еврей, а потому, что чушь, например, написал, хоть слова возьми, хоть музыку. И вообще, я считаю, что антисемитизм – это откровенное неуважение, прежде всего, своей национальности. Вот почему умные люди рекомендуют в среде махровых антисемитов где-то в первых рядах поискать замаскировавшегося под ярого русофила засланного мировым сионизмом казачка Мойшу Cрульевича, который ради святого дела и православие принял, и давно уже Михаилом Семенычем кличется, а занимается тем же - он зачинщик и вдохновитель всех черносотенных погромов, «дела врачей», глупейшей по форме и методам, а по результатам всякий раз строго обратной направленности, травли евреев. Неужели не понятно, что только им и на руку с ними борьба? Под лозунгом «Бей жидов, спасай Россию!» они эту Россию, считай, к рукам уже и прибрали. Только и слышишь по всем каналам: Абрамович, Рабинович…Утомляет, не буду скрывать. Лица одни и те же поднадоели. Что в политике, что на эстраде, если это для вас не всё равно. Так и хочется спросить: а остальные где? Олигархи, допустим, тенора, сатирики-юмористы? Иосиф Давидович, конечно, Кобзон, но далеко же не Шаляпин. Михаил Жванецкий – да, это очень сильно, в юмористике многие его монологи можно отнести к образцам жанра, но где же прочие мастера острой и одновременно очень изящной словесности, черт возьми! Кто сейчас вспомнит замечательного русского писателя-сатирика Евгения Дубровина? «Билет на балкон», «Грибы на асфальте», «Племянник гипнотизера», «В ожидании козы» – это всё на очень высоком уровне. И по юмору, и по литературе, а по литературе так и куда «круче» самого Жванецкого. Но где он, талантливый и остроумнейший бывший главный редактор «Крокодила»? Нету, свои сгрызли потихоньку, плюс известная российская «хворь», которая якобы по жизни положена всякому русскому писателю и поэту. Вот я вам и скажу: не две беды у нас, а одна – не то беда, что дороги плохие и дураков, действительно, много, а то, что в нашем, русском роду-племени, истинно талантливых людей как ни в каком другом, но при этом только мы, русские, так неистово давим и грызем друг друга, так люто ненавидим свои же таланты.
Где Николай Рубцов, Алексей Прасолов, Павел Мелехин? Первыми их назвал не потому, что считаю их первыми в русской поэзии – пусто это дело, творящих стихи по ранжиру выстраивать, даже с учетом попадания в хрестоматию, что еще ничего не значит – просто они, как сговорились, и один за одним ушли на тот свет, в кровь изодрав сердца свои на свете этом о черствость чиновничью, о зависть окружающей серости, о безразличие и равнодушие своих же. Вот где горе-то! А незабвенный друг мой, поэт Витя Мерзляков? Ему что, евреи ремень из штанов вынули и голову сунули в петлю? Да нет, свои… Свои достали парня, у которого любой стих возьми, так он всех их книжек разом стоит. Рифмоплеты бездарные, секретутки ответственные! И сидят же сейчас в креслах, правят бал. Пишут, понимаешь, издаются за казенный счет, завалили уже округу словесной шелухой не про картошку, так про гармошку… Вот я и говорю, что воинствующая серость – это и есть русофобия, если не хуже того. А у евреев всё наоборот. Вырвавшийся наверх в любой сфере деятельности какой-нибудь абрамович-рабинович соплеменника своего единокровного, хоть тот пусть и бездарен как пень, но за шнобель ухватит и любыми путями вытянет за собой из дерьма, из небытия, из провинции в столицу, поближе к теплу, к свету юпитеров. Причешут там, подкрасят, к логопеду сводят, чтоб все буквы более-менее по-нашему выговаривал, и уже вот он, кучерявенький, уже на трибуне красуется, с экрана воркует, голубок. Глядеть не на что, уши, порой, хоть затыкай – кривляется, не остановишь, с утра до вечера перед всеми микрофонами… Ладно, грустная это тема, оставим. Кабы польза делу была, я бы только про то и писал, не переставая. Да что толку…

4.

Раз уж о песнях речь зашла, к месту будет вспомнить главную нашу песню - государственный гимн. Лично я ничего не имею против нынешнего гимна на музыку Александрова, хотя мне кажется, что там очень слабое место, на которое ложатся слова «славься, Отечество, наше свободное». Как минимум на три «о» надо тянуть "отечество", и потом уже дыхания на «свободное» просто не хватает. Музыка Глинки, которая в начале лихих 90-х временно исполняла обязанности мелодической части государственного гимна, конечно, по краскам музыкальным богаче, сочнее, объемнее, но слова Михалкова-Регистана на ту музыку просто не ложились. Что не удивительно: крайне сложно – найти подходящие слова и втиснуть их в арию из «другой оперы». Да так, чтоб угодить всем – и правым, и левым, и старым, и новым, и русским, и нерусским, и ветеранам, и молодым, особенно, спортсменам, которые, оказывается, просто умоляли президента быстрее сочинить какой-нибудь гимн страны, поскольку им на пьедестале почета совершенно нечего было петь, а поэтому, мол, они и сдавали без боя во всех видах первые позиции представителям других государств, где с этим всё в порядке.

В результате, увы, «какой-нибудь» гимн и получился. И это при том, что очень большие творческие силы были брошены на святое дело. Даже Пугачева, помнится, на пару с Илюшей Резником свой вариант в комиссию закинули. А что? Очень веселая могла бы получится песенка - ах, Арлекино, Арлекино, трудно быть РСФСР, блин горелый, нерушимый, мал-помалу, но Союз!

Впрочем, дело тут не в мелодии и её нюансах, не в словах, которые к музыке Александрова буквально за уши притянул наш штатный гимнописец Сергей Михалков, а в откровенно имперской тональности проблемы. Но что поделаешь, если сейчас это востребовано российским обществом? Что, впрочем, не означает возврата к прошлому, реванша прокоммунистических сил, отката назад и т.д. В одну реку дважды не войдешь, хотя кому-то, может быть, и очень хочется. Коммунисты могут отдыхать, не о них речь.

