НЕПОДЪЁМНОЕ СЧАСТЬЕ (Ч.3)
10.
Макар Фомич еще со школы терпеть ненавидел, когда все на него смотрят и он что-то вроде бы должен сказать. Учительница ставила его у доски и говорила:
- Подними глаза, а то дырку в полу продырявишь! Ты людям в глаза смотри, всем классу скажи, почему ты разбил окно в коридоре?
Да почему! Да потому, что Сашка дал хороший пас, и он пробил, но неудачно, а мочалка тяжелая. И много ли стеклу надо, если правильно попасть? Причем, весь класс о том знает, все болели на игре, пятеро играли. Бились за выход в финал чемпионата школы по футмочалу. Принципиальный матч с «бэшниками». И они выиграли бы, если бы не это хлипкое стекло.
И тут аналогично. Что ты скажешь «этим» людям, когда они всё знают и сами это всё сотворили?
Хоть вон того взять, который в вышиванке с бородавкой на носу – он украинцев травил, гнобил, к стенке ставил пачками, как никто другой. Он лично у Сталина просил добавки, потому что разнарядку по расстрелам выполнили и даже перевыполнили, а только в азарт вошли. Ему Сталин резолюцию на прошение наложил: «Уймись, дурак!».
Лысый с бородавкой этого маленького грузина, перед которым весь мир трепетал, ненавидел всей душой, точней, гнилой душонкой, всеми фибрами желал ему смерти. Он перед Хозяином на коленях стоял, унижался, плакал, весь в соплях умолял Всемогущего простить ему его страшные грехи, а то сына молил пощадить, который человека застрелил.
Да хоть Берию возьмите. Великий серый кардинал, вся репрессивная машина под ним, а самого убрали, как лоха последнего. Пришли домой и застрелили. Обедал, пишут, харчо кушал. Прямо в харчо и рухнул мордой. Потом уже придумали версию, что всё по закону - якобы в подвале, якобы даже приговор зачитали. Чушь!
Да там вся свора шакалья, верхушка тогдашняя, один другого стоили. Они отравили Сталина? Да запросто, но это не принципиально. «Боржоми», мол, ему подали с ядом. Нет! Сталин сам себя убил, создав систему, построенную на страхе, корысти, зависти и ненависти. Он отравил Ленина, его отравила сама система, Лениным задуманная и доведенная Сталиным до совершенства. Это должно было однажды рухнуть и это рухнуло. Вот почему на Украине теперь национальный герой Бандера, пособник фашистов.
- Товарищ говорит обидные слова, - промолвил вдруг Сталин, - но говорит правду, что самое обидное. Сперва отравили, а потом Лаврэнтий еще и придушил. Чтобы наверняка. Кстати, где он?
- Здесь я, Коба, где же мне быть? Но не наговаривай лишнего. Душил Никита. Мы стояли рядом. За сына он тебе отомстил.
- Которого ты зачем-то расстрелял без моего приказа? Я же простил его, помиловал. Он случайно убил человека, не по злому умыслу. Пьяные они были.
- Для того и расстрелял, чтобы Никита тебя задушил. А я бы его потом к стенке поставил и лично бы шлёпнул с большим удовольствием. Но зато ты бы остался, Коба, в мавзолее, рядом с Ильичом, а вы с ним вместе – жили бы вечно в сердцах миллионов, как путеводные звёзды для всего советского народа. Памятники стояли бы кругом, как символы веры и устремленности. И мы под знаменем Ленина-Сталина достигли бы невиданных побед на всех фронтах. Да что говорить – мы войну с фашистами под этим знаменем выиграли, которую по всем понятиям должны были проиграть. Ты же помнишь первые дни, Коба? Даже я, признаюсь, тогда испугался, хотя страха ни до, ни после никогда не испытывал.