Только вы обратите внимание вот на что: придя в Кремль, Путин перво-наперво восстановил мемориальную памятную доску Ю. В. Андропова на Лубянке. Полагаю, памятник Дзержинскому тоже вскоре появится на одноименной площади, как на курском вокзале появилась слова про Сталина, который наших отцов и дедов вдохновил в буквальном смысле слова лечь костьми в фундамент великой стройки коммунизма. Коммунизм так и не построили, а косточки «вдохновленных» на труд и на подвиги истлели давно…

А мы всё равно поём: «Союз нерушимый…навеки сплотила». И это после Чечни, после Грузии, после едва не разгоревшейся битвы на Тузле…Часть населения при первых словах нового-старого гимна вскакивает и начинает криком кричать про партию Ленина, которая к торжеству коммунизма ведет. Кто-то в официальной обстановке аккуратно произносит утвержденные указом новые слова, а про себя – все равно бормочет про «великий и могучий» с ударением именно на «могучий», но подавляющее большинство народа гимн не поёт и петь не станет. А может, я и ошибаюсь? Всё может быть: будущее виртуально, и любые варианты развития событий имеют ненулевую вероятность.

О том в песне народной поется. Вы только послушайте внимательно: вот кто-то с горочки спустился…Чувствуете? Виртуальность жития-бытия в чистом виде. Призрачно всё, неопределенно: кто-то, где-то, что-то, несет нелегкая кого-то…Забрезжило, в общем. А «кто» конкретно? Да черт его знает! Может конь в пальто, а может, и Фредди Крюгер по нам соскучился.

Пока трудно сказать, пока только варианты рассматриваем: «наверно, милый мой…идиот!». В смысле, идет. Так издали же не видать, правильно? Что оно там идёт? На лбу не написано, что у него всё в порядке с головой. А если «на нем защитна гимнастерка», так это еще ни о чем не говорит. Как, впрочем, и «погоны золотые». Хотя, конечно, погоны – уже куда ни шло, извините, не разглядели без очков. И плюс еще «красный орден на груди»? И «черный пояс» из-под полы выглядывает? Да вы что? Серьезно? Ну, тогда, товарищи, это же совсем другой вопрос! Что же вы нам голову тут морочите какой-то виртуальностью? Какие могут быть варианты, когда ясное дело: офицер!

Сразу по выправке видать. Видишь, идет? Ать-два, ать-два…. Но не генерал, потому что они пешком по горочкам не шляются. Значит, где-то в районе полковника-подполковника. А то вообще и не гимнастерка была, а кимоно называется. Понял? Запомни крепко: если в шортах – большой теннисист, а милый с горочки спускается исключительно на горных лыжах. Смотри, не перепутай! И чтобы не спрашивали потом - откуда, мол, взялся, зачем в наш колхоз приехал. А специально, чтоб нарушить ваш покой. Или наоборот – успокоить некоторых, не по чину разволновавшихся товарищей – «Ручку верни, а то мы к тебе доктора направим!».

5
Я никогда не даю женщинам обещание что-то сделать, если не уверен на 100 процентов, что хватит сил и умения выполнить обещанное, но тут на меня или нашло что-то, или, уж не знаю, что подействовало, но я дал Нине Гридчиной слово написать новую песню о Белгороде. И сразу же подумал: все равно не отвертеться - савинские ребята давно намекали, что я не прав, поскольку кашарских воспел, про гриневских и соколят упомянул, а про них, про цвет и гордость Белгорода, ни полусловом не обмолвился.
- Ты же наш, савинский! Ты чего, реально, не уважаешь?
- Ребята, вы что! Просто так вышло. Были в песне слова про Савино, про улицу Вокзальную, но по техническим причинам пришлось убрать. Не серчайте, при первой возможности сочиню что-нибудь и про Савино.
- Ты это брось! Нам что-нибудь не надо, ты от души напиши.
- Ладно, постараюсь…

Вот такой был разговор однажды с одним из савинских ребят, другом моим давнишним, с которым когда-то в горсад Гагарина на танцы бегали. Короче сказать, выбора у меня не осталось: друзьям детства песню пообещал, Нине Гридчиной слово дал – куда деваться? Одна только беда: если песни в душе нет, то «стараться» можно до посинения, ничего не получится.

— Окна, окна, ох уж эти окна, - крутилось в голове, когда я силой усадил себя за письменный стол и попытался решить поставленную задачу волевым путем. – Как же мне их замонтировать в строку?

Битый час просидел без всякого толка – в голове ворох мыслей разных, а всё не про то, что надо. Я бы за это время пару-тройку текстов сделал, фельетон бы написал, публицистику любую состряпал на целую полосу – без проблем! А песню, конечно, силой не возьмешь. Настрой нужен, другое состояние, да что угодно, но только не голая техника. Как в любви: нет чувства – натуральная порнуха, а если есть - совсем другое дело. Вышел на балкон покурить. Ночь уже, темно, горящие окна соседнего дома яркими пятнами выделяются на темном, будто проталины весной.

- А почему бы нет? – мысленно сказал сам себе. - Как весенние проталины окна яркие горят…Ну-ка, ну-ка…Новостройки встали в ряд, как весенние проталины…
- А зачем новостройки?
- Да как зачем! Примета дня - кругом они, и большей частью на окраинах…
- Кстати, окраины с проталинами в одной строфе легко встанут.
- И что дальше?
- А что было на окраинах до того?
- Грязь была непролазная…
- Да нет, погоди! Домик маленький со ставенками, двор, улица детства, короче, родина малая, даже не так – маленькая родина, меньше уже не бывает.
- Думай дальше, думай, вроде должно нарисоваться…

Так вот и нарисовалась новая песня о Белгороде. Точнее сказать, продолжение первой. Мы там западную часть города – Кашары, Гриневка, Сокол – обняли одной рукой, теперь охватили с востока. И то правда: разве одной рукой обнимешь, что дорого и сердцу мило? Песню посвятил Нине Гридчиной. Она для неё и написана. Там потому и сны девичьи упоминаются , и сантименты местами просматриваются. Ну и ладно, что сделано – то сделано. Песня записана на студии Радио-31, она уже звучит в эфире.

БЕЛГОРОДСКИЕ ОКРАИНЫ

Посвящается Нине Гридчиной

Белгородские окраины,
вы надежный мой причал -
Старый город, Крейда, Савино.
Часто вижу по ночам

домик наш, на окнах ставенки,
палисадник у ворот.
На крыльце хлопочет маменька,
всё домой меня зовет.

Здесь росли мы, планы строили.
Здесь девичьи снились сны.
Мы мечтали стать героями -
лишь бы не было войны.

У реки под старой ивою
повстречались мы с тобой.
Ты была такой красивою,
моя первая любовь!

Уж дорог немало пройдено.
Лет и бед не сосчитать.
Моя маленькая родина,
разреши тебя обнять.

Старый кот на солнце жмурится,
тополиный пух летит.
Приюти, родная улица
после долгого пути.

За окном заря колышется.
Звонко ходики стучат.
Нежный голос мамин слышится –
учит маленьких внучат:

чтоб сидели смирно рядышком -
на дворе опять гроза.
Пахнут мамины оладушки.
По щеке скользит слеза…

Белгородские окраины.
Новостройки встали в ряд.
Как весенние проталины
окна яркие горят.

Белгородские окраины –
отчий дом, родной порог!
Старый город, Крейда, Савино,
Я молю – храни вас Бог!

август-октябрь 2009 года

ПРЯМОЕ ПОПАДАНИЕ

В Кривом Роге я присягу принимал. Нас после военной кафедры в Харьковском универе, где мы вроде бы за три года теоретически подковались и усвоили, как стрелять из зенитной пушки, привезли в артиллеристский полк, расквартированный в Кривом Роге . Поселили в палатках за городом в чистом поле. Мы где-то с неделю пожили там, постреляли из автоматов, приняли присягу и отправились на полигон в Бердянск на берег Азовского моря.
Криворожский полк имел на полигоне постоянный лагерь, нас разместили уже в капитальных палатках, в полевом лагере имелась оборудованная столовая и даже клуб, где крутили кино иногда. И плац был для строевой подготовки. А почти на самом берегу - склады с пушками, радиолокационными станциями и тягачами, чтобы это всё тащить. Доводилось тот склад охранять, когда в наряд посылали.
Всё, как положено - стой, кто идёт, пароль, отзыв. Разводящий меняет смену караула, ты заступаешь на пост, дождёшься, пока все свалят подальше, достаёшь флягу, прикладываешься смачно и служба начинает казаться\не такой уж скучной.
Дело в том, что полигон был неподалёку от села Новопетровка, что в окрестностях Бердянска. Там километров пять, может, шесть-семь, но молодому и сильному организму это , максимум, двадцать минут хорошего хода. В крайней хате жила славная тётя Варя, мы у неё брали самогон. Так себе, не первач, да и разбавленный сильно. Но если по чуть-чуть, то весь день в хорошем настроении. И в карауле на посту намного веселее.
У зенитчиков не взвод, а батарея. Это шесть орудий, на каждом орудии пять человек - наводчики по углу и азимуту, установщик скорости и дальности, заряжающий и командир орудия. Итого в батарее тридцать человек личного состава при пушках. Да плюс в радиолокационной станции СОН-9 два человека, плюс специальный человек на дизеле, который обеспечивает электропитание пушкам при работе со станцией наведения. И плюс - командир батареи. Нас на военке как раз учили ими быть.
Мне нравилось там всё. Так случилось по жизни, что я вырос в бараке, где ни отопления, ни туалета, ни газа, а потому не понимал, что такое трудности жизни. Койка есть, кормят нормально, рядом тёплое море - ребята, это же натуральный курорт. Походили по плацу, печатая шаг кирзовым сапогом, песни попели с огоньком и задором - нормально. На пушке потренировались, а то ведь скоро на стрельбы ехать - нормально! В чём проблемы?
Бедолага Бэра, так мы его звали, в кровь растёр ногу. Приличный мальчик из культурной еврейской семьи никогда не ходил в кирзовых сапогах и не умел портянки наматывать. Не довелось! Лично ему показывал - Бэра, гляди сюда! - ставишь так, потом так, в натяжку давай, чтобы без морщин и не грудилось в сапоге. Всё расскажешь, покажешь а он - намотает, как зря, и конечно ноги в кровь.
С вечера как-то объявили, что ночью будет дальний марш-бросок, идём дня на два. Бросок - так бросок, эка невидаль. Бэра с час собирался, укладывал вещь-мешок - бритву взял, зубную пасту, запасные трусы и шахматы. Он сильно играл в шахматы, был вроде перворазрядником, а то и кандидатом в мастера. С шахматам никогда не расставался. Поэтому, если на два дня бежим, то , конечно, как без них?
По тревоге нас подняли часа в четыре. "Батарея, подъём!" - заорал дневальный над самым ухом, потому что над ухом специально и орал. Шутник был. Никола из Черновцов, по кличке Букуль. Хороший парень! Петь любил, песен много знал, и замучивал меня иногда - ту ему на гитаре подыграй, эту. До отбоя, бывало, сидим и поём.
Мы быстро оделись, выскочили на улицу, где едва солнышко начало сквозь туман к земле пробиваться, только построились, как тут же команда - бегом, марш! И побежали. Впереди наш боевой майор Лебедь, командир двух курсантских батарей, мы следом за ним.
Бежим довольно резво. Нам, пацанам, майор казался стариком древним, ему было почти под сорок . Он в Египет воевал, защищал арабов от евреев во время Шестидневной войны. Из пушки нашей лично сбил американский Фантом. Вернулся с орденом Боевого Красного Знамени. Мы его обожали!
Ночью кто-то по очереди бежал в Новопетровку, оттуда нес фляги с разбавленным самогоном. Там у всех были фляги, воду нам строго-настрого велели пить только кипячёную, только из своей фляги. В тех краях чуть не каждый год – то холера, то дизентерия массовая. В общем, берегли нас – баклажки выдали, бак с кипячёной водой был всегда полный.
Майор Лебедь, конечно, знал, что кое у кого во флягах не вода. Подходит, как само собой:
- Курсант Бабин, дайте мне водички попить, а то я свою флягу забыл в офицерской комнате.
А у самого она висит на поясе.
- Товарищ майор, - показываю на флягу пальцем, но слышу:
- Отставить! Приказ командира выполняется бегом!
- Товарищ майор, я не успел из бака налить, налил из крана, не кипячёная она.Как бы чего не вышло.
- Вот и хорошо! Я сам кипячёную страсть как не люблю, никакого вкуса в ней.
Даю флягу, а что делать? Майор прикладывается, чуть не всю одним духом выпивает, возвращает со словами:
- А говорил, что не кипячёная! Очень даже кипячёная у тебя водичка, - крякнул, вытер усы. - Продолжайте несение службы, курсант.
И пошёл, насвистывая какую-то песенку.
В общем, майор впереди, мы за ним, среди нас Бэра. Все слышим - грюк-грюк, грюк-грюк - это шахматы у него в вещмешке тарахтят. И бритва там, и трусы запасные – грюк да грюк.
Майор командует - стой, привал!
Подходит, строго спрашивает:
- Откуда слышен шум? Кто гремит костями на марше?
- Товарищ майор! Это курсант Бэра взял с собой шахматы, они тарахтят.
- Зачем? – майор был крайне удивлён. – Как он на бегу сделает рокировку и куда пойдёт конём?
Майор Лебедь обладал отменным чувством юмора. Он в Египте скомандовал «батарея, к бою», а у арабов как раз случился намаз. Они пушки побросали, коврики расстелили и начали молиться. А Фантомы летят. Майор сам зарядил, поставил азимут, сел на место наводчика по углу, а там как раз педаль «огонь» .Навёл и сбил вражеский самолёт. Но при этом, конечно, сильно расстроился и кого-то из арабов пристрелил за невыполнение приказа. Был скандал, арабы требовали выдачи, майора ночью тайком вывезли в аэропорт и отправили в Союз. На груди орден боевой, а голова седая сплошь. Годов ему было тогда, в 67-м, чуть больше тридцати пяти.
После слов майора Лебедя о рокировке и ходе конём на бегу, мы начали падать от смеха, кто где. Но повеселиться наш командир нам не дал:
- Батарея, становись! - Бэре отдал отдельный приказ. –Засунь в коробку с шахматами трусы, не будут так тарахтеть. Батарея, за мной!
Через месяц нас повезли на полигон, мы там стреляли настоящими снарядами по настоящим целям, хотя и фанерным был танк, и вместо самолёта летел огромный конус. Но какая разница! Танк двигался по специальным рельсам, «конус» летел за самолётом на длинном тросе, и во всё это надо попасть. Мы попали. В полку отметили курсантскую подготовку, а это значит, и наших командиров отметили, ибо всему этому они научили нас.
Потом был госэкзамен, а потом нам всем присвоили звания лейтенантов. Приехали мы в Кривой Рог рядовыми курсантами, уехали оттуда офицерами Советской Армии.
Вчера российская армия разбомбила Карачуновскую дамбу и насосную станцию на реке Ингулец. Вода хлынула вниз по течению со скоростью 100 кубометров в секунду. Кривой Рог затопило. Не весь пока. Два района. Пишут, что исчезла вода в кранах, где-то замкнуло и потух свет. Дело движется к катастрофе. Клоун Зеленский пообещал России отомстить.
Мстить будет не он, а те, кто им управляет. Но мстить будут обязательно. Выбор у нацистов большой – может быть, нашу дамбу на водохранилище попытаются взорвать, может быть, прицелятся по Воронежской или Курской АЭС . У нас есть, что бомбить.
Опять обстреляли Красный Хутор в Белгородском районе, подожгли АЗС под Нехотеевкой, что на самой границе¸ ударили по Шелаево в Валуйском районе.А только что обстреляли Валуйки. Вывели из строя подстанцию, в городе нет света.
Но это не для мести – жертв нет, разрушения мизерные. Так нацисты пытаются запугивают мирных жителей, вызвать массовую панику, бегство из приграничных районов. Да и не только приграничных.
Американцы сейчас предоставят Киеву ракеты большой дальности. Этими они могут бить хоть откуда. Простыми ракетами и ствольной артиллерией способны достать территорию России прямой наводкой, ибо стоят в Купянске, Волчанске, могут под самую границу подъехать со стороны Харькова.
Эх, блин! Нет на вас, укрофашистские уроды, майора Лебедя, царствие небесное. Героический был зенитчик. Гвардеец! Он нас научил стрелять из пушки и попадать научил, куда надо. Но мы уже старые стали, в запасе глубоком. Одна надежда на наших бойцов в российской армии. Там хорошие ребята, понимают, как стрелять! Из Чёрного моря пульнули, попали в трансформатор на ТЭЦ -5 в Харькове. Но что примечательно, туда именно и целились!
Поэтому никакой паники, у нас есть, кому нас защитить. Если взорвали дамбу под Кривым Рогом и затопили город, это значит, решения на самом верху приняты. Теперь надо только сосредоточиться и двигаться к победе. У нас нет другого пути.