Председатель собрания Герасим хотел было опять постучать костями по графину, дабы напомнить о повестке дня и просить присутствующих придерживаться регламента. Но графина не было, да и докладчик, благих вестей разносчик Гавриил, его остановил:
- Погодите, не мешайте им, милейший Герасим! Пусть поговорят. Для того же мы, собственно, и собрались.
11.
Сталин посмотрел на Берию тем самым долгим и тяжёлым взглядом, который приводил в ужас маршалов, генералов и адмиралов, членов Политбюро, не говоря уже о партийных чинах низшего ранга, коим выпадала судьба стоят перед великим вождём и отвечать на его вопросы о причинах провалов, поражений и разного рода неудач.
- Я испугался? Да, я испугался, но раньше, в 37-м, когда ты мне принёс письмо того маленького негодяя, который публично отказался от отца.
- Отец его был арестован и зачислен нами во враги народа, которым он, по сути, и был. Вор, спекулянт, мошенник. Но мальчик подал пример сотням и тысячам других детей. Мы поддержали это движение отречения. Мы рвали с прошлым, чтобы устремиться в будущее. Разве я был не прав? Ты же одобрил эту идею. Без твоей воли в стране даже мухи не жужжали и летать не смели.
- Да, одобрил, но испугался. Люди, которые отрекаются от отцов своих, так же легко отрекутся и от Отечества. Война была на пороге. Кто пойдёт воевать за эту страну? За эту власть. Как звали того ублюдка, забыл?
- Его звали Корнелий…
Сталин замолчал. Все замолчали. И пока они молчат, мы отступим немножко от сюжета и поговорим о важных вещах.
Родился Корнелий, сын Аристарха Цукермана, в тот момент, когда пьяные матросы на «Авроре» чисто для прикола саданули холостым по Зимнему. Это потом, спустя много лет, он стал ровесником революции, а поначалу, когда даже большевики называли октябрьскую заваруху в Питере переворотом, никто и не помышлял привязывать свой день рождения к пьяной выходке распоясавшейся черни.
Первые пять лет жизни маленького Корнелия протекали в сплошном блаженстве. Папа его владел на паях небольшой пекарней, предприятие процветало, в доме царили достаток и покой. И уверенность в завтрашнем дне, потому что на всякий случай в загашнике было припасено некоторое количество благородных металлов. Будущее единственного наследника всех состояний не вызывало у родителей сомнений. Но человек предполагает, а судьба, как известно, располагает, не взирая на родословную, счет в банке, и тому подобные штучки. Кто же мог тогда подумать, что вскоре осиротеет юный Корнелий на некоторое время, что суровая действительность заставит его самостоятельно искать и находить единственное решение в кроссворде событий, что безоблачным останется только прошлое, а будущее покроется плотным туманом подстерегающей на каждом шагу неизвестности. Но это будет чуть позже, а пока все идет своим чередом.
На седьмом году жизни Корнелия укусила собака. Даже и не собака, а какая-то приблудная шавка – глянуть не на что. И не укусила вовсе – лизнуть хотела мальчонку, который сидел на лавочке и уплетал за обе щеки домашнюю колбасу. Просто животное, не жравшее которые сутки, одурело от запаха, от одного вида продукта, а больше оттого, что неделю уже грызло какие-то несъедобные ошметки, ибо ассортимент окрестных помоек был крайне скуден. Собачка подползла к скамейке, завиляла хвостом, встала на задние лапы, собрав последние силы, и сделала то, что всегда делают собаки, когда хотят продемонстрировать человеку признательность, покорность и полную зависимость от него: тявкнула жалобно, и попыталась лизнуть розовую пацанячью коленку.
Корнелий заорал благим матом. То ли с перепуга, то ли от жадности, но кричал так, что можно было подумать, будто его самого уже доедают. Собака поджала хвост, скукожилась вся, оцепенело глядела на маленького человека, извергающего из набитой пищей пасти странные и страшные звуки.