ПЛЯШИ, ЯЩИК ПУСТОЙ

Раньше говорили - пляши, тебе письмо. Сейчас ящик почтовый открыл, он пустой, и ты пляшешь. Писем нет! Слава Богу! А потому, что пишут только ГИБДД, приставы и налоговая. И всё! И потому радостно, когда пусто.

Такие времена настали!
В магазине раз в 15 минут объявляют, что если обнаружили бесхозный чемодан или мешок между рядами , то бегите из магазина бегом, но крикните по пути охраннику в дверях, чтобы он тоже успел убежать.
В школе на вахте сидит спецназ. С боку глянуть - колония для малолетник преступников. Изнутри посмотришь- надо спецназу выдать ещё по пистолету и хотя бы один пулемёт.

Тем, кто уже давно живёт грустно, тем, кто недавно, страшно.
На рынке у всех продавцов высшее образование. На трусах, на колготках, в обувном - по одному диплому, как минимум, у некоторых даже по два. Настоящих. Причём, учились оба раза платно.
А вчера - в газете писали - в одном районе нашли крупного чиновника, большой пост занимал, у которого диплом кандидата наук поддельный. Купил в Москве в переходе. Там всё можно купить - кандидата, доктора, даже члена-корреспондента.

Время такое! Сплошные фейки кругом - нормы правила, скрепы. И что интересно, скрепы не скрепляют, правила не выправляют Так оно и идёт, зигзагом.

Но мы условились этот зигзаг называть путеводным. Так условились. Это как женская грудь. Она может быть обнажена как угодно, но пока соски не видны, вырез считается декольте. А как только сосок показался, так сразу эротика и 18 плюс. И уже надо заклеивать полосой и писать по диагонали "цензоред" , хотя сегодня любой 12 плюс тебе про секс такое расскажет, что оставшиеся три волосика дыбом встанут. Хотя бы они, и то радость.

Шутка была смешная во времена стародавние:
- Откройте! Вам телеграмма! - и в дверь глухо застучали прикладами.

Сейчас самое страшное, когда пищит домофон, а ты точно никого не ждёшь. Друзей уже нет, да и не могу друзья заявиться без звонка. Дети с внуками уехали в отпуск. Пенсия приходит на счёт в онлайн-банке. Все штрафы сейчас в Госуслугах Кто звонит в домофон? Зачем? Что делать? Может, лучше притвориться, что дома нет? Может, спросить, вам кого надо? Но если спросишь, значит, ты дома? Что делать? Кому набирать - 01, 02, 03 или сразу 112?

Время другое. Кто постарше, те просто махнули рукой и живут в своё удовольствие. Как раки отшельники, которые надёжно защищены раковиной и оттуда наблюдают за несчастной молодежью.

Вот уж кому не позавидуешь нынче, так им. Им же ещё всё надо - учиться, жениться, развестись, опять жениться и опять уйти к другой, которая намного хуже первых двух. И надо платить кругом элементы, и надо опять искать работу, потому что начальник тупица и не понимает, какое счастье он выгоняет пинком под зад.

Бедная молодежь! У них из-за компьютеров не было детства, у них из-за бесконечного сидения в соцсетях вряд ли будет старость. И они не будут плясать перед пустым ящиком, потому что они никогда не плясали, получив настоящее письмо,ибо им никто никогда не писал.