Папа укушенного мальчика, к несчастью, находился дома. Он выскочил во двор, мгновенно оценил обстановку, схватил парализованную собачку за лапы и со всей силы трахнул об угол песочницы. Когда начали трещать черепные кости, собака очнулась от оцепенения, но было поздно. «А может, так оно и лучше», - подумала псинка и издохла.
Этот случай произвел сильное впечатление на юного Корнелия . Во-первых, он убедился, что в окружающей действительности есть слабые, а есть сильные существа, и что лучше быть сильным. Во-вторых, понял: сила человека не в ногах или руках, а в голосе, и чем громче, чем увереннее твой голос, тем больший эффект это производит. И, в-третьих, что, может быть, самое главное, Корнелий Аристархович сделал из всего этого для себя магистральный вывод на всю жизнь: прав остается тот, кто остается, а не тот, кто с проломленным черепком уходит в небытие.
12.
Через положенное время часы истории отбили где-то тридцать семь-восемь роковых ударов. Качнулся в последний раз и замер маятник жизни, настало затишье мысли духа и воли человеческой. В одну из таких тихих и теплых ночей пришли за папой Корнелия. Тот уж давно сдал свою пекарню государству рабочих и крестьян, давно заделался простым советским служащим в заготконторе по рыбам ценных пород, но, видимо темное нэпмановское прошлое папаши бдительным товарищам в компетентных органах покоя не давало.
Двое в штатских костюмах, ладно сидевших на пришедших с учетом портупеи и кобуры под пиджаком, зашли в квартиру и попросили не шуметь. Обыск в двух из десяти, оставшихся после уплотнения, комнатах ничего не дал. На всякий случай приподняли паркет – тоже пусто. Больше всех это разочаровало почему-то маму Корнелия:
- Сволочь проклятая! – кричала она на невозмутимого папу. – Шоб ты сдох, шлимазл! Нищими нас оставляешь, побираться по миру пойдем!
- Заткнись, падла! – ласково сказал папа бьющейся в истерике маме. - Я скоро вернусь. А ты - береги себя. Впрочем, черт с тобой. Сынок, иди сюда…
Папа подозвал к себе единственного наследника, который был больше удивлен, чем напуган происходящим.
– Иди ко мне, мой мальчик, - погладил сына по кучерявой головке обреченный отец. - Ты же слушаешься своего папу? Вот и умница, и молодец. Ты слушайся, и слушай, что я тебе скажу: я скоро вернусь. Будь хорошим, береги себя. А больше себя, сын мой, береги вот это, - папа с благоговением указал на бронзовый бюст божка с грузинскими чертами. – Это самое дорогое, что у нас осталось. Очень дорогое, дороже и быть не может. Да хранят вас боги наши, я скоро приду…
Однако, пришел папа не скоро – только в пятьдесят третьем или чуть позже, когда вышел вдруг указ о помиловании всех уголовников и рецидивистов. Папа Корнелия Аристарховича, вообще-то, был аферистом, но выпустили тогда всех – казнокрадов, бандитов, убийц , воров, а заодно и аферистов всех калибров и мастей. Политических начали освобождать чуть позже, не о них сейчас разговор.
Однажды в кабинет Корнелия, теперь уже Аристарховича, а он в это время занимал хоть и маленький, но отдельный, с медной табличкой на двери кабинет, вошел незнакомый мужчина с усталым лицом.
- Вы по какому вопросу, товарищ? – спросил Корнелий Аристархович , не поднимая головы от бумаг. Он узнал вошедшего, но надеялся, что тот не узнает его.
- Я тебя долго искал, - сказал вошедший, - но я нашел тебя, сын мой, только мне сдается, ты не рад встрече?
Еще бы радоваться! Корнелий Аристархович все сделал, чтобы вычеркнуть из паспорта графу «происхождение», а тут - родственник ближайший объявился. Как снег на голову, и в тот самый момент, когда ему было по зарез необходимо кристально чистое прошлое, без сучков и задоринок по всем статьям. Вот-вот должно решиться очередное назначение с продвижением на следующую ступень, запятнанный папа тут весьма некстати.