ПЕРВЫЙ УЧИТЕЛЬ
Учитель всегда первый, остальные только преподаватели. Учитель всегда с большой буквы, ибо это не слово, а имя. Учитель – это не профессия, а миссия. Поэтому Христа, Будду, Магомета называли Учителями, а все, кто за ними шли и внимали каждому слову, звались учениками.
Учитель – это тот, кто учит не предметам, а уму-разуму, что не одно и то же. Ум – это знания, разум – умение ими пользоваться. Потому дураком называют того, у кого нет ума, а бестолковым - кто уму ладу дать не может .
Сейчас скажут, что опять старик брюзжать начал, всё ему нынче не так, а раньше, мол, и трава была зеленее и девки красивее. Ребята, не обижайтесь, но так оно и есть. Только сюда ещё добавлю, что раньше были Учителя, теперь остались одни педагоги.
Судьба была ко мне благосклонна и даровала встречу с настоящими Учителями, коим обязан всем, что есть во мне хорошего, если только оно есть. Хотя чего там кокетничать - есть хорошее, и не мало, скажу о том без ложной скромности. Что-то от предков с генами перепало - слух, чувство ритма, прыгучесть, способность быстро запоминать тексты и в уме держать ход решения сложных задач. Но способности сами по себе роли не имеют, если им не дать толчок и направление. Способности – это сосуд, но его надо наполнить содержанием.
С низким земным поклоном всегда вспоминаю своих Учителей, кто мне открыл красоту мира и научил в этом мире быть самим собой.
Учитель танцев, Юрий Иосифович Меняйлов. Он не танцевать учил, это самое простое. Ковырялочка, присядка, разножка, хлопушка – это буквы, их освоил сразу. А как из букв составить слово, чтобы сказать людям какие-то важные вещи? Про любовь к Родине, про силу духа народного, про то, что удаль молодецкая удержу не знает. Вот этому учил Юрий Иосифович.
Мне довелось танцевать русский танец в Берлине, во дворе дома на Унтер-ден-Линден, неподалёку от Бранденбургских ворот. Старая немка смотрела на танец и плакала. Как мне потом рассказал наш руководитель, а он спросил у неё, что случилось, она плакала от того, что поняла, почему немцы проиграли войну русским.
Тот танец, что научил меня танцевать Юрий Иосифович, это не движения¸ там они очень простые, а сам дух русский. А вот это сложно. Оказывается, в простые движения надо всю душу вкладывать. Тогда старые немки будут плакать, а наши люди - хлопать и радоваться.
Учитель музыки, Михаил Иванович Шаповалов. Нот всего семь, просто октавы разные. В нотной записи написано¸ какую нотку каким пальцем надо прижать, называется аппликатура. И что? Вот они, ноты, вот тебе пальцы, все расписано – играй! Играет человек, вроде правильно нажимает клавиши, а музыки нет! А где она спрятана? Между клавиш! Между нот!
Михаил Иванович! Сидит оркестр, играем что-то, он стучит дирижёрской палочкой по пюпитру, все смолкают, а он смотрит на тебя и говорит – фа-диез! И всем - будьте внимательны, с третьей цифры сразу на вторую вольту.
Это фантастика! При нём нельзя было лажануть, сфальшивить, с надеждой на то, что сойдёт и так, никто не услышит, не заметит. Учитель музыки слышал всё и не давал халтурить. С той поры у меня бесконечно трепетное отношение к нотам, к этим маленьким чёрненьким точечкам с хвостиками, которые способны хранить музыку и дарить её людям, если ты способен не только прочесть тайные знаки, но и прочувствовать, что в них сокрыто.
Перед очередным экзаменом играю Михаилу Ивановичу довольно сложное произведение, он внимательно слушает. Не единой помарки, всё в темпе, где надо, там форте, где пьяно – там пьяно. Закончил, сижу, молчу. Михаил Иванович сидит, молчит. Спрашивает:
- Что сам скажешь?
- Да как бы нормально…
- Да, именно – как бы! Ты сыграл, чтобы отстали, ты не музыку играл, а нажимал клавиши, как написано. Всё правильно, помарок нет. Но и музыки у тебя нет.
Глубоко в душу мне запали те слова. Признаюсь, не сразу весь смысл их понял, но понял, постиг, и потом, множество раз поминал мысленно с великой благодарностью Учителю музыки. Великий Учитель, Михаил Иванович!
Играл я Штрауса, «Сказки Венского леса». Переложение для аккордеона, четыре части, всё просто, а назавтра уже концерт. Играю уверенно, мне мелодия нравится – всё отлично. И вдруг понимаю, что напрочь забыл вторую часть. Вот горе-то!
В музыке интересно. Там есть память пальцев. Если пальцы запомнили, то хоть десять, хоть двадцать лет пройдёт – садишься и играешь, пальцы сами по клавишам бегают. Но и мелодия, основная тема должна в ухе звучать. Тогда нет вопросов – на любом инструменте ты, как на коне. Это, конечно, не сразу. Пальцы должны запомнить мелодию, да с вариациями, с переборами. Но тут у меня пальцы не понимали, где Штраус, где что. Только что выучил вещь, второй раз играл без нот. И - забыл!
Но что удивительно – продолжаю играть! Вроде так, как надо, но Михаил Иванович глаза открыл и даже вперёд подался. Смотрит на меня строго и внимательно. А я вовсю наяриваю, чтобы быстрее к третьей части перейти.
- Стоп! – сказал Михаил Иванович. – Ты что играешь?
- Так это…Штрауса вроде…
- Вот именно, что вроде, - Михаил Иванович встал, подошёл ко мне. – Интересно, что сказал бы Штраус, услышав такое прочтение. Нет уж, давай по нотам.
Он вдруг погладил по голове и подошёл к окну. У меня отлегло – ну, думал, сейчас всыплет за самовольство, по полной. А он не ругал! Даже слова не сказал осуждающего.
Только много лет спустя я понял, что Учитель музыки разрешил мне играть музыку, которая есть внутри, он разрешил мне импровизировать. Отругал бы, накричал, дал по рукам - и всё, пальцы бы боялись играть то, что звучит в душе. Земной за это поклон Учителю музыки! Помнить буду до последнего вздоха…
Первая учительница, Галина Васильевна. Меня некому было проводить в первый класс, пошёл сам. Прихожу – смотрю, стоят ребята нарядные, многие с цветами. Решил, что мне сюда. Пристроился крайним, стою. Подходит тётечка, спрашивает фамилию. Называюсь, она мне – ты не туда встал, мальчик, перейди в свой класс. А где мой?
И тут меня за руку взяла другая тётечка, приставила к другим ребятам. Это и оказался мой класс, с которым десять лет отучился, а с некоторыми одноклассниками по сей день знаемся и дружим. А сдружила нас всех Галина Васильевна, наша первая Учительница, которая, как тогда говорили, вторая мать. Сегодня учителя оказывают образовательные услуги, потому никто не может быть ни второй, ни сто двадцать второй матерью. Матери любят детей, а не оказывают услуги по кормлению, вытиранию попки, укладыванию на другой бочок, когда на этом уже бока отлежал.
Была линейка во дворе, нас, первачков, поздравили, какая-то девочка позвонила в колокольчик и мы пошли по классам. Старая школа №5. Её уже нет, давно снесли. Она была на том месте, где сейчас ВГТРК «Белгород».
В классе опять кто-то прочитал стихотворение, какие-то дяди и тёти что-то сказали и нас всех отпустили по домам. Я сильно, помню, расстроился, что всё так быстро закончилось. Подошёл к Галине Васильевне и спросил: а когда будем учиться? Она весело рассмеялась!
Много раз потом, уже лет сорок спустя, поминала мне тот случай. Старенькая уже, совсем седая, вставала с дивана трудом, а смеялась так же звонко.
- Ты помнишь, как ты спросил, когда будем учиться?
- Да, помню.
- Я тридцать пять лет отработала в школе, больше никто и никогда мне такого вопроса не задавал Первого сентября, в первый свой школьный день.