13.
Корнелий Аристархович упорно не глядел на посетителя, но понимал: отмолчаться не удастся.
- Я слушаю вас, товарищ, – тихо сказал Корнелий Аристархович и удивился своему голосу: он дрожал.
- Я бы с большим удовольствием тебя удавил, сынок, но не могу, - экс-папа мельком глянул на дверь. – Ладно, слушай внимательно, товарищ Двуеполов. Кстати, ты получше фамилию не мог подобрать? Права была мать твоя: родовая травма когда-нибудь скажется. Вот и результат: идиот в натуральную величину.
- Вы забываетесь! – взвизгнул Корнелий Аристархович.
- Цыть, гнида! – тихонько сказал посетитель. – Я тебе обратно говорю: слушай сюда внимательно. То, что ты мамашу свою в тюрьму заправил, это я тебе прощаю. Черт с ней – одной дурой на свете меньше стало. То, что ты меня, гадёныш, предал, отца своего, это я тебе тоже прощаю. Но с одним условием: верни бюстик вождя и мы в расчете. Ты все понял, сынок?
Корнелий Аристархович молчал. Не потому, что ему нечего было сказать – воспоминания, тщательно зарытые в организме на предельную глубину, вдруг отрыгнулись и мешали ему сосредоточиться.
Мама тогда долго кричала визгливым истошным криком: «Сволочь! Мерзавец! Ни копейки не оставил, на панель мне идти, да?!». Корнелий не утешал мать: он как-то враз повзрослел и уже по серьезному, по взрослому тщательно обдумывал будущую жизнь. Перво-наперво утвердился в мысли: среди разных вещей на ярмарке бытия жизнь человеческая идет по полушке за штуку, а то и того не дадут. Но лучше быть продавцом, чем товаром. А там, глядишь, и в покупатели можно прорваться, имея определенный капитал.
На следующий день Корнелий принес в редакцию местной газеты письмо, два тетрадных листочка, исписанных еще неуверенным юношеским почерком. Литературный сотрудник газеты Сеня Аистов пробежал глазами по первым строчкам, почему-то ойкнул и глянул на Корнелия , как на нечто диковинное.
- Ты что написал, мальчик? – спросил Сеня и протянул обратно листочки. - Ты это забери, слушай, и уходи отсюда, понял? Иди, мальчик, а то я тебе морду набью.
С этого момента Сеня мог все бросить, отправляться в сортир и повеситься на брючном ремне, что, собственно, он сделает чуть позже на этапе в лагерь, распустив на ленты домотканую рубаху. Но откуда было знать тогда романтику Сене с его верой в идеалы, что этот мальчик – не простой мальчик, а основатель нового массового движения отречения от ближайших родственников, которые долго и умело скрывались под личинами порядочных людей, но советская власть уверенной рукой сорвала маску приспособленцев с замаскировавшихся предателей. И письмо, которое принес в газету Корнелий, было вовсе не письмо, а заявление для печати: «Я отрекаюсь от своего отца, врага народа, изменника делу революции, свернувшего с истинного пути, по которому нас ведет великий и мудрый учитель и вождь, дорогой товарищ Иосиф Виссарионович Сталин».
Корнелий на всякий случай шагнул к двери, но не испугался:
- Почему же вы не хотите это напечатать? – спросил он раскрасневшегося от волнения Сеню. – Если там ошибки, я исправлю, перепишу…
- Пиши! – закричал Сеня. – Здесь пиши, своей рукой, - он усадил юного корреспондента за стол, дал ему бумагу и карандаш. - Пиши, иуда: «Я продал своего отца, поднял руку на самое святое, а посему прошу в моей смерти никого не винить».
Так и случилось: в смерти Семена Аистова винить абсолютно некого – счеты с жизнью он свел самостоятельно.
(Продолжение следует )