- А я тогда, Галина Васильевна, правда, сильно расстроился. Очень хотел в школу, ждал с нетерпением, пришёл - а тут какой-то утренник, как в детсаду, занятий нет.
- Ты знаешь, я сразу поняла, что этот ученик пришёл в школу за знаниями. И не ошиблась! Теперь, когда уж взрослый и точно знаю, что не зазнаешься, скажу: ты был моим лучшим учеником.
- Спасибо, Галина Васильевна!
Взял старую, дряблую, иссушенную руку с чёрными пигментными пятнами и надутыми венами и поцеловал:
– Вы были не учительницей, вы для нас были Учителем с самой большой буквы. Спасибо вам от всех нас. Уверен, будь сейчас здесь мои одноклассники, ваши ученики, они бы встали на колени и повторяли, как молитву – спасибо, спасибо, спасибо…
Вскоре Галина Васильевна умерла. Мне сказали о том уж много месяцев спустя. Дочка похоронила матушку где-то за городом, вроде подкопали к родным. Где – не знаю. Мы с дочкой не общаемся. Галина Васильевна жаловалась в последние годы на неё, обижалась за то, что житья она ей не даёт. Слышать было горько и обидно. А чем поможешь? Любить не заставишь. Любовь – не услуга, которую дочь матери обязана оказывать до конца её дней. Грустно это…
Учитель жизни, Нина Лукинична Ткаченко. От неё доброта исходила, как тепло от печки – естественно, всё время, потому что внутри дрова горят, они нагревают сперва печку, а уже потом тепло вокруг само распространяется. Кто те дрова в душу человеческую подкладывает? Это не известно. Наверное, Господь, более некому.
Нина Лукинична часто появлялась в школе. Уж не помню, почему - может быть, от шефов, может, от райкома партии курировала образование. Она занимала какие-то должности, никогда в это особо не вникал.
В моём классе костяк составляла нищета, беднота, безотцовщина. Но костяк этот тон задавал во всей школе, на нём вся самодеятельность держалась, спорт, да и по разным предметным олимпиадам мы за школу бились тоже. С первого класса нас повели в Дом пионеров, он только что открылся, и определили в танцевальный кружок. К третьему классу мы уже довольно сносно танцевали. В 1964 году меня наградили путёвкой во Всероссийский пионерлагерь «Орлёнок», он тогда только что открылся, и оттуда я привёз «золотую медаль» за победу в конкурсе танцев.
Нина Лукинична, помню это хорошо, радовалась тому больше, чем кто-либо. В том же году собрала у себя дома нас, всю голытьбу, и устроила нам Новый год. Чудно было! В первый раз увидел у людей дома ёлку ряженную. У меня в семье никогда не ставили, у нас просто негде было. В комнатёнке на 9 квадратов не помещалось ничего. Бабуля как-то прилаживала в углу еловую ветку, украшала бусиками, вешала пару игрушек, посыпала конфетти – красиво! Мне очень нравилась наша «ёлка».
А тут была большая, стояла на полу и до самого потолка. Вся в бусах, игрушках – как в школе! И мы под ёлкой ползаем, ищем подарки. Каждому был приготовлен. В бумажечку завёрнутый, ленточкой перевязанный и с бантиком. Это мне сильно запало в душу.
Мы с улицы пришли, мы – ей никто и звать никак, а всем нам Нина Лукинична приготовила подарки. За что? Почему? Не мог тогда этого понять. Только потом понял, что доброта душевная или есть, или её нету. Если есть, тогда она распространяется, как тепло от печки.
На другое лето Нина Лукинична собрала всех нас, оборванцев и разбойников таких, что только глаз да глаз, и повела в пеший поход.
Одна! Нас человек пятнадцать, минимум. Один другого, как говорят, краше. А идти задумали в Борисовку, в заповедник «Лес на Ворскле» . Пешком!
И пошли. До Болховца на автобусе доехали, а потом в горку поднялись и двинули пёхом по дороге. Тогда ещё асфальта там не было, грунтовка.
Мне в кайф! С дедушкой Ваней лет с шести я пешим ходом всю округу исходил. Он печки ладил по окрестным деревням, брал частенько меня с собой. Мне тогда одна была забота – сдерживать шаг, чтобы от коллектива не отрываться.
Большие Кульбаки мы точно прошли, уже поднялись наверх. Примерно где-то под Томаровкой некоторые путешественники стали ныть, говорить, что устали, дальше не пойдут, ибо это невозможно и т. д. . Что ты с ними сделаешь?
Тут машина какая-то едет. Нина Лукинична помахала рукой, грузовичок остановился. Мы забрались в кузов и поехали с ветерком. Как раз до Борисовки грузовичок ехал, повезло нам. На углу нас высадил. В угловом доме, как к центру заворачивать, был местный Дом пионеров, там мы и расположились на ночлег. Кто-то в помещении пристроился, а мы с пацанами палатку поставили на улице – поход же! – и там вырубились на свежем воздухе так, что нас поутру еле подняли.
На другой день пошли в заповедник, а потом на речку. Нина Лукинична попросила меня залезть в воду, проверить берег. Гордости моей предела не было. Все на берегу, а я там хожу, как главный, проверяю, можно ли купаться. Можно! Нина Лукинична разрешила всем залезать в воду.
Вспоминаю о том и думаю: она что - ничего не боялась? Где спасатель специальный с кругом, медпункт с аптечкой, два санитара и три воспитателя по краям? Дети же! Нету! Нина Лукинична с нами одна, да уже и в годах была, а мы сами себе в воде барахтаемся. Как рискнула?
Только потому, что любила нас и доверяла нам. Оказывается, это важно. Некоторые думают, что воспитывать надо ремнём, запретом и окриком. Нам несказанно повезло – нас воспитывали Любовью.
Так случилось, что потом я некоторое время жил в семье Нины Лукиничны. Она ко мне относилась, как к внуку. Её дочка, тётя Рита, меня за сына считала. С внуками Нины Лукиничны , Мишей и Максимом, дружил всё время. А с Максимкой Барановым, кузнецом нашим знаменитым и отменным мастером на все руки, мы по сей день знаемся, встречаемся и рады тому.
Нина Лукинична первая узнала, что я поступил в Харьковский университет на мехмат и очень тем была довольна. Она первая мне позвонила и сказала, что у меня родился сын.
Из дома в последний путь выносил Нину Лукиничну из квартиры во двор вместе с другими ребятами, крепко держа край простыни, чтобы не выскользнул из рук. Она и так грузная была, а тут водянка, как в народе рак называли, добавила веса. Простынь впилась, рука посинела. Но бросить нельзя и перехватить невозможно. Терпи! Ноша очень дорогая, грех потревожить покой чужого формально человека, ставшего будто родным.
Учитель! Это призвание и крест тяжкий. Брак строителя - стенка трещину даст, крыша протечёт. И что? Починили, поправили, продолжаем там жить. Брак наших мастеров по изготовлению ботинок и какой-нибудь верхней одежды вообще ерунда. Мы в нём всю жизнь ходили и даже не знали какое-то время, что может быть иначе.
Если кто-то еду изготавливает и допустил брак, это хуже. Носить гадость можно, есть дерьмо опасно. Но тоже, как правило, не смертельно. Два пальца в рот, и ты свободен от чьих-то промахов в работе.
Брак учителей несравнимо опаснее. Он не сразу проявляется, а много лет спустя. Гитлер тоже в школу ходил, кстати, был примерным и прилежным. Чикатило учился в той же советской школе, ему что-то говорили, чему-то учили. Все злодеи были детьми , все негодяи выходили когда-то к доске и отвечали на вопросы. Только тот учитель ответы ученика слушал ухом, а Учитель настоящий слушает сердцем. В этом разница.
День Учителя. Это для нас праздник, а у них он каждый день и начинается задолго до звонка на урок. Низкий поклон вам, наши Учители!

СЕРДЦУ НЕ ПРИКАЖЕШЬ
Старожилы поминают нынче Витю Белова, коему сегодня стукнуло бы 85 годков. Он из промежуточного поколения. В войну пацаном малым был, в "сыны полка" не годился, а потому ветеранские спецпайки его стороной обошли, таким не положено . Но "военные" ребята тоже не промах! Они себе всё-таки выбили звание "дети войны" и всё получили. Это про тех, кто родился в 1928-1945 годах. Им и пайки дают, и проезд бесплатный, и льготы по коммуналке и други платежам. Молодцы! Кто родился в 46-м - отойди в сторону, не путайся под ногами, кукиш тебе с маслом, а не поддержка государства.Всё правильно! Какое же он "военное дитё", если с дуру на свет явился в 46-м?
Уж не говоря о пятидесятниках, кто в этот мир пришёл не в сороковых роковых, а позже. Они в бараках всю жизнь прожили, коммуналках, в холоде и голоде без всяких удобств. Но ничего не положено! Так и говорят: отвали! Или раньше надо было рожаться, или вообще не являться на свет, где такие никому не нужны. Но это потом. Витя Белов по возрасту "дитём" был , но по факту до льгот не дотянул, помер раньше.
Мы с ним познакомились в писательской организации, где в начале 80-х работал в Бюро пропаганды худлитературы у знаменитого Пальваля, а Белов как раз в 82-м году стал членом "союза писателей". Тогда единственного на всю огромную страну, и было даже дикостью думать, что может быть иначе.
На одном общем собрании, куда дозволялось прийти литературному активу, как нас тогда называли, я вдруг взял слово и брякнул невпопад про то, что молодые писатели должны организовать своё литературное отделение и жить отдельно от ветеранов, которые хорошо помнят прошлое , но ничего не видят в будущем. Меня одёрнули, лишили слова и посмотрели, как на "врага народа". Чуть позже на литературном семинаре читал свои басни и сатирические рассказы, один старик проснулся и сказал - что вы его слушаете, если тут ещё вчера сажать надо было за антисоветчину?
И вот с этим " багажом" пришёл работать в Бюро пропаганды уполномоченным по организации выступлений писателей перед трудящимися массами. Тогда писательской организацией руководил Игорь Чернухин, он меня позвал в Бюро. Иначе на порог бы Пальваль не пустил. Он из комсомольских работников, а тех партия вымуштровала так, что они тень собственную могли признать агентом западных спецслужб.
Но мы с Валентином Пальвалем потом подружились. Хороший был парень! Он мне доверил некоторые тайны в этом деле - как заморочить голову местным чиновникам, чтобы взять своё, не отдав при этом почти ничего. Именно от него узнал, как выбивать деньги из несговорчивых председателей колхозов, как "давить" на местных партийных чиновников, которые о себе "много понимают" .
Основной задачей Бюро пропаганды была организация "Дней советской литературы" в сельских районах области. Это Пальваль придумал составить годовой план "ДЛ" и утвердить его на уровне обкома партии. И всё! Приезжаешь с планом в район, а документ подписан третьим секретарём ОК КПСС и печать стоит - хоть снимайте последние штаны, но писатели к вам приедут всё равно. Выступление писателя стоило 15 рублей, литактиву за тоже самое платили 8 рублей.
В группе, как правило, было два "члена" с корочками и один приблудный литературный активист. Часто ездил и так - три "члена", а я с ними уже довеском. Итого получалось 53 рубля за одну встречу. Минимальная зарплата в те годы была 60 руб/мес. В день мы накручивали, как минимум, три встречи. Итого за день официальный писатель зарабатывал за 5-10 минут 45 рублей. Работали в районе неделю, в итоге писатель увозил 225-240 рублей, причём, чистыми, налоги платили тот же "трудовой коллектив" . Согласитесь, не плохо!
Вот почему в писатели рвались изо всех сил, ибо это приравнивалось к дворянскому сословию. Квартиры машины вне очереди, приписаны все к обкомовскому буфету, под праздники пайки получали. И в больнице к "члену писателей" другой подход, ибо только что из обкома звонили и просили "уделить внимание".
Валентин Пальваль надо отдать должное, поставил систему выбивания денег из колхозов на твёрдую организационную основу. Сколько раз. помню, председатели колхозов, когда подходил к ним послне встречи за подписью под договором, где деньги обозначены, вздыхали и скребли макушку пятернёй:
- Да где же я денег возьму! Мы на картотеке, у нас миллион долга!
- Да вы только подпишите, деньги с вас никто брать прямо сейчас не будет!
И это правда. Бюро пропаганды выставляло колхозу-миллионеру платёжное требование инкассо, и как только на счёт колхоза приходили какие-то деньги,указанная в платёжке сумма тут же автоматически списывалась и перечислялись на счёт Бюро пропаганды.
В Бюро удавалось неплохо зарабатывать. Зарплата упал-намоченного, как тогда говорили острые на язык, была мизерной, в районе 70 рублей, но не менее сотни в месяц привозил из районов за выступления, а то и много более того.
Один раз раскрутил " Дни советского юмора" в одном из районов. Пригласил юмористов из Ленинграда, там тогда сильные кадры собрались. В районе мы здорово повеселились. Привёз в Бюро документы - всё в порядке, все подписи и печати, но за один день вышло так, что у меня и моей бригады было 10 выступлений. Фантастика! Собрали комиссию, решили меня выводить "на чистую водку" , ибо ни на что другое те алкаши вывести не могли. Пришёл Пальваль и сказал:
- Перестаньте, здесь всё верно, так и было, этот может, - показал на меня и махнул рукой, закругляйтесь, мол.
С Витей Беловым мы поехали, помнится, в Ивнянский район. Это был мой первый самостоятельный выезд. Два раза ездил с Пальвалем, набирался опыта. Потом он сказал - езжай сам, всё получится.
Первым делом по приезде в район Витя Белов напился до поросячьего визга, что с ним тогда случалось нередко. Пока он был ещё при памяти,
сказал, что у нас первая встреча на ферме в 7 утра, машина за нами придёт в половине седьмого. Витя сказал: не учи меня жить,сосунок, занимайся своими делами! И тут же вырубился.
К счастью, меня поселили в другой комнате, но и там был слышен лошадиный храп. Ночтю, как выяснилось, Витя добавил и привести его в чувства я не мог. да и куда везти такого Поехал сам, сказал, что писатель срочно приболел, просил извинения, но встречу мы проведём всё равно. Первый раз сам вышел к людям и всё, конечно, провалил, ибо это невероятно трудно - выти к людям и быть им интересным хоть чем-нибудь. Но одно дело в зале, где концерт, куда специально зрители пришли, и совсем другое - на ферме в "красном уголке" , куда только что пришли люди после работы в адских условиях, и это ещё мягко говоря. Завалил встречу. Что-то читал, про что-то говорил, рассказывал про белгородских писателей но видать было. что это никому не интересно.
Витя Белов к вечеру малость оклемался, с горем пополам мы доработали неделю. Приехали домой, я накатал на Витю докладную и подал официально Пальвалю. Тот передал Чернухину, Витю разбирали на закрытом собрании. С той поры я стал для него врагом №1.
Мне было плевать на Витю и на его ко мне отношение. Мы с ним были, как параллельные, никогда и нигде не пересекались. Вскоре ушёл из Бюро пропаганды, подался в журналистику. Сперва работал в "Белгородской правде" , а потом организовал газету " Наш Белгород" , так и пошло.
Витя Белов на моём пути никогда более не встречался, что всегда вызывало одну лишь радость, ибо ничего гнуснее не знавал.
Это Витя Белов угробил Виктора Мерзлякова. Тот работал в Бюро пропаганды и в командировке выпил маленько. Белов его за это уволил прямо там же. Мерзляков сильно расстроился, вернулся в Белгород и вскоре повесился. При жизни Белова ненавидел его за то, что довёл друга моего, Витю Мерзлякова до самоубийства, и после смерти не будет ему моего прощения за эту подлость. И тут уж так - не принуждайте и не обессудьте, сердцу не прикажешь